Яблоня и вяз

грех.

      Хотел бы Дима быть взрослым и собранным, чтобы инстинкты подчинялись голове, а гормоны перестали досаждать навязчивыми фантазиями. К сожалению, ему только восемнадцать, и у него есть свои лимиты. Он не может бесконечно ждать, бесконечно терпеть, бесконечно принимать нежелание идти навстречу — рано или поздно по плотине пройдутся трещины. Дима порывистый и решительный, он как берсерк может кинуться в гущу схватки, и лучше попробовать до пробуждения этой неуемной энергии, чем потом плакаться.       Артур избегает его всеми способами. Он разговаривает исключительно по деловым вопросам и на переменах, больше не выдумывает задания, что могли бы удержать Диму в крыле началки. Раньше он приходил и ему сразу находилось дело, но ныне не находится ничего. Артур, значит, специально что-то подыскивал на каждый раз. Сейчас просто перестал. «Ты больше не нужен», так, что ли? Артур обещал не отказываться. Почему отверг теперь? Жжет под сердцем, Дима старается обиду погасить, ища причины и поводы, но в упор не видит, что сделал не так. Чем заслужил нелюбовь со стороны учителя.       Одиноко. Дима привык сам по себе не ощущать одиночества, потому что всегда был один — но стоило в жизни появиться человеку, которому не все равно, как его тепло стало необходимо каждый день, постоянно, без него и дышать невозможно. Привязанность скрежетом сковывает горло, Дима окликает Артура, но не получает ответа. Горькие чувства все боле и боле рвутся наружу, становится тяжелее. «За что?» — стучит в голове, в сердце, во всякой артерии; юноша вновь и вновь приходит ко второму классу, но Артур хоть и не холоден, однако все так же безразличен. До него не докричаться. Вместе с непониманием растет отчаяние, и Дима не сдается: если он отступит сейчас, никто не восстановит хрустальное. Если бы только...       Игнорирование убивает. Мрачный аки небо грозовое, Волков после уроков началки заглядывает в их крыло. Мозаичный паркет под ногами, и повсюду уже пусто, за исцарапанными окнами мягко стелется по ветру-спирали свеженький снег. Дима застывает, реальность — стеклянный шар; распахнув окно, придерживая раму обеими руками, в бледно-серебристом свете уличного дня стоит Артур. Полы пиджака чуть треплются, взывая к метели, как и короткие светло-русые волосы, и по кромке очков крадется дымка. Мужчина, мало выделявшийся бы в толпе, но для Димы — самый особенный. До невозможного красивый на этом февральском ветру. От него невозможно глаз отвести.       — Артур, — зовет Дима негромко, но в одном имени столько страдания, сколько он еще не выказывал: случайно вырывается. И учитель, видя эту муку, смягчается, не пытается отвернуться, окно не закрывает. В коридоре скоро станет холодно, но кому какое дело? Снег в шаре сувенирном падает бесшумно. Голоса слышно очень ясно. — Что я сделал не так?       Нечитаемый взгляд теплеет лаской, не такой, с какой на детей смотрят, и Артур отвечает спокойно:       — Ты не виноват.       — А кто виноват? — Он уже не сдастся. — Люди? Они не важны. Все это не важно!       — Ты не понимаешь, о чем судишь, — качает головой учитель.       — Так объясни. — В серебре Дима кажется совсем черным. Он не злится, не срывается, но звон заполняет сознание, перемешиваясь с белоснежной тишиной, внешние звуки проглатываются вакуумом и теряют свою значимость. Волков напрямик спрашивает: — Почему ты ушел из тридцать восьмой?       Самую страшную тайну Артур ему уже доверил, а есть ли смысл скрывать последующее — сомнительно. И он тоже это понимает.       — Один среднеклассник пришел за советом. Признался, что девушки его не привлекают. Я сказал, что это тоже нормально — убеждал, что он не болен. Как-то об этом разговоре проведали, слухи разлетелись. Я не говорил о себе, но для общества ты — тот, кого ты защищаешь, и оправдываться бесполезно.       — Оболгали за то, что вступился за ученика, — сокращает Дима. Он не удивлен: предполагал подобное. Это же Артур, в чем-то его можно предугадать.       — Не совсем оболгали, — поводит плечом тот. Не похоже, чтобы он мерз, хотя за окнами далеко не июль. — Все-таки меня действительно привлекают мужчины.       — А я привлекаю?       «Черт». Внутренности проваливаются в открытый космос, обдумать вопрос Дима не успел — нахальная фраза сама слетает с языка и клеймом прожигает воздух. Вмиг вздымается пустота, и было бы хорошо свести все в шутку, но ответ интересует так сильно, что не остается сил забрать слова обратно. Без остановок. Не прекращая. Будь сильным, Волков. До последнего.       Артур мрачнеет, хмурится — не поймешь, из-за чего обеспокоен.       — Это не смешно, — замечает он.       — Думаешь, я шучу? — предположение кольнуло больнее, чем с виду заметно, и Дима подбирается, напрягает плечи. Интуицию слушать или слушать Макеева, который полностью истину так и не раскроет; если бы заранее знать, что правильно, но невозможно. Глаза в глаза, и просьба замолчать не успевает сорваться с губ Артура; Дима сбивается, смущается, скул касается горестный румянец, а непослушный голос при всей негромкости оглушает: — Это не шутки. Артур, я уже давно...       Его зрачки расширяются, ослабшие вмиг пальцы выпускают края рамы, он как будто сейчас пошатнется и упадет, на месте переставая дышать, не дослушав, не возразив — Дима обрывается на полуслове, потому что вдруг видит в стеклах очков приближение постороннего. Не оборачивается, он бы и так продолжил, но... но Артур быстро и громко выдает:       — Здравствуйте!       Словно Димы рядом нет.       — Здравствуйте, Артур Андреевич. Эм-м... — Голос за их спинами низкий и мужской, незнакомый, но на все это плевать. Дима сверлит пылающим взглядом Артура, не двигаясь, но тот всеми силами на него не смотрит, целиком обратившись к подошедшему. И тут бросает на Диму предупреждающий взгляд, юноша хмурит брови: ему мерещится или Артур намекает на эфемерное «Будь готов», переключаясь с прежнего напряжения на нечто иного рода. Дима медленно оглядывается.       На одном с ним уровне, но на достаточном расстоянии стоит мужчина средних лет, с широким лицом и расправленными под черной курткой плечами. У него светлые волосы ежиком, зеленые глаза и легкое выражение стеснения и решимости, будто он пришел по важной причине, но плохо представляет, как держаться. Димин архив в голове услужливо распахивает двери, узнавание приходит раньше оформленной догадки. Они всего раз виделись, но внешне мужчина похож на одну хорошую знакомую. Это отец Аленки. И новый муж Диминой матери.       — Что-то случилось? — любезно осведомляется Артур. Только что он держался в стороне, но стоило появиться тому, что на Диму могло печально повлиять, и он уже рядом, вновь обволакивает заботой и защитой. Разумеется, Липаев мог по школьному вопросу прийти, но встреча с сыном жены — вряд ли счастливая встреча для обоих. «Ты все еще бережешь меня, — кричит сломанная шарманка, игнорируя постороннее. — Тебе не все равно, что ж тогда так себя ведешь?!»       — Не то чтобы. — Взгляд Липаева цепляется за юношу и на нем остается. — Волков Дима...       — Это я, — мрачно кивает тот. Важный момент испортил и плевал на это! С другой стороны, если бы кто-то был в курсе всей сложности взаимоотношений учителя и старшеклассника, последний бы еще больше переживал. Пришедший протягивает ладонь:       — Николай. — После рукопожатия он добавляет: — Вика мне все рассказала. Потому и пришел.       Он такой же? Но Дима чувствует вовсе не гнев или недовольство; в измученном лице Липаева он замечает, что тот и впрямь пришел сам, не по просьбе жены, и сам же решение обдумывал. Возможно, Виктория держала все изначально в тайне, Николай недавно узнал. Ничего удивительного, что так истрепан, но тем страннее, что он пришел.       — Проблемы «Вики» меня не касаются, — бросает Дима без интереса; вопреки ожиданиям, он даже не видит со стороны Артура укор, хотя тот крепко задумывается.       — Я просто хочу поговорить с тобой, — просит Николай с подавляемой тоской, спокойно, словно протягивает руку зверю за решеткой. — Извините, что прервал.       — Мы как раз закончили, — любезно лжет Артур, смеряя Диму пристальным обеспокоенным взглядом. С проблемы недослетевшего признания он уже переключился на текущую проблему: не факт, что Дима захочет говорить с новым мужем своей матери. Но будто ему назло Волков расправляет сведенные болью плечи и кивает. Он совершенно не хочет трепаться за жизнь с чужим человеком, тем более на тему поступка Виктории, но, по крайней мере, этого хочет Артур.       «Я делаю это только из-за тебя», — одним выражением лица передает Дима, когда Николай, уже развернувшись, собирается направиться прочь из коридора. Артур улыбается уголками губ ободряюще и просто. Как бы никто ничего не пытался ему только что объяснить, никто не допытывался до его замкнутости. Что за человек, право слово.       — Пойдем на крыльцо, — предлагает Дима со вздохом. Кажется, его голос немного хрипит, и печет ребра, как после плохого коньяка: сейчас бы свернуться ничком и завыть или прокусить запястья до крови, чтобы ни звука не издать, но надо держаться. Все еще надо держаться. Артур, наверно, тоже так постоянно себе повторял, даже сейчас твердит.       По крайней мере, на крыльце не подслушают. Макеев не торопится с ними, а Николай и не предлагает. Что ж, лучше пусть они обсудят все с глазу на глаз, тем более беседа не обещает быть длинной. Диме решительно нечего обсуждать. С кем Виктория спит и кому второго ребенка рожала — не его дело. Она уже в прошлом.       Они молчат всю дорогу: Николай перехватывает угрюмость Димы, он сам измотанный и посеревший, хотя еще под Новый Год выглядел вполне нормально. Видимо, тогда здоровье его жены и ухудшилось. Жалости или сострадания Дима не испытывает, но вновь вспоминает Аленку — бедная девочка. Вот же не повезло.       — Куришь? — взрослому надо бы смотреть свысока, но Николай предлагает портсигар так, словно собирается вести беседу с ровесником. Он хотя бы всерьез Диму воспринимает, это радует: обойдутся без долгих доказательств, что Волков может о чем-то адекватно думать.       Юноша не отказывается, делится огоньком зажигалки. Их окружает терпкий мороз, мужчина в куртке, Дима в рубашке и темном школьном свитере, но не дрожит. Вальяжно стоит, ни к чему не приваливаясь, койот со стороны различил бы в нем вожака без сомнений: темный взгляд со скрытой, спокойной жесткостью, сталь в фигуре. Николай тоже закуривает, не торопясь, точно проверяя термостойкость Димы, но тот не выдает и капли недовольства; гость говорит с нескрываемым уважением:       — Вижу, у тебя есть голова на плечах. Тем лучше. Так вот, Вика мне все рассказала... о тебе. И о твоем отце. — Он замолкает, покашливая в кулак. Вместе с дымкой из его легких рвется удушливая копоть.       — И что? — усмехается Дима. Ему все еще не холодно. Мир вокруг кажется картонными декорациями, как в плохом ситкоме, который никто не смотрит — со стороны зала ни одного отклика, и впрямь пустой театр. Воспоминание о дрогнувшем лице Артура настолько навязчиво, что сливается с сознанием. За красными ступеньками крыльца все тонет в снегу, и белого так много, что Дима чувствует себя потерянным. Так далеко от всего. Так отрешенно.       — До этого она не говорила... подробно. Гм. Когда мы с ней познакомились, она была убита горем. Повторяла, что потеряла семью.       По привычке читая жесты, Дима обнаруживает, что Николаю неловко сейчас ворошить минувшее. Тот переминается с ноги на ногу; он, верно, неплохой человек, но вот Дима — плохой, ему ни капли не стыдно.       — Мне плевать, что она наплела, — сухо замечает он. — Если вам она рассказала целиком, знаете, как было на деле. Она бросила нас и начала новую жизнь. Зачем вы теперь пришли?       — Она страдает. — Николай хмурится, излом бровей болезненный. — Я понимаю, что ты не хочешь ее прощать. Я бы, наверно, тоже не простил.       — Какая разница? Не заметно, чтоб вы экстренно развелись. — Ситуация начинает скатываться в дурную шутку. Дима давится истерическими смешками и глотает ледяной воздух; в висках плотным заревом стоит незаконченный рассвет. «Я уже давно». Он еще до сих пор.       — Есть вещи сильнее справедливости. — Николай приглядывается к нему, но даже на это плевать. — Например, любовь.       В горле першит, а от белого болит голова. Отрезанная от целого мира со всеми его правилами и ограничениями, школа стоит на отдельной ступени иерархии, грозно и гордо возвышается вокруг говорящими сводами, всеслышащими стенами, проворными коридорами.       — Мне-то что теперь? — Дима усилием воли усмиряет расшатанную бурей панику. Ему так смешно, что уже тошно. Так ничего и не сделал. Он даже признаться толком не смог, отвергнут еще на подлете. Если Артур всегда действовал ему во благо, теперь-то что отвернулся? Он не Диму берег, не берег и себя. Да что ему надо, в конце концов?! Волков выдыхает рвано: — Любите ее, сколько влезет.       — Вика в тяжелом состоянии. Химиотерапия не дает результата.       Дима сглатывает. Смотрит на Николая продолжительно и глухо выговаривает:       — Я сочувствую вам. Как человеку, который теряет жену. Большего от меня не ждите. Она давно мне чужая.       — Не ненавидь ее, — тихо просит Николай.       — Не ваше дело, что я чувствую. — Дима говорит это без угрозы или оскала, лишь констатируя факт. — Вы ничего не исправите. — Щурится; темные волчьи глаза на светлом человеческом лице. Добавляет мягче, случайно подделывая тон Артура, которым он всегда успокаивал детей: — Позаботьтесь об Аленке. Она еще не понимает, как будет тяжело.       — Мы еще не закончили, — возражает Николай. — Все же послушай...       Он собирается продолжать, но Дима не хочет продолжать попусту тратить время. Он отворачивается, не уходя, но прекращая разговор, вглядывается в белизну — и улыбается краем рта. Сегодня удача то промахивается, то попадает в цель. Под начинающимся снегопадом к ним двигается процессия из троих второклассников, приведенных учителем продленки, и среди них под розовой шапочкой мелькают знакомые светлые хвостики.       — Папа! — восклицает Алена, сразу отделяясь от компании и подбегая к говорящим, тут же узнает и второго: — Дима, привет!       И обхватывает его за ноги. Маленькая девочка в зимней курточке и в вязаных варежках, невинно радующаяся тому, в ком не узнает брата, на глазах у человека, который тоже знаком с их связующим звеном. Николаю трудно это вынести, но Диме как раз легко. С предостерегающим вызовом юноша похлопывает Аленку по голове, как котенка.       — Что, уже закончили? Понравилась прогулка?       — Да, мы были в парке! Дим, а ты чего без куртки? А тебе не холодно?       — Нет, — ласковым тоном, но глядя на Николая с одному ему понятным выражением многозначности, отзывается Дима. — Мне давно не холодно.       Аленка любит его со всей чистотой и непосредственностью, и на ее глазах Липаев не может вступать в бой. Он сдается, отступает, проводит по лицу ладонью. «Не ненавидь ее», ха. Как будто одной фразой можно что-то изменить.       «В заботе нет ничего плохого. И в том, чтобы ее дарить, и в том, чтобы ее принимать». Дима ощутимо вздрагивает.       Он не намерен что-либо принимать, тем более если это касается Виктории. Только прощается с Николаем отстраненно, говорит Аленке не болеть и возвращается в школу. Кабинет Артура уже закрыт, но на дверь пришпилена записка: «Напиши. А». Он уже ушел, но в ответе заинтересован. И как его понимать вообще?       «Попросил, чтобы я ее не ненавидел. Я сказал, что не его дело», — дословно передает Дима, печатая на экране и сразу отправляя. Ему страшно хочется видеть Артура, но он понимает, что не сумеет сдержаться, если тот окажется рядом. И черт знает, во что выльется очередная попытка. Иногда нужно себя мучить, чтобы спасти от муки другого, и Дима бы плевал на всех людей — но на Артура не плюнет никогда. Он важнее всего. Юноша слегка стукает себя по лбу прохладным сенсорным экраном и прикрывает глаза. Жизнь катится к ебеням.       Дима не хочет давить. Достаточно Артура уже изранили, достаточно измотали, пытаясь то с одной стороны оцарапать, то с другой, с ним надо быть бережнее. Однако подавлять неуемное пламя все сложнее, как будто Дима отчаянно борется против самого себя. Артур не раскроется сам, хотя в том нуждается. Принудить его — все равно что причинить боль. Эти доводы рассудка меркнут в сравнении с проблемой куда большей: Дима не из тех людей, что вечно терпят.       Он и впрямь эмоционален, даже чересчур. Разбивать морды пацанам с улиц — одно, а когда затрагивается любимый человек, становится совсем скверно. Самоконтроль Дима идеально держал в исключительных ситуациях, когда Лидочке за слухи выговаривал, например, но в остальных случаях он не блистал порядочностью. Вешать на себя цепи оказалось гораздо неприятнее, да и те не сковывают пылающее сердце целиком. Чего ожидать теперь? Рано или поздно выдержка треснет. Лучше поговорить с Артуром напрямик, чем дожидаться, пока плотина распадется, но ведь Артур от разговоров увиливает!       Если бы хоть одна сторона Диминой жизни выглядела нормально, он мог бы ухватиться. Волков не считает себя пессимистом, но едва подавляет горький вздох, оглядывая себя нынешнего. Непонятки в стае, херня с вдруг объявившейся родней, барьер Артура. Со всем этим надо расправиться, но в какой последовательности и каким способом, Дима с трудом может предположить. Подозрение, что если он попробует сделать хоть что-то, ситуация усугубится, не оставляет. Вот почему все должно было случиться одновременно?!       На дополнительных занятиях, посвященных ЕГЭ, Волков переговаривается с одноклассниками. Они не вызывают негатива, в принципе, неплохие ребята, еще и с перспективами. Изолированность от общества Дима раньше принимал естественно, довольствуясь стаей и случайными знакомствами того же рода, но теперь лишь осознает ее со стороны. Кладет голову на парту, лбом утыкаясь в прохладное дерево, и перечисляет в голове временные периоды отечественной истории, только бы хоть немного отогнать образ перед глазами. Артур видел гораздо больше людей, с кем-то даже делил постель, Дима его не догонит по опыту. Но разве опыт — мерило отношений?       «Держи себя в руках», — талдычит юноша себе, но результата что-то не предвидится. Назло разуму чувства поднимаются на дыбы, роют землю, сверкают молниями. Дима — комок наэлектроризованных эмоций, сам едва ими не разбрасывается. Артур ведь только начал ему доверять, раскрывался с каждым днем все больше, не мешал себя узнавать — и вдруг захлопнулся с концами! Что, в конце концов, произошло?       В середине дня, когда обеденная перемена только начинается, Дима спускается на первый этаж. От холла идут в трех направлениях лестница, восточное крыло и западное — с одной стороны кабинеты заведующих и завучей, с другой столовая и гардероб. Дима уже собирается свернуть к толпе школьников, шествующих на долгожданный обед, как краем глаза цепляется за что-то знакомое, поворачивает голову.       Надо же, и тут Судьба решает с ним поиграть. Аккуратный бежевый костюм, ровная осанка — вид со спины, но узнаваемый слету. И говорит с какой-то молоденькой симпатичной учительницей — кажется, по музыке. Вряд ли ее чем-то привлечет Артур, но девицам лишь бы сердца завоевывать, и она накручивает на тонкий пальчик завитую прядку и мило хлопает ресницами, глядя снизу вверх на собеседника. Различимы лишь голоса — учительница воркует, тон Артура спокойный и доброжелательный. И от этой доброжелательности у Димы скулы сводит: не понимает, что ли, что нельзя так обходительно себя вести с другими! Она тут его кадрит, он-то что, не видит?!       Жарко. Дима тенью жреца Смерти вырастает между преподавателями, стреляя хмурым взором то по одной, то по второму, ошарашивая обоих своим внезапным появлением. Артур быстро удивление меняет на приветливость, улыбается краями губ — весь такой положительный. Он и ей так улыбался? Дима злится, хоть злость беспочвенна. Он что, ревнует? Ему лет сколько? Дурак какой-то. Но бесит страшно, остается только зубами скрипеть.       — Здравствуй, — произносит Макеев безоблачно. Вокруг все серо-белое, зеленью лишь отливают его глаза, это никак не спрячешь. — Что-то срочное, Дим?       — Нет, — вынужденно ворчит Дима, но не уходит, несмотря на заметный намек со стороны учительницы.       Она заправляет прядку за ухо, прижимает к пышной груди папку с распечатками; видимо, потерпев пару мгновений, решает, что какой-то взъерошенный парень-старшеклассник ей не помешает, а можно и его захватить. Мурлычет:       — Тогда я договорюсь с филармонией и сразу вам сообщу, Артур Андреевич. Приятно иметь с вами дело!       Удивительно, как густая черная аура, исходящая от недовольного Димы, ее не смущает. Да и мужчина не дергается, как ни в чем ни бывало соглашаясь.       — Благодарю душевно, — мягко добавляет он. — Я подойду к вам во вторник.       Любезность выше крыши, смотреть тошно. Дима не может тут ничего сделать: разговор вполне рабочий; а от желания вцепиться во что-нибудь аж зубы скрипят, того и гляди осыпятся.       — Волшебно, — улыбается вовсю учительница. — Вы гораздо приятнее, а то все эти слухи...       До нее не доходит, чем страшна оговорка, продолжает так же глазки строить жеманно, но Дима сразу настораживается. И до учителей сплетни добрались! Более того, эта тварь крашеная так запросто на них ссылается нимало не стесняясь, прямо Артуру в лицо — с его фальшивой улыбкой и бесконечным терпением, конечно, он не возразит, это же Артур, он все лучше вынесет, чем слово поперек скажет!       История повторяется, коль одному за себя не обидно, обидно второму, он единственный хоть что-то с этим сделает. Повторяя цикл, спотыкаясь о прежнее колесо, Дима реагирует решительно:       — Вспомнил, что дело срочное. Очень срочное. Артур Андреевич, скорее!       И, перехватывая мужчину за локоть, крайне уверенно Волков тянет его в сторону. Тот не успевает и возразить, только переходит на быстрый шаг, едва поспевая за подопечным, и рукав не вырывает, не пытается удрать — только взгляд у него растерянный. Дима практически закидывает его в подсобку, удачно вынырнувшую из стены — в ту самую, где они вместе курили, они теперь вместе вламываются. Артур отступает к окну, недовольно хмурясь, Дима прикрывает за ними дверь, спиной к ней, смотрит прямо в упор. Повсюду белый свет, от широкого окна льется без препятствий, и тут свежо, но не душно и не холодно.       — Опять грубишь, — говорит Артур ровно. Он прислоняется к подоконнику. Глухо добавляет: — Не надо защищать меня. Это бесполезно, да и тебе не в радость.       — С чего ты взял? — огрызается Дима. — Послушай, я вообще не понимаю, что у тебя в голове творится, но с чего ты решил, что тебя «не надо защищать»? Всегда ты так! Настолько плохого о себе мнения?       — Дима, перестань.       — Чтобы ты продолжил терпеть? Ага, щас. — Заведенную карусель на полном ходу остановить не получится: руки обломаешь. Дима сердится: — Ты постоянно лжешь. Эти слухи на самом деле тебя очень беспокоят, поникший весь, а в лицо врешь, что все в порядке!       Артур щурится, колется недовольством.       — Не впутывайся в это, — просит он негромко. Как будто вдоль спины вырастает новый хребет, сплошные ледяные копья, колючки — не прикоснешься без допуска, а допуска нет, и Артур только хочет, чтобы его оставили в покое. Ха, как жаль, что Дима так не сделает. Если из Артура занозу не вытащить, так и продолжит ходить с ней. Нож в заткнутой ране, мол, все в порядке, раз крови не видно — раны и нет. А Дима упрямый. Он берется за рукоять и тянет на себя.       — Я совсем тебя не понимаю, — с обманчивым спокойствием, с подрагиванием в тоне произносит юноша. — Думал, ты наконец-то воспринимаешь меня всерьез, в кои-то веки доверился. Столько рассказал о себе. А потом вдруг отрекся!       — На все есть свои причины, — напряженно отзывается Артур. — И я не отрекался.       — Неужели? И какие же там причины?       В паузе протягиваются паучьи сети, по нитям может побежать яд, а крылья скованы и залеплены.       — ...Не стоит тебе быть рядом со мной.       — Почему? — Диме отчаянно хочется взять его за плечи, встряхнуть, заставить обратить внимание хоть на самого себя. Стоп-кран сорван, трещина вдоль всего существа, он не может больше молчать. — Знаю, я не самый лучший человек, но неужели я настолько тебе противен?       — Нет! — Так быстро, Артур аж голову вскидывает, мгновенная растерянность. — Я никогда не думал о тебе так...       — Ага, что ж тогда отворачиваешься? — Дима запускает руку в волосы, проводит по лбу и макушке, зарываясь пальцами. Все тянет внутри и снаружи, его почти лихорадит. Невыносимо. Юноша повторяет с горькой злостью: — Я совсем не понимаю тебя. О чем ты думаешь? Почему так делаешь? Снова даешь надежду, а на большее не позволяешь рассчитывать. Раскрывать других, но самому закрываться — так весело?!       Теперь злятся оба. Прохлада помещения щиплет полумраком.       — Не суди о том, чего не знаешь, — резко заявляет Артур. Уголки губ его подрагивают, брови супятся, и он пристально вглядывается в юношу, уже не пытаясь что-то в нем найти, но и не находя.       — Будто ты даешь узнать, — фыркает Дима. — Ты... раньше вообще не был на человека похож. Что плохого в том, чтобы быть собой? Относиться к себе хоть немного лучше, ты так себя ненавидишь?       — Замолчи. — Мужчина шипит, как кошка, выгнувшая спину. — Ты не был на моем месте и не можешь это изменить. Мы разные люди, Дим, и пути разные. Пожалуйста, не лезь в мои дела.       — Ты-то в мои лез. Вытащил из серого, еще и мать нашел — я не просил этого делать! С моим прошлым разбираешься, а со своим не хочешь?       Дима скалится, интонация крика, но голос по-прежнему не повышается — но Артур выглядит уязвленным, глаза широко раскрыты; бить по тормозам поздно.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты же никак его не отпустишь. Себя в упор не принимаешь! — Игнорируя слабое «прекрати» от вдруг побледневшего мужчины, Дима с болью выговаривает: — Легче себя игнорить, да? Все это время ты ни разу не сказал, чего сам желаешь. Вечно в чем-то сдерживался! Зачем? Можешь ненавидеть меня, окей, но хотя бы с собой будь честен! Чего. Ты. Хочешь?       Гром и молнии, хотя за стенами подсобки светло и пустынно.       — Чего я хочу? — глухо, дрожащим ощутимо голосом выдавливает Артур. Дима напряжен крайне, но сейчас вообще сводит тело судорогой: такого выражения во взгляде учителя он еще не видел. Артур смотрит на него с таким беспредельным и черным отчаянием, что оно практически переходит в алый, и решимость сродни ярости вытесняет всякое эхо. — Делать, что хочу?       — Именно, — бросает Дима, но что-то колоколом звонит в нервах. Он сказал не то. Он сказал нечто, что прилетит ответным ударом вот-вот уже.       В следующее мгновение стеной бьет по лопаткам, от неожиданности Дима не противится, когда Артур, схватив его за плечо, практически бросает в сторону, прижимает вплотную — и с горящими глазами целует. Не осмысливая, не замечая ничего кругом, отключившись полностью от реальности, Дима чувствует лишь чужие губы, дрожащие и сухие, затем влажный язык — и отвечает сразу, приоткрывая рот, выдыхая сипло в поцелуй. Карусель вертится так быстро, что за ней не углядеть, и мысли напрочь выметаются из головы; падать — бесконечно вниз, и вниз же опускается вторая ладонь, пока одна сжимает плечо. Дима слышит краем уха звон ремня, но целовать Артура настолько приятно, что он совсем с ума сходит, не успевает понять, когда тот расстегивает на нем брюки.       И, с протяжным выдохом отстраняясь, опускается на колени.       Сопротивление тает инеем в пламени; оттянутое белье скользит ниже, обнажая член, и Дима содрогается — поверх натянутой кожи, обволакиваемой резко прохладным воздухом, ложатся неестественно-горячие пальцы, сжимают крепко, на пробу, и они дрожат так крупно, что пробирают дрожью и Диму — до самого основания. Под колени бросается ломота, вставший поперек легких выдох вырывается с всхрипом, кратким и обвиняющим.       — Стой, стой, — сипло бормочет юноша, но собственное тело предает его, крепнет и наливается жаром под ловкими пальцами. И если оставался еще шанс возразить, то теперь он рассыпается осколочной пылью: Артур подается вперед, и его губы смыкаются. Так внезапно, что все кругом замирает. Бешено бьющаяся жилка под горлом делает дыхание сбивчивым. Дима цепляется за стену, словно может упасть в одну минуту — и если Артур остановится, и если он останавливаться не станет.       Двери зарыты глубоко, выхода больше не видно.       Мир крутится бешеной каруселью, Дима не стонет только потому, что забывает, как стонать; рассудок тонет в синеве, на ласку тело отзывается по-своему. Этого не может быть, не может происходить с ним. Невозможно, чтобы это был Артур. Но все «нет» канули в Лету, и алчное возбуждение требует большего и большего, быстрее, сильнее, самому направлять — Дима изо всех сил хватается за стену, страшась потерять сознание именно сейчас, когда самые дикие фантазии вдруг становятся материальны, когда все так неправильно, но правдиво.       «Нет, — лоскутками сыпятся единственные мысли, пробившиеся через туман. — Нет. Перестань. Нет». Но он, предавая всех и вся, себя, Артура, то хрупкое и драгоценное между ними, не пытается что-то сделать; наслаждается до последнего, выжимает по капле удовольствие, все смешивается в гамму нескончаемого блаженного греха. Так нельзя, но уже так. В голове помехи шумом в целую вселенную, а Артур не отодвигается даже тогда, когда отодвинуться надо; Дима содрогается, не приходя в себя, но обрывочно осознавая, слабыми от нахлынувшего экстаза руками пытается дотянуться до его волос, оттянуть в сторону. Видит, как кадык мужчины судорожно вздрагивает. Проглотил. Артур задирает лицо — раскрасневшееся, с ниточкой слюны от опухших приоткрытых губ, с открытыми, пылающими глазами — лицо, которое никак не может принадлежать ему.       Артур поднимается с коленей. Его глаза бешено горят, скулы лихорадочно пылают, губы с белыми подтеками в уголках — дрожат. Он утирает рот рукавом пиджака, не заботясь о его сохранности, не сводя полыхающего взгляда с онемевшего от слабости, блаженства и стыда Димы.       — Теперь доволен? — неровно выговаривает Артур. Голос не слушается. Он опускает лицо и вдруг кажется совсем блеклым, посеревшим, как от безумной усталости, словно ему настолько тяжело, что он едва может дышать. Артур резко отворачивается, одергивая на себе брюки. Они топорщатся в области паха. Он возбудился не меньше Димы. Сердце вжимается в ребра, Диму опаляет снова, почти до слез, но сказать он ничего не успевает: учитель быстро выходит из подсобки, с прямой спиной, болью сведенными плечами.       Ощущение настолько живое, что хочется умереть. Дима закрывает ладонью рот, чтобы не взвыть в голос, и медленно сползает на корточки. Ему все еще хорошо, и подогреваемое воспоминаниями тело отзывается на картину перед глазами: Артур на коленях. Зачем он это сделал? Ему как будто надо было больше, чем самому Диме; почему он смотрел с таким всепоглощающим и бездонным отчаянием, почему?..       Не получается выдохнуть, а голова идет кругом.       Дима только что все разрушил.