Яблоня и вяз

предательство.

      «Времени не так много, чтобы тянуть», — сказал Артур, а Дима не собирался противиться. Уже на следующий день он стоит у ограды больницы, и у него еще есть возможность развернуться и пойти назад, заставить себя забыть, больше не оборачиваться — но все же он не сбежит. Дима не такой, как его мать, и проблему он встретит лицом к лицу, постаравшись ее решить.       Юноша до сих пор не представляет, чего ждет от этой встречи. Что мать встретит его ласково, отстраненно, зло? Проснулось ли в ней раскаянье или она ничуть не жалеет о случившемся? Даже на предсмертном одре не попыталась его разыскать — может, Артуру вообще ее уламывать пришлось, хотя ему-то куда столько мороки? Сильно ли она изменилась, как оказалась в таком состоянии, почему при побеге не оставила ни единой вещи? На каждый из роя вопросов Дима делает шаг, и этих шагов так много, что они приводят сплошным ковром к больнице. На пороге, теснимый проходящими мимо людьми, ждет Артур; он, вроде бы, волнуется, и от Димы того не скрывает — сам Дима, наоборот, полон мрачной решимости, смотрит угрюмо из-под нависших бровей, губы плотно сжаты. Сейчас бы любой ребенок его испугался, почуяв под размашистым черным контуром зреющую грозу.       — Спасибо, что пришел, — говорит Артур вместо приветствия.       — Как будто это тебе надо, — Дима глухо замечает. — Опять благодаришь без причины.       За стеклами очков давится мерцание.       — Не все причины открыты и ясны, — размеренно, как напев, произносит учитель и отступает в сторону. — Готов?       — Не знаю. К такому вообще можно быть готовым?       — Думаю, нет. — Артур со ступени порога опускает ладонь, зарывается в волосы Димы и слегка ерошит. И на морозе пальцы у него теплые. Он такой упрямый, хотя ошибочно представляется хрупким; заглядывая в глаза Артура, Дима понимает: тот все вытерпеть сможет, любое испытание примет без единого слова, любую боль выдержит без пререканий. В отличие от него у Димы есть хоть какой-то предел, иначе он Саньке нос бы не разбил, Артур же — идеал самообладания, контролирует свои манеры отточено и властно. Не понять, о чем думает по-настоящему, что чувствует, на что рассчитывает. Искренна его поддержка или все это напускное, как долг преподавателя, ответственного за покалеченную уже-не-детскую душу. Дима попросту не может его понять — неужели совсем не подходит?       Им как посетителям выдают халаты. Дима расстегивает куртку на ходу; он двигается нервно, насупившись и лопатки сведя, но не заставляет себя улыбаться; Артур того и не просит. Они в одном ритме, и странно, но от присутствия Артура становится легче, словно страшная чернота не способна подступиться. Как бы Дима ни был растерян и встревожен, стоит этому мужчине рядом появиться — внимание непреклонно обращается на него. Возможно, из всего человечества Волков его бы заметил, выловил бы из океана людей, не пропустил бы в толпе. В потоке одинаковых запахов, перебивающих друг друга, наконец-то нашелся неповторимый истинный.       В больнице мало больных, но много врачей. На двоих посторонних они не смотрят, погруженные в свои рабочие будни — носятся с папками и распечатками, переговариваются, отдыхают в перерывах между нагрузками. Артур приводит к нужной палате, хоть и приходится обратиться за помощью к медсестрам — и впрямь у учителя форма топографического кретинизма, сложно ему ориентироваться. Дима держится чуть позади, прямой его взгляд направлен на левое плечо спутника, скрытое халатом. Так заботливо с его стороны, хах, с подопечным аж до палаты идти. Поддержка во плоти.       Ему наверняка понадобилось время, чтобы маму отыскать, но о своих планах он ни разу не обмолвился, да и вел себя естественно. Неизлечимое лицемерие; он мог бы рассказать, но не стал. Дима не заслуживает его доверия, его открытости? Это вполне объяснимо. Артур слишком привык быть один. Даже ради другого стараясь, он полагается лишь на себя. К чему такие жертвы? Будто оно того стоит.       — Я подожду здесь, — сообщает Артур и кладет ладонь на плечо Димы, крепко сжимает на миг. Юноша бросает на него короткий пристальный взгляд и освобождается. Вокруг него реальность, но в нее все еще трудно поверить. Когда они стоят уже у самых дверей, иллюзия сна немного отступает — отогнанная рукой учителя. Дима делает завершающий шаг и оказывается внутри.       Он сразу смотрит на человека в постели — единственного в помещении, которое Дима не разглядывает. Вокруг светлый день, но по пятам Волкова преследует ночь. Сумерки сгущаются близ исхудавшего от болезни лица напротив, запавшие усталые глаза, короткие черные локоны подчеркивают бледность. Когда Дима останавливается в ногах койки, веки подрагивают и поднимаются. Она узнает его моментально, широко распахивает глаза.       «Мама».       Дима молча взирает на нее. Он совсем не похож на того улыбчивого солнечного мальчишку, которого Виктория оставляла когда-то. За прошедшие годы из пацаненка он вырос в парня — выше, крепче, шире в плечах, а глаза — не озера, а омуты, не сверкающие сапфиры, а угрюмый гранит. Он повзрослел, стал злее, тяжелее, он совсем не счастливый юноша, он вполне уже мужчина — на предательницу смотрит преданный, но не говорит ей ни слова.       — Дима, — протягивает мама немного сипло, пытается улыбнуться, и улыбка разбивается об острые скалы. — Ты так вырос...       Он не отвечает. Тонкие брови женщины изломом выдают неуверенность, она бы встала, если бы смогла. Белый с черным, не с алым, но алый все равно застилает пространство, как рябистая вуаль.       — Тебе уже восемнадцать, да? Настоящий мужчина. Отец, наверно, гордится...       — Прекрати, — обрывает ее Дима. Слабые попытки матери вести себя естественно проваливаются, как ниточка над пропастью. Взгляд у нее очень темный, а лицо бледное уже не только от болезни. В нормальном физически состоянии она, должно быть, выглядит лучше, почти счастливой. По слогам, каждым пронзая свинцовую атмосферу, Дима проговаривает: — Ты хоть что-нибудь знаешь?       Виктория растеряна.       — Артур Андреевич... он говорил, что я могу тебя не узнать, — ее лепетание даже слышать противно. — Но я ведь сразу узнала. Я ведь твоя мама...       — Какая из тебя мать?! — против воли он повышает голос. — Нихуя ты мне не мать! Ты вообще в курсе, что натворила?!       Его потряхивает. Женщина в больничной койке совсем робеет, губы ее дрожат.       — Пойми, — торопливо говорит она, — я не могла больше с ним находиться. Из-за того, что случилось с тобой, я так на него зла! А потом, знаешь, встретила другого мужчину, он предложил тебя отсудить, но...       — ...но ты поджала хвост. — Все чернее и чернее его голос, ни намека на вопль. Он не его отец, не станет орать и сходить с ума. — Зачем сын, если можно забыть про него, верно? Тупо исчезнуть. Ничего не оставить. Не стала искать, да? А ты в курсе, что стало с отцом?       — Он сильный и...       — Да нихуя! Он с катушек слетел, в секту ударился! — Дима рычит, но лучше бы он кричал, и то не было бы так страшно. — Ты сбежала, бросив меня с чудовищем. И теперь думаешь, что смеешь называться моей матерью?!       Он давится злым смехом.       — Боже, — глаза у Виктории совсем круглые. — Подожди... как же...       — «Как же»! — передразнивает юноша. — Признай, ты просто свинтила от проблем. «Он и так справится», лишь бы самой не решать, проще-то слиться! Не хочется находиться рядом с человеком? Ты в брак с ним вступила! Знала, что семья — это ответственность! Но бросить ее было проще?!       — Я не знала, что все так...       — У тебя есть еще ребенок? — внезапно тихий и сухой вопрос.       — ...да.       Это не больно. Не больно. Он все перенесет. Он все выдержит. Иначе годы мучений окажутся напрасными, а Дима не позволит тому быть.       — И раз ты здесь, — пропитанные густым ядом звуки, — значит, и его решила бросить?       Мама, мать, Виктория пошатывается вместе с целой реальностью, словно ее ударили, вдребезги бьется осколками, и стеклянная пыль слетает вместе со слезами с ресниц — но поздно строить из себя раненую, не перенеся и половины истинной битвы.       — Вот и умирай теперь, — бросает Дима глухо. — Моя мать уже давно мертва.       Он не знает, как покидает палату. Не знает, в какой момент темнота затмевает любые просветы, почему ему так плохо, как будто но сам подыхает. Не знает, как обнаруживается на заснеженных ступенях у запасного выхода, сидящий, локтями упираясь в колени и ладонями закрыв лицо. Не плачет, но так херово, что это не имеет значения. Всего миг он думает, что лучше бы его тогда действительно сбила машина. Но затем на его плечи опускаются другие руки, обхватывают со спины и немного сбоку, теплая щека (сквозь слои ткани) ложится между лопаток, прижимается чужое тепло крепко и ощутимо — и мрак рассеивается, боль и ненависть, горе и обида, бушующие в сердце, понемногу сдаются, всего один против них барьер — но барьер непробиваемый.       — Кто ее ребенок? — говорит Дима. — Не можешь не знать.       Потому что ее он нашел именно так.       — Фамилия ее второго мужа — Липаев, — отвечает Артур, не сопротивляясь, и слоги щекочут память. Вместе с осознанием приходит ответ: — Ее дочь — Алена из второго «А».       Аленка. Бойкая шумная девчуля-второклашка со светлыми волосами в двух хвостиках. Как мама пыталась забрать ее из класса Артура, потом не пришла на новогодний утренник. Конечно. Она всячески пыталась избежать встречи, знала, что тот Дима, помогающий учителю ее дочери, — ее сын.       — Будешь ли ты ее ненавидеть? — тихо спрашивает Артур.       — Аленку? За что? — Дима сухо усмехается. — Она не виновата.       Алена веселая и активная. Она облила Саву в отместку, на переменах собирает ребят для игр, любит выступать у доски и участвовать в постановках. Она славная девочка, Диму и учителя слушается. Несмотря на открывшийся факт, отношение Волкова к ней ничуть не изменилось — Аленка действительно не причастна к этим мадридским страстям. Конфликт старших не должен ее затронуть.       Но если Виктория умрет, разве история не повторится? Если отец Аленки тоже не выдержит? Нервы схватывает диким холодом, даже в объятиях Артура Диму бьет озноб. Девочка не виновата, но пострадает. И так будет всегда — горе пьют невиновные, пока грешники расслабляются; мать будет покоиться в могиле, а всем снова платить за ее ошибки.       — Я ненавижу их, — вслух выдыхает Дима, забывшись. — Их обоих. Почему именно они мои родители. Какого черта такие родители вообще существуют.       — Я понимаю, — шепчет Артур, держа его в руках почти как ребенка, но не так бережно, а как — сейчас понять не получается. — Понимаю...       Снова начинается снегопад.       — Не буду донимать расспросами, — говорит неспешно Артур. — Пойдешь со мной?       «Я пойду за тобой куда угодно, — не может Дима выдохнуть, — я и сюда пришел, потому что ты попросил». Он как будто не способен использовать слова, язык и конечности костяные-каменные, не двигаются, только грузом тяжелеют. Перегоревшая спичка улетает в сугроб, дымясь слегка, и дым ее едкий — рядом склонившееся дерево может задохнуться. Артур стройный и гибкий, сам похож на дерево — не то, что из похабных шуток, а на настоящее чудо природы, неприметное среди многих других, но стоит обратить внимание...       Не получается ни слова вымолвить — попросту выходит лишь молчание. Верно, Артур понимает скрытое за ним согласие, потому что встает, и Дима поднимается вслед за ним. Пока они идут — шаг в шаг, наравне, по незнакомой дороге к знакомому дому, Дима много думает, но это много равносильно ничему.       Накопленную обиду он высказал уже в лицо женщине, но от этого не стало ни на грамм легче. Дима не идиот, понимает, что и не должен был расслабиться. Удар, пришедшийся на другого, ему погоды не сделает. Да и поздно что-либо менять: восемь лет канули в небытие, полностью разрушив отношения, они чужие друг другу люди.       И все же... ароматной палочкой, распуская вокруг цветы из едкого дыма, тлеет мрачное удовлетворение. Виктории ведь так хорошо было бросить и забыть о последствиях, пусть хоть теперь о них узнает. Хоть глаза откроются на подлость ее поступка. А если и не откроются, она видела Диму — уже взрослого, каким он стал — и не может не задуматься, почему он совсем другой. Полагала, без нее смогут жить спокойно? А вот как оказалось. Бывший муж сошел с ума, бывший сын смотрит волком. Криво все вышло, косо, неловко. По-другому и не могло.       Самому от себя тошно. Он ничего не добился, только вызвал смуту и горе у чужого человека. И все равно — детская обида, все время точившая коготки где-то далеко в душе, вдруг вскинула мордочку и обернулась огромным зверем, поглотила без остатка; Дима уже не знает, как с ней справиться.       — Чем она больна? — через силу заставляет он себя спросить.       — Рак. Она проходила химиотерапию несколько лет назад, но недавно состояние ухудшилось. — Артур отвечает просто, не вкладывая интонаций, и это лучшее, что можно выбрать. — Скорее всего, снова придется пройти курс.       Дима замолкает. Уже в квартире Артура он привычно разобувается, снимает куртку, словно пришел к себе домой, а не к учителю; помогает ему заварить чай. В холодильнике теперь уже нормальная еда, Артур жарит тосты, и оба молчат, и вокруг тишина, но не давящая. Хотя даже дави она, Дима бы не распознал — он замкнулся целиком, прокручивая в голове и в сердце встречу от первой до последней детали, окунаясь в прошлое, как в смольный пруд, выныривая, но не вдыхая свежий воздух. Открытый мир очертания преображает в иглы, колется, входят шипы в кожу, не желая ее покидать. Дима всегда справлялся сам, но что делать сейчас — не знает. Не может представить. С таким сталкиваться не доводилось.       Люди — такие хрупкие существа. Можно быть сколь угодно выносливым физически, вставать на ноги после череды побоев, топления в раковине. Можно быть сильнее и духовно: терпеть проповеди за тонкими стенками шкафа, подавлять других своей волей, не оглядываться назад и не останавливаться. Но всегда найдется мелочь, которая подточит стальную выдержку. Маленькая искра, способная поджечь деревянный замок. Тонкая алмазная заноза, которую не сломает никакой пресс.       Артур вытащил из него единственную слабость — детская обида, которой нет места в обыденности, но которая никогда Диму не оставляла. Зачем? Обида вертит головой и дышит полной грудью, она осознанная и явная, хотя до этого ныкалась в дальнем углу. Почему учитель решил, что будет правильно ей проявиться? Тягучий взгляд останавливается на силуэте мужчины, и тот покорно оборачивается.       — Можешь оставаться тут, сколько захочешь, — произносит он бережно.       Дима не хочет оставаться тут навсегда. Ему нравится дом Артура, потому что здесь Артур — но как только мужчина ступит за порог, его присутствие исчезнет. Время будет тянуться, но Артура рядом не будет, и потому теряет смысл всякое пребывание. Волков мотает головой. Если он не принял чувства Димы, то вряд ли теперешний жест поймет, но хоть так лучше, чем не реагировать совсем.       Он, кажется, засыпает, но сквозь дрему слышит все. Как тихо, нарочито осторожно, передвигается по комнатке Артур, как наливает чай, садится на диван рядом — просто сидит какое-то время, совсем не двигаясь. За опущенными веками чувствуется слабая тень, но Дима не успевает понять ее природу — мужчина быстро встает, поспешно и шумно, одергивает себя и выходит. Возвращается, и вот поверх плеч невесомо ложится легкая мягкая ткань. Плед? Мило. Артур его накрыл. И Дима позволяет себе отпустить сознание и забыться.       Он понимает, что не найдет так выход. Вряд ли выход вообще существует — перечеркнутое не вернуть в нормальное состояние, мать не поймет, за что сын ее ненавидит, сын не поймет, что делать с этой ненавистью. Гораздо проще было бы не быть собой, сдаться, сломаться, но это не в характере Димы, он попросту не способен принять ситуацию такой, какая она есть. Он ведь всегда двигался вперед. Нельзя останавливаться, нельзя позволять слабости захватить себя. Но если раньше он так поступал на интуиции, то сейчас — безликое и мутное — перед ним становится важное решение. Оставить так, как есть, или еще что-то изменить. Как менять — тоже непонятно. Да и хочет ли он пытаться?       Дима совсем запутался. И последнее, что он знает точно — это имя чувству, за которое хватается, как за соломинку в водовороте, но соломинку крепче любого троса.       Где-то в полуметре от него Артур перелистывает страницы, проверяя работы второклассников. И рядом с ним, даже полный ненависти и горя, Дима не чувствует себя разбитым.