Яблоня и вяз

уверенность в себе.

      Время циклично и снова кусает себя за хвост. Вокруг серые дворы, серые дома, серые поцарапанные окна с серыми рамами — все это нависает, обрезая небо и перебрасывая через него провода. Белые тучи снова обещают скорейший снегопад, они ворочают бока где-то недостижимо высоко; воздух стоит и холодеет в ожидании метели, ждет превращения в ветер, как куколка ждет превращения в бабочку. И там, и тут сплошное ожидание.       Ожидание того, чтобы кто-то посмотрел не как на отброса и лишнюю детальку общества. Ожидание того, чтобы кто-то прикоснулся, чтобы согреть, а не чтобы порезать. Ожидание того, чтобы в кои-то веки кто-то выслушал спокойно и не отверг. Дима с Артуром были более похожи, чем Дима считал — столь разные по внешности, по манерам, по характерам, они пересекались в самых простых человеческих нуждах, не изменяя заложенной в сердцах природе. Но если бы все было просто, если бы это было все, такой боли во взгляде Артура бы не сияло, когда он в последний раз оборачивался.       Вернулись к самому началу. Вокруг однотипные постройки, старая детская площадка. Дима курит, сидя на ступеньках металлической горки, ныне запорошенной снегом, Валек с другим пацаном играют в карты прямо на земле. Артур снова где-то далеко, такой же кристальный и неуловимый, как осенью, и снова вежливость затмевает человечность. Только, в отличие от сентября, сейчас Дима осознает, что именно испытывает.       Он любит Артура. Не влюблен — слишком поверхностное чувство; любит, потому ему и бывает больно. Невозможность смотреть на этого человека, находиться рядом неустанно, прикасаться к нему. Слышать голос, и чтобы его улыбка была искренней и обращенной именно к Диме. Это так наивно, фантастические мечты, как у сопливого мальчишки, и в то же время столь глубокое чувство, что дай ему волю — оно порвет Диму на куски. Он и так сильно надломил самого себя, к кому-то сумев привязаться, а теперь, когда привязанность перешла опасную грань, точно себя не узнает. Диме приходилось оберегать, но не беречь. Он не знает, как правильно поступать, чтобы не причинять боль.       Если Артур так отстранен и держит на расстоянии, будто выстраивая преграду, возможно, Дима чем-то его задел. Но он не понимает, чем! Он не хотел обижать Артура, ни в коем случае, но почему тогда тот смотрел с выражением, словно у него сердце разбито?       Он рассказал свою историю не просто так, не потому что хотел ответить. Дима никогда не скрывал своего интереса, но и не просил распахивать душу, не принуждал раскрываться, уважая личное пространство учителя даже если то было слишком недоступным. Артур поступил так с какой-то целью, заставляя себя — оттого и боль во взгляде, словно он знал, что поступает правильно, но это принесет только горе. Зачем он рассказал, коли не хотел? Чего он добивался?       «Если это попытка меня оттолкнуть, то она провалилась», — размышляет Дима, ломая сигарету. Вспоминает другую сигарету, в чужих пальцах, и обветренные сухие губы. Сухие, но мягкие и с привкусом вина, когда едва притрагиваешься к ним своими; таящаяся зелень в светлых глазах, горько-сладкая улыбка. Артур особенный. От него невозможно отвернуться. «Он настолько сильно не хочет, чтобы я был рядом? Но если да, почему смотрел так грустно?»       — Волчара! — окликает его Валек и бросает алюминиевую банку с пивом. Дима ловит, вертит в ладони, а затем роняет к основанию лесенки. Койот офигевает знатно: — Ты че?       — С вами я больше не пью, — фыркает Дима. В правильности он уверен. — Смотри не спейся.       Валек застывает, переваривая мысль. Процессы в его картонной голове идут медленно, но их никто и не торопит; Дима встает и проходит до угла площадки, выбрасывает сигарету в урну. Койот еще больше тупит, явно собираясь возразить, но без шанса выразить это словами.       Дима всегда тянулся выше. Вопреки окружению, которое желало стоять на месте, вопреки потере родителей, вопреки непрекращающимся «Отброс умрет отбросом». Он всегда делал это для себя. Дима стремился наверх, чтобы хоть что-то из себя представлять.       Человек, которому хочется соответствовать, для которого хочется быть достойным, появился у него впервые. И это неосознанное стремление разгорается пуще прежнего, заряжая неслабой мотивацией.       «Неужели Артур считает, что... — Дима тормозит себя, но мысль успевает быстрее: — Плохо на меня влияет? Бред. Такого не может быть». В конце концов, это Артур его спас, Артур ему помог, Артур позволил ему взглянуть откровенно на стаю. В этом нет плохого, значит, и думать так Макеев не должен.       Судьба подкидывает шанс за шансом, и новый из них не остается незамеченным. Из тысяч одинаковых курток его бы Дима узнал слету — так и происходит. Сокращая дорогу до своего дома, очередным из скучных дворов прочь шагает Артур, и Дима подскакивает — вот так совпадение! Удача удачей, а упускать нельзя, и Волков, игнорируя недоумение койотов, почти бегом рассекает площадку и ступает на тротуар, преграждая путь мужчине — тот, не глядя вокруг, спотыкается, пытается обогнуть, а следом узнает Диму.       Артур бывал и в лучшей форме. Он выглядит поникшим, изнуренным, плечи опущены. За пределами школы его подтянутое грациозное тело покинула энергия, глухота поселилась в движениях. Дима фактически впервые видит его сразу после работы; черты лица Артура размываются, а взор поначалу печальный, затем становится изумленным и следом запахивается, как дверь в никуда. Такая реакция несколько сбивает спесь, но Дима продолжает самоуверенно:       — Привет. Неожиданно, правда?       Он улыбается широко и чисто, и Артур перехватывает невольно эту улыбку, уголок его рта дергается, но в ответную не превращается. Глаза все так же прячет, даже с большим усердием, чем прежде. Отвечает ломко:       — Это же не твоя улица.       — А мою ты обходишь стороной, да? — подначивает его Дима, но тут же прикусывает язык, замечая, что Артур лишь ниже опустил голову. Мало того, что попал, так еще и по больному. Юноша быстро договаривает: — Район большой, много где шляюсь.       Артур бросает красноречивый взгляд на площадку, где удивленные внезапным уходом вожака парни тычут друг друга идеями спросить, что за херь творится. Отвечая на незаданное, Дима поясняет:       — Они здорово отвлекают от того, чтобы думать.       — Думать не хочется? — заметно, что ладонь Артура, державшая сумку, сжимается сильнее, но его тон все такой же ровный. — О чем-то...       — Я думал о тебе.       Двор молчит, замолкает и Дима. Он взволнован, но встрече откровенно рад, не пытается на этот счет врать. Мужчина хотя бы не сбегает, стоит, и то ладно. Пусть выслушает.       — Не стоило, — тихо роняет Артур.       — Это еще почему? — Юноша слегка щурится: от окружающего контраста побаливает в затылке. — Знаешь ли, я часто о тебе думаю.       — Пропусти, пожалуйста, — глухо просит учитель. Шагать в соседний сугроб ему невыгодно: брюки промокнут; с другой стороны припаркованный автомобиль.       «Хочу коснуться его», — Дима сжимает челюсти до боли в висках, сглатывает и подавляет тяжкое желание. Его действия много бы объяснили, но Артур примет лишь слова, и то не точно. К черту Валька и прочих шакалов, ему не нужны ни они, ни их неколебимый черно-серый мир; Дима бы остался в нем, если бы хотел, но он не хочет.       — Мне жаль, — звенят в воздухе слова. Дима говорит это искренне, но тут же чует их неловкость. Не то, не то! Артур все дальше и дальше, хотя материально стоит так близко, что его можно задеть протянутой рукой. Подбородок под воротником куртки, прозрачная оправа очков. Дима проговаривает, не давая уйти в себя окончательно: — Он не имел права так поступать. Никто не имеет права так с тобой поступать.       — Театр пуст, — выдыхает Артур безвольное облачко. — Не беспокойся. Тебе не стоит заставлять себя...       — Заставляешь себя тут только ты. Послушай... — Дима придерживает его за плечо, не позволяя свернуть. — Чего ты добивался этим признанием? Я не идиот, знаю, не просто так же ты вдруг рассказал. Какой реакции ты ждал?       Артур молчит. Делает упорные шаги вперед, и Дима тоже шагает, лицом к мужчине и не отпуская. Тот двигается тараном, но не слишком быстро, словно идет по кольям, а не по покрытому тонкой зимней коркой тротуару.       — Я не скажу, что все в порядке, — продолжает Дима, — но...       Учитель резко останавливается. Сам кладет ладонь поверх ладони Димы — оба без перчаток, и контакт пробирает легкой судорогой: руки у обоих замерзли. Но если у Димы ладони все равно горячие, почти обжигающие, то у Артура даже пальцы выкованы изо льда.       — Спасибо, что выслушал, — спокойно и безо всяких эмоций произносит Артур. — Больше не надо.       «Остановись». «Замолчи». «Я не хочу об этом слышать». Каждую из фраз Дима отчетливо видит в более бережной форме: в слова простые и гладкие Артур облекает колючую суть. Противиться — это ломать зубья. Невольно движение прекращается, рука опускается автоматически. Артур огибает старшеклассника, напоследок бросая безликое «Прощай», как будто не ждал следующей встречи.       Дима не такой, он не так чувствует. Он хочет видеть и слышать Артура ежедневно, чтобы тот мог доверять и не выглядел таким подавленным. Чтобы он просто был счастлив. Артур заслуживает этого. Почему же тогда его отношение к себе настолько плохое?       Артур нигде не согрешил.       «Правда? — ехидно шепчет подсознание. — Полагаешь, ты знаешь о нем все? За эту уверенность он тебя и возненавидит теперь. Рад итогу, волчонок?»       Дима чувствует себя куклой на сцене, что забыла слова, а зал знает все заранее и потому его смешки особо ядовиты. Реальность вертится юлой по своей орбите, Дима не успевает найти в ней место себе. Артур смотрит мимо него и не принимает поддержку, вдруг нашлась мать, в стае смотрят с прищуром и озлобленно. Все прежнее, что Дима считал если не нормальным, то хотя бы привычным, летит в пропасть. Вышки гудят и рвут провода, соборы сгорают один за другим. Артур даже не попытался услышать, потому что изначально слышать не хотел.       Молнией проносится идея: неужели Артур услышал сплетни? Пересуды насчет его ориентации и все такое. Могло ли это сказаться? Можно ожидать от Артура, что он захочет оградить подопечного от подобных слухов, но все давно привыкли, что Дима таскается к началке. Им не о чем между собой языки сушить. С чего бы Артуру волноваться о таком?       Дима сам не разберет, как относится к своему предположению. Славно, конечно, что у слухов нет оснований: Дима для Артура — ученик, над которым он распростер заботливое крылышко. И все же он бы хотел быть кем-то большим. Чтобы им действительно было, что скрывать. Юноша слегка щелкает себя по лбу — не о том думает. Артур ясно дал понять, что признание всерьез слушать не будет, как и разговаривать на эту тему в принципе.       Может, Артуру самому будет легче, если Дима перестанет появляться. Меньше возможных проблем — меньше тревог. Правда, сложно представить, чтобы учителя смущали какие-то «возможные проблемы», он добровольно и без просьбы со стороны вступился за бандита-Волкова и в преподавание пошел наверняка не под давлением. Что в такой ситуации может сделать Дима? Кроме как не лезть.       Он сам определял направление своего пути, но за чужое не смел браться. Если Артур держится на расстоянии, ему это зачем-то нужно. В конце концов, он и правда старше, опытнее, осознает, что делает. «Наверно, мне надо подождать», — со вздохом решает для себя Дима. Это видится практически невыносимым: мало того, что придется терпеть печальную строгость в поведении человека, от которого желаешь совсем иного, так еще и не пытаться его тоску развеять. Артур тоже нуждается в поддержке. Но только что внятно показал, что не примет ее. В чем причина — тоже не объяснил. Должно быть, Дима для него и впрямь ничего не значит.       — Эт че, Макеев был? — Валек вытягивает шею, щурится, разглядывая скрывающийся за углом дома силуэт, когда Дима приближается. — Который еще это, ну, гомик?       — Во-первых, — чувствуя, что начинает закипать, Дима еле сдерживает рычание, — он прежде всего учитель, прояви уважение. Во-вторых, не думал, что ты настолько тупой, чтоб верить Лидиным байкам.       Маленького ума хватает Вальку, чтобы замяться. Большего вряд ли стоит от него ждать, и Дима отворачивается. Находиться в компании этих отбитых придурков он уже не может, всякие лимиты перевешивают. Прилив отвращения вызывает только ярую охоту уйти, которой Волков следует, ступая в направлении обратном тому, в котором скрылся Артур. Они опять расходятся, толком и не сойдясь. Если бы сейчас Дима завыл на скрытую за тучами луну, услышал ли бы его тот, до кого он пытается докричаться?       «Я никогда не стану относиться к тебе так же, как все другие, кого ты знал. Никогда не заставлю тебя считать свое тело незначимым или игнорировать свое состояние в угоду ответственности. Почему ты всегда слушал их, но не хочешь сейчас услышать меня?» Дима, кажется, ничего не понимает в людях, хотя хвалился, что отлично в них разбирается.       Валек пахнет пивом и тяжелыми гантелями, Рыжий — дряными сигаретами и затхлой квартирой, Санька — газировкой и автомобильной резиной. Артур пахнет сожалением, таким безграничным и терпким, что подавляющим все прочие следы. В отличие от заземленных одинаковых койотов, лис пахнет человечностью, чувством, и потому Дима так долго не мог его раскусить.       Отца в последнее время почти не бывает дома, что только на руку: еще и с ним Диме откровенно не хочется сейчас разбираться. На кухонке юноша усаживается на табурет, скрестив под ним ноги, оглядывается по сторонам. Тут все такое ветхое и упрямое, хотя не должно стареть априори — квартира в нормальном состоянии. Некогда дом превратился в безликое обиталище, где хозяева лишь ночуют или докапываются до сына-воспитанника-грушу-для-битья.       Отец не выкинул Диму из дому, оставил при себе, пытался и ему мозги промыть. Дима не оказался на улице (хоть сейчас и сложно понять, где было бы лучше). Более того, у него своя комната, а мачеха не орет на него, когда он берет часть их еды. Если у отца и остались какие-то еще моральные принципы, то Дима — их последний огрызок; бить можно, унижать можно, можно задалбывать своими молитвами и бесполезными проповедями, но в доме пусть живет, плевать. Волков смотрит на ряд кружек, выставленных сушиться на полотенце, на столовые приборы в специальной подставке, на холодильник: тут магнитами прикреплена от руки написанная заповедь.       Должно же оставаться в людях что-то хорошее. Отец не убил Диму, хотя его ненависть ясно намекала, что убить бы хотел. Мать вырастила Аленку славным, счастливым ребенком. Оправдания они не заслужили, но считать их абсолютным злом Дима все-таки не может; в его собственном детстве все было хорошо, пусть потом добро и кануло в Лету.       Все уже случилось, это не исправить. Благодаря тому, как с ним обошлись взрослые, Дима вырос именно таким. Ввязывался в драки, бунтовал и мешался, был бельмом на глазу школы — чуть не вылетел, был выручен проходившим мимо учителем второго класса. Если все не случайно, нет смысла прошлое и корить. Надо думать о будущем и дышать настоящим.       Все не случайно... Думал ли Артур так? Его семья обошлась с ним едва ли лучше, чем Волковы со своим сыном. Отвернуться от дитя только из-за греха другого взрослого? Свалить вину за пьянство и надругательство на невинного ребенка, который никогда бы не допустил подобного, будь он сильнее и опытнее? «Жертва обстоятельств», вот как однажды себя назвал Артур. Он ею и был. Его родне было проще закрыть глаза и забыть о существовании Артура, чем принимать его таким «испорченным» и «запятнанным». Проблемы не видно — значит, ее нет.       Из груди, заполняя собою клетку ребер и подавляя ритм сердца, поднимается жгучая ненависть силы, которой Дима еще не испытывал. Даже когда отец избивал его. Даже когда запирал и читал свои гнилые проповеди. Даже в первое время после аварии. Дима никогда никого не ненавидел так сильно, как уродов, столь жестоко обошедшихся с Артуром, и сам невольно боится силы этого чувства, настолько оно сокрушительное и обжигающее. Коль Артуру всем видом доказывали, что он ничего не стоит, разумеется, он вырос с этими словами как с единой истиной! Сколько же боли, горя и одиночества он испытал, сколько до сих пор испытывает! И все из-за мудака-дяди, поступившегосяся самой сутью человечности, из-за сволочей-родственников, не вставших на защиту, когда Артур так в ней нуждался! Из-за всего общества, ломающего хребет еще при взлете — как же себя Артур, должно быть, чувствовал, осознав свою ориентацию и связав с темной страницей прошлого, моментом, когда его детство закончилось!       Как же это отвратительно! Диму трясет. Он цепляется за край табурета с такой силой, что вот-вот под его ладонями треснет дерево. И больше всего бесит, что вернуться в прошлое и надавать по мордам этой вшивой родне, отрезать хуй дяде-пьянице и просто их всех в клочки порвать Дима не может, он же не волшебник, он просто парень без сверхсил. Что он вообще может сделать?!       «Любить его». Потому что Артура никогда не любили? Даже бывшая жена смотрела на него с воображаемым восторгом, не пытаясь разделить с ним его боль. Артур и на пушечный выстрел не подпустит к себе человека, чтобы не заляпать его, сам-то себя порченным считает, а другим отверженным говорит, чтобы они себя принимали. Какое двуличие, ха. И столько всего — за энергичностью, грациозностью, за ласковой улыбкой и подавленной усталостью в светлых глазах.       Сердце болит так сильно, что разгоняет боль по всему телу — пульсация пронизывает каждую молекулу, до краев заполняет Диму. Боль, принадлежащая не ему, но принятая добровольно и с охотой. Он не знал прежде, что любить — это больно, он и сам никого не любил раньше.       Прошлое перечеркнуто, настоящее расплывчато. Будущее не может дать опору под ногами, но планы на него могут менять настоящее. Если правильно жонглировать временами, можно многое сделать. Дима сидит, сжимая ладонями виски, довольно долго; он разгибает спину, мутным взглядом окидывает кухню. Шаги за коридором, и в помещении появляется силуэт серой моли — мачеха явилась. Она смотрит с брезгливым испугом на Диму, бочком придвигается к холодильнику. Дима впервые замечает, что чертами лица мачеха немного похожа на Викторию, первую жену его отца. Хах. Даже тут раздробленный рассудок еще попытался себя выручить.       — Как тебя зовут? — спрашивает он вслух, обращаясь к мачехе. Он раньше не особо фокусировался на ее имени и вообще на ней; блеклая женщина ничего не представляла толком из себя, всего лишь служа картонкой, которую отцу было удобно иметь под боком.       — ...Виктория, — крайне осторожно, словно заходя в вольер со львом, отвечает мачеха.       — Х-ха, — вырывается смешок. Отцу, видимо, необходимо было зацепиться за что-то, что напоминало о прошлом. Он только в прошлом и живет, хотя на своих проповедях рассказывает о светлом будущем с Господом. Все сделал, лишь бы было сходство. Интересно, считает ли он, что так спасает сына, избивая его, чтобы тот перетерпел все страдания и вознесся к Господу чистым и невинным?       Дима — не его отец. Он способен двигаться дальше. И он сильнее. Если Артуру сейчас не до него, Дима смирится и подождет, пока слухи исчезнут, чтобы вернуться вновь, если так Артур будет чувствовать безопасность. Все в порядке. Хоть так, но все в порядке.       Дима наблюдает, как страшно нервничающая в одной комнате с грешником мачеха возится с плитой, что-то готовит, режет, жарит; перед глазами стоит спина Артура, когда тот хлопотал у плиты. Столько тревог на одного человека, столько непризнания. Если бы только они раньше познакомились, если бы между ними не была пропасть в восемнадцать лет, подпустил Артур бы к себе?       Мобильный телефон загорается экраном блокировки, Дима вводит сложную комбинацию цифр и открывает сообщения. Он не задумывается, печатая о том, что давно определил. «Я буду сдавать ЕГЭ по истории. В местный институт. Что скажете?»       И ответ, как всегда, приходит достаточно скоро: «Рад за тебя!»       Дима убирает телефон с осадком на душе: хотя буквы простые и понятные, интонации за ними в этот раз Дима не чувствует никакой. Как будто Артуру все равно. Его право. Юноша через опущенные веки наблюдает, как шастает по кухне мачеха, но уюта вокруг нет никакого. Семья — это всегда нечто большее, чем живущие вместе люди; наверно, потому сиротой себя считать легче.       Все-таки он попробует подождать, авось принесет плоды. На следующий день, придя в школу, Дима заглядывает в кабинет началки, но ничего нового не обнаруживает, а Артур ведет себя ничуть не радостнее. Он по-прежнему на Диму едва смотрит, хотя здоровается с безупречной вежливостью, даже улыбается. По крайней мере, полностью Диму не игнорирует.       «Вряд ли он по правде не хочет меня видеть», — убеждает себя Дима. Однако, подчиняясь, покидает кабинет и возвращается на собственные уроки. Отсиживается на них, мрачно взирая на расчерченную доску, и гадает, сколько еще истерик закатят одноклассники прежде чем сдадут экзамены. Он почему-то уверен, что немало.       Сдавать ЕГЭ отлично Дима как-то не собирался раньше. Его мало волновали перспективы, а выпускные экзамены относились к их числу. Теперь, определив цель, стоило всерьез задуматься: знаний у Димы было полно, а вот практики в решении тестов — хрен с бантиком. Ему надо нарабатывать, чтобы получить лучший результат, а на просто «хорошо» он себе планку не ставит — если что-то делать, то на максимум. В здешнем университете есть институт, ориентированный на историю и политологию, так что Диме место найдется, если баллы подойдут, а для того надо готовиться. Старшеклассник прикидывает в голове, с чего начинать, когда на перемене его, еще не успевшего собрать вещи, окликает преподавательница по истории.       — Дима, Дима Волков! — она даже ладонью помахивает, чтобы внимание привлечь. Ее, кстати, юноша никогда не игнорировал и не хамил. В отличие от многих учителей в этой школе, Марина Сергеевна относилась к своему предмету с любовью и уважением, интересовалась последними теориями и открытиями, у нее на уроках сидеть интересно. Возможно, потому что Дима один из немногих слушал ее целиком и полностью, она не относится к нему так же плохо, как остальные.       Дима приближается. Марина Сергеевна откидывает за спину длинную косу и постукивает пальцами по письменному столу, заваленному недорешенными тестами. Краем глаза Волков отмечает, что одноклассница ошиблась в самом простом вопросе. М-да.       — Ты собираешься ЕГЭ по истории сдавать? — в лоб спрашивает учительница.       — Да. — Про себя он перечисляет, сколько раз вообще об этом говорил. Ни одного. Даже заявление с экзаменами по выбору, выданное до конца февраля, еще не заполнил. Вариант остается только один, но Дима уточняет для верности: — Откуда вы узнали?       — Учитель из начальной сказал. — Она заминается, но вспоминает: — Артур Андреевич. Говорит, ты хорошо разбираешься в истории. Я всегда знала, мало кто столько знает, сколько ты... но удивилась. Будешь поступать?       — Ага. Хочу рискнуть.       — В наш город или в столицу куда?       — В наш. — Дима пожимает плечами. — Образование, может, и разное, но история одна.       — Тоже верно. — Учительница улыбается, от ее глаз расходится сеточка мелких морщин. Она старше Артура. — Ну, я с радостью помогу тебе подготовиться. Тесты раньше не решал, да? Ничего, главное, что знания есть. В рамки загоним. Дополнительные по вторникам и пятницам, но это для всех сдающих, тебе еще придется приходить, я объясню, как на что отвечать... Четверг устроит?       Дима соглашается. На самом деле он рад, что не пришлось подходить самому; Марина Сергеевна взяла все в свои руки и заметно довольна, что заполучила ученика, заинтересованного не только в баллах, но и в самом предмете. А еще тот факт, что Артур соориентировался быстрее, связался с нужным преподавателям ради него, Димы... Мелочь, а по венам разливается мимолетное счастье. Не совсем плевать. И Артур все еще знает Диму лучше, чем можно представить.       По сути, Волков не обращал внимания, сколько о нем знает Артур. Скрывать было особо нечего, особенно раз мужчина знает его биографию с чудесными подробностями. Дима разговаривал с ним вполне открыто. Но в то же время, привычный ограничиваться в беседах со сверстниками, вряд ли распространялся о себе — и то, что Артур обратился за помощью для него, свидетельствует, что Артур приглядывался и прислушивался к Диме гораздо внимательнее, чем полагается. Как-то уловил детали характера, что смог составить правильное представление.       Это круто, но, с другой стороны, чем больше о человеке знаешь, тем меньше он может нравиться. С Димой другое дело — он влюблен по уши. А что с Артуром? Он ведь ни разу не подавал и намека, что может Диму полюбить, хотя ориентацию не прятал и вообще свободно о многом говорил...       Путано. Отношения — это сложно. Возможна ли взаимность — это еще сложнее. Влюблять в себя Артура Дима не собирается, хотя бы потому что тот вряд ли пришел бы в восторг от такой затеи. И что, ничего не делать?       — Спасибо, — напоследок вспомнив о вежливости, говорит Волков учительнице. Та кивает с улыбкой, делая в настольном календарике пометку на четверг.       Время снова растягивается, как в ожидании. Дима приходит в началку помогать на некоторые уроки, но ему особо нечего делать, да и Артур ведет себя отстранено, забывая пройденный путь. В смятении, с каждым проходящим днем растущим недоумением, Дима упрямо продолжает его навещать, но не получает в ответ ничего, кроме неподкупных улыбок и ровного мерцания очков — глаза почти не видно.       Слухи зародились быстро, облетели школу, как и предсказывалось, но так же быстро смолкли. По крайней мере, в коридорах слышно больше не было, и то ладно; Дима пока ничего не предпринимает. Лидочка хоть и обозлилась не на шутку, против его воли не попрет, рано или поздно сплетни забудутся — ее же стараниями. Мерзавка, даже не думала, о чем щебетать. Дима не может защитить Артура от его прошлого, но от настоящего пробует, и это всем стоит учитывать.       Если бы еще Артур хоть немного на него внимания обращал... Это становится постепенно и верно кошмаром. Дима и не подозревал, как сильно нуждается во внимании Артура: раньше они не виделись каждый день, но Волков хотя бы знал, что между ними все в порядке, а теперь он не уверен. Теперь все изменилось, причем не в лучшую сторону. И Диме одиноко.       Даже сны начали сниться. Раньше по ночам грезы его огибали, посещая всех людей, но не оставляя Диме и лоскутка картины — обычно к утру он вставал с пустотой в голове. Теперь вставал он и сам, и определенной частью тела. «Если бы он знал, что снится мне и что в этих снах делает, точно бы почувствовал отвращение», — в отчаянии думает Дима, запахиваясь в одеяло. У него, кажется, жар, но не от болезни. Его лихорадит и знобит, и он готов еще тысячу лет себя ненавидеть — но с навязчивыми иллюзиями не борется. Оправдание одно: он все-таки парень, это должна быть нормальная реакция при столь долгих и тематических мыслях о человеке, которого любишь. Даже пусть это мужчина. Даже пусть он всячески Диму избегает.       «Отродье, — повторяет про себя Волков извечную мантру, — отродье. Тварь умрет тварью. И где же мое наказание, эй, Небеса?» Гром его не поражает, только метели с каждым днем все сильнее. Февраль наступает нежданно и напрыгивает на плечи шаловливым ребенком. Когда Дима пишет первый пробный экзамен, справляясь с ним на ура, хоть и не идеально пока что, уже близятся первые в году контрольные.       Подготовка к экзаменам занимает, оказывается, много времени, и Дима впервые сочувствует своим одноклассникам, зубрящим материал двадцать четыре на семь. На непрофильных предметах они прорешивают тесты, и Дима тоже втягивается, вместе с ними разбирая сложные вопросы. Он всегда занимался один, но в группе удобнее уточнять некоторые вещи. Теперь он появляется на учебе каждый день, так что и по именам запоминает собратьев по несчастью.       Они курят на школьном крыльце, пуская серую хмурость в заглушенный снегом воздух, в повседневной форме, не накидывая на плечи куртки, и беспечно разговаривают о каких-то пустяках. Дима, не нуждавшийся в принципе в приятелях, не отталкивает их все равно и постепенно приходит к мнению, что не такие уж они скучные и напрасные, какими он их считал. Иногда с ними даже интересно побеседовать. Одноклассники — не просто декорации школьных будней, и коротать с ними часы становится веселее.       Оглядываясь, Дима замечает в окне знакомую фигуру и машет рукой, но Артур за поцарапанными стеклами отворачивается и быстро уходит. В этом смысле ничего не меняется.       Сигареты невкусно пахнут. Хочется бросить, а не получается. Как и с чувствами, видимо.       — Ты чего? — заботливо спрашивает староста, когда Дима в классе покашливает в кулак.       — Ничего, — отзывается он уже без злости, но и без довольства.       Действительно «ничего». Происходит столько всего, что вместе это одно большое «ничего». И если о матери не думать получается, то об Артуре не думать Дима не может никоим образом.       Легче от этого не становится. Становится только тяжелее.