Яблоня и вяз

власть.

      За окнами валит снег — так густо и сильно, что не видно даже внутренний двор, соседний дом тонет в белизне. Артур разводит шторы и на фоне сверкающей занавеси зимы кажется черным трафаретом. Дима наблюдает за ним, открыв глаза и укутавшись в плед, как Маленький принц в свой плащ. Он раньше не просил совета, но не знает теперь, как поступать и что решать.       — Что думаешь? — спрашивает он неловко, ежась, хотя в комнате тепло.       Артур присаживается на диван рядом. В светлой одежде и в светлом помещении, но все равно красочный, наполненный цветом изнутри. Для Димы, выросшего в черном, сером и белом, он особенно хорош. Внешность действительно обманчива — вроде бы обычный человек таит в себе столько оттенков.       — Думаю, ты не должен решать что-то сейчас, — говорит мужчина. — Дай себе время.       Дима кивает. Не хочется вспоминать, что у матери времени почти нет, но Артур не мог об этом забыть — значит, понимает, о чем говорит. Дать себе время? Расплывчато.       — Спасибо.       Мужчина улыбается краями губ и слегка ерошит его волосы. Снова как ребенка, сколько уже можно — но вместо привычного недовольства Дима не чувствует ничего. Выеденная черная дыра в груди только вздыхает; он чуть вытягивает шею, позволяя запустить в непослушные пряди всю ладонь. Слегка массирующие движения расслабляют, и Дима с онемением думает: должно быть, поддержка действительно важна. Пусть ты не можешь о ней попросить. Просто чтобы кто-то (или именно этот человек) был рядом.       Домой он возвращается к обеду, но ничего не ест и просто закрывается в комнате — берется за подаренную на Новый Год книгу. Говорить с отцом нет никакого смысла, пока тот не способен услышать.       Учеба начинается несколько дней спустя. Учителя полны сил, одноклассники разленились и едва соображают. Дима усердно отсиживает свои уроки, надеясь хоть что-то полезное узнать, но пока все слишком размякли, чтобы нормально преподавать. Скука сплошная. Позевывая, Дима приходит в крыло началки — уж они точно бодрые. Толпа детишек сметает его и закидывает рассказами о каникулах, Дима каждого внимательно выслушивает, улыбается им, позволяет себя таскать по мелочам, а через их головы смотрит на Артура. Мужчина стоит, прислонившись к стене коридора, и растерянно улыбается.       «Что-то не так», — безошибочно определяет Дима.       — Я говорил с директором, — сообщает Макеев несколько позже, когда толпа восторженных второклашек отступает. — За семестр ты ничего не учинил, ей пришлось сдаться. Ты доучишься в этой школе.       Взгляд у него при этом стеклянный, как в закрытом шкафу старого дома. Дима склоняет голову набок, в другую сторону, приподнимает и опускает. Так и есть — Артур взглядом провожает каждое движение, но зацикливается на чертах лица, а не на глазах. Он не в духе, должно быть, и Дима смиренно не лезет. В конце концов, в расшатанном состоянии он видел Артура лишь пару раз — когда тот был вымотан школьными проблемами и когда болел. Он не любитель распространяться о себе. «Может, не выспался, вот и все», — решает Волков.       С самого ли начала он так цепко внимал каждой мелочи в облике этого человека? С осени Дима не спускал с него глаз, принюхивался да присматривался. Ему незачем было париться, по сути, ведь Артур не заставлял приходить к себе, да и все это время держал незримую дистанцию. Расстояние оставалось всегда: и когда они вроде как стали друзьями, и когда перешли на «ты». И можно было считать Артура совсем безжизненным и пустым, но тут Дима вспоминает, как мужчина прильнул к нему в лихорадке — бешеное биение сердца, разгоряченное тело и смелые движения, так быстро прекратившиеся. В Артуре было больше, чем он показывал. И Волков подозревает, что, чтобы он показал настоящего себя, его пришлось бы ранить. Только ранить его Дима не желает.       На следующий день все как обычно. Дима уходит с физики и помогает провести ИЗО: второклассники шустро черкают на листках, воображая себе натюрморты. Сава пририсовывает к своему череп с рогами, Лена — бабочку в банке. Дима исподтишка разглядывает Аленку Липаеву: светловолосое солнышко, милая девочка-озорница, она в последнее время не такая бойкая, но не выглядит подавленной. В ее возрасте мало понимают о внешнем мире. Возможно, девочка даже не знает, в каком тяжелом состоянии ее мама, просто ждет ее возвращения. Незнание — кара, еще хуже — невозможность рассказать. Алена не виновата в том, что натворила ее мать, и девочку Диме искренне жаль — как бы он ни относился теперь к Виктории, Аленка не заслужила оставаться одна.       — Что ты? — мягко спрашивает его Артур, вылавливая на перемене. — Кажется, ты очень задумчив.       — Да так. — Дима вздыхает: — Я на Аленку смотрел.       — И?       — Ничего особенного. Говорил же, я не стану ее ненавидеть. Мне просто ее жаль. — Он потирает переносицу. — Ей восемь лет, а мне было десять, когда мать сбежала. Значит, родила совсем скоро. Не слишком долго металась. — Он повторяет, потому что Артур явно собирается что-то сказать: — Я не ненавижу Алену. Мне только жаль ее.       Они оба погружаются в молчание. За окнами начинается метель, ветер шипит и сыплет ворохами снега; когда закончатся уроки ребят, учитель проследит, чтобы каждого забрали взрослые, чтобы все могли добраться до дома. Ответственность за три десятка непослушных цыплят — и одного молодого волка. Этой ответственностью Артур выжигает себя, не оставляя лишнего, считая лишним важное. Ладони жжет — Дима хочет его коснуться, хоть как-то согреть, раз сам себя Артур не греет. И почти осуществимо желание, но тут опускается решеткой жестокое «Больше не говори об этом».       При воспоминании о тех словах по телу проносится дрожь, дыхание перехватывает — Дима едва вздрагивает, расширяются глаза. Тут же хмурится, пристально вглядывается в Артура, но тот все еще не смотрит в ответ.       — Я что-то сделал не так? — спрашивает Дима аккуратно.       — Хм? Нет, ничего подобного. — Брови его приподнимаются. — Все в порядке.       Нет, не все, но он явно не собирается признаваться. Если что-то случилось, Артур может не говорить, чтобы не тревожить и без того измученного Диму — но он бы предпочел знать все равно. Нечего его беречь, он не фарфоровый, он гранитный. «Я не хочу заставлять его, — размышляет Волков встревожено. — Но как еще ему раскрыться?»       Ничего особенно не меняется. Артур все так же улыбается, бодро носится по школьным делам, детей воспитывает, Дима помогает ему периодически, хотя бы раз в день заглядывая навестить. Эта зависимость напрягает, но, с другой стороны, при одном взгляде на Артура становится лучше; Дима появляется вновь и вновь, как было до Нового Года, однако одновременно в нем зреет недоумение.       С сентября они заметно сблизились. Поначалу никакой, Артур становился все живее, проявлял больше чувств, больше рассказывал, и их хрупкое неполноценное доверие все-таки было доверием. Они и Новый Год вместе встречали, и потом Артур все сделал, чтобы привести Диму к матери — это должно ведь значить что-то. Однако в последние дни Артур ведет себя так, словно этого ничего не было. Возвращается к началу круга. Отгораживается.       — Директор довольна, — произносит как-то учитель, — так что ты можешь больше не приходить.       — Что?       Дима вздрагивает. Делает решительный шаг к Артуру, но тот не поднимает голову от бумаг. Леденеет в кончиках пальцев, в груди перекрыто комком; Дима в смятении проговаривает:       — Ты настолько не хочешь меня видеть?       Пейзаж за окном неизменен, что же тогда Артур лишь туда оборачивается? В отражении на мытом стекле видится осколок улыбки, но его тон примирительно-растерянный:       — Вовсе нет.       И глухая мягкость его голоса не оставляет Диме и шанса допытываться. Он замирает в нерешительности, сам себя не узнает. Раньше всегда лез напролом, а теперь едва ступает; лед под ним совсем тонок, проломишь — разверзнется пропасть. Насколько Артур хрупкий, сколько на нем шрамов — ни о чем из этого Дима понятия не имеет, а потому должен быть постоянно осторожен.       «Дай себе время», но времени не бывает достаточно. О матери Дима старается не думать. На обеденной перемене он курит в подсобке, которую не успели закрыть, смотрит на ряды лыж, оставленных для школьников на физкультуру. Если бы все в жизни было просто, она была бы лишена интереса, однако этот «интерес» не обязательно ведет к счастью. При живых родителях Дима все равно что сирота, Аленка станет сиротой уже скоро, если болезнь Виктории будет прогрессировать, а Артур всеми способами строит барьеры и не дает заглянуть за их ровные ряды. Когда все вроде бы начало налаживаться, судьба опять показала средний палец. В этот раз не так все просто, а запутано, и Дима сам сбит с толку.       Точно пытаясь окончательно его в клочки разорвать, в несколько дней всего школу заливает смола. Услышав впервые в мужском туалете смешки, Дима не придает им значения, но затем чаще сталкивается с подобными заявлениями. «Где-то у младших классов гей ведет, прикинь?» — от этой фразы, уловив краем уха, Волков столбенеет. Резко оборачивается, но семиклассники, вальяжно развалившиеся на широком коридорном подоконнике, только пугаются, не понимая, за что. «Не может быть, — судорожно мечутся мысли, — какого черта?»       Дима никому не говорил. Санька не болтает в школьных коридорах, да и тот удар в лицо ему доступно пояснил, как выражаться не следует. Это все — неподтвержденные слухи, которые не должны были просочиться. Да если сплетни расползутся широко, Артуру нигде места не будет! Сразу встает перед глазами его ломкая горечь, когда признавался в ориентации, и мороз по коже разбегается пуще пожара — ни за что. Дима ни за что не оставит это просто так. А распространить информацию могла лишь одна, выходит, особа.       И какая удача, что эта особа как раз сегодня посетила уроки.       Слухи распространяются слоем масла по полу школьных коридоров, шакалы пляшут вокруг, выискивая спички, чтобы поджечь. На короткое время сплетни запылают, школа потонет в огне, а затем снова погаснет, актуальность уйдет и придется искать новое масло. Эти любители пожаров плюют на любую мораль, лишь бы искрами полюбоваться.       В коридоре близ учительской, после уроков болтливую птичку настигает возмездие.       — Что ты творишь? — Дима хватает Лидочку выше локтя, смыкает пальцы так плотно, что ей не вырваться. Девушка морщится и ойкает, но уловки ее не спасут: Дима сейчас идеально контролирует себя, приложенная сила не выйдет за границы и не причинит боль.       — Что? — дерзко фыркает горе-сплетница, горделиво вскидывает лицо, будто ей есть что защищать. — Какие-то претензии, Волков?       — Да, причем большие, — рычит он в ответ и с удовлетворением чувствует с ее стороны страх. Лида знает, что он ей ничего не сделает, она в безопасности, да и держится еще гордо, выделывается — но изнутри поднимается страх перед черным зверем, полным гнева, и с испугом Лидочка ничего не может сделать. Ее, как и всех других, воля Димы подавляет, прижимает за крылья к земле. Он сильнее. Его надо бояться. И если на кого иного можно было бы забить, то на Диму плюнуть не получится. Он же не останавливается: — Какую хуйню ты всем наплела?       — Э, не хуйня! — Лидочка возмущается, но негодование быстро стирается напором, она кисло оправдывается: — Правда же. Макеев — гомик, так вся тридцать восьмая говорила.       — Основания?       — Да хрен знает!       — Нет их! — обрывает Дима. Между ним и девушкой достаточно места, но оно почти не ощущается. У Лиды тяжелые духи и чересчур броский макияж. Какая пустая, хоть и симпатичная особа. — Ты блять даже не знаешь, о чем говоришь. У него жена была!       — Жена? — Зрачки девушки судорожно мечутся, мыслительные процессы щелкают в голове, как печатная машинка. — Это не обязательно доказательство...       — Обязательно. Бери свои слова обратно и переубеждай остальных как захочешь. — Дима берет ее за подбородок и заставляет посмотреть себе в глаза; последний удар, самая яростная атака, потому что взгляд-во-взгляд делает человека беззащитным. — Если я еще раз услышу подобное, не посмотрю, что ты девчонка.       В его клетке бабочка бьется; Лида смотрит зло, от этой злости аж слезы на крашеные ресницы наворачиваются, но сопротивляться она не смеет, только шипит:       — Еще поплатишься за это, мудак!       Дима убирает руку и делает шаг назад, сверху вниз взирая — это его победа, его власть. Даже говорить ничего не надо; униженная девушка одергивает юбку, торопливо выбирается из-за угла, и вот дробь ее каблучков смолкает в коридоре — спасается бегством в сторону лестницы. Волков медленно выдыхает, приводя в порядок расшатанные эмоции, оглядывается — и натыкается на взгляд Артура. Тот показался из дверей учительской и просто стоит, безо всякого выражения на лице. Диму опаляет с головы до ног.       — Там есть еще кто? — спрашивает он быстро, кивая на учительскую.       — Нет, — ровно отзывается Артур. Цвета гаснут, и он такой сейчас не он, что становится тревожно.       — Слышал, о чем мы говорили?       — Нет. Это не важно. — Блеклая улыбка не придает его голосу тепла. — Поверь, я не хочу читать нотации о правильном поведении в стенах школы...       Он все не так понял, но объяснить правильно у Димы не выйдет. Он растерянно разжимает и сжимает ладонь; неясное игнорирование продолжается, и оно уже поперек горла стоит, душа похлеще сигаретного дыма.       — Ты уже домой идешь? — с головой прыгает Волков в пропасть. Ответ в кратком кивке, и он не дает времени отнекиваться: — Я провожу.       Словно вечность проносится за барьером, но Артур вдруг соглашается:       — Ладно. — Так, как будто ему не оставляли выбора. — Давай только зайдем в класс, вещи заберу.       Загонять учителя в ловушку Дима не собирается, так что плохо понимает, почему тот замялся — от Димы не должна исходить угроза по отношению к нему, ни в коем случае. Тут и страха нет, и недовольства, а в чем дело — юноша не знает. В попытке узнать он вместе с Артуром идет до кабинета второго класса, ждет у открытых дверей. В дипломат Артур наскоро закидывает пачку тетрадей и папку, чудом их умещая, нечто еще мелькает в его ладони — Дима щурится, хмурится и в секунду оказывается рядом. Ловко выкручивает предмет из пальцев мужчины, хотя тот по началу пытается воспротивиться. Серебристый блистер с круглыми таблетками, зрение не обмануло. Дима читает название и хмурится сильнее.       — Что это? — Артур отводит глаза, и старшеклассник сам договаривает: — Это не твое, верно?       — Не мое, — признает Артур. Его тон все такой же бесцветный. — Это от анемии.       Конечно, железосодержащие таблетки. Лечение малокровия. Дима присвистывает:       — Заметно, что Миша носится энергичнее обычного, но я думал, что это родители взялись за ум... А выходит, не они. Они вообще знают?       — Нет. — Голос колется, обрастает шипами. Артур подбирается, будто ждет удара или сразу наказания, но не считает себя виноватым: — Я водил Мишу к врачу, он выписал рецепт. Лекарства даю тайком.       — А ты упорный.       — Мише нужно лечение. Он еще ребенок. — Артур сердится, хотя вроде не на что.       — Я не говорю, что не нужно, — примирительно замечает Дима. — Интересуюсь просто. Никто не в курсе? Дети ведь разговорчивые. Если узнают?       — Если узнают, будет скандал, — учитель пожимает плечами с полным равнодушием. — Все равно. Миша умный мальчик, я доходчиво объяснил, что это секрет. Но даже если проговорится — ничего страшного. Ты здесь не при чем, не беспокойся.       — Я беспокоюсь за тебя, — поправляет юноша. — Понимаю, почему ты так поступаешь, переубеждать не стану. Просто... будь осторожен. Пожалуйста.       При этих словах он чувствует себя донельзя глупо. Разумеется, Артур — взрослый человек, он умеет быть осторожным, раз решился такое провернуть. И все же сердце охватывает тревога: и без того недобрые слухи ходят, а если к ним добавится искаженная версия с тем, что Артур некими таблетками детей пичкает, будет совсем худо. Тут и разговором с трещоткой-Лидочкой дело не закончится, а Дима себе не простит, если допустит, чтобы Артур пострадал.       — Тогда считай соучастником, — вздыхает он.       Артур наконец-то, словно последнее время ничего не значило, улыбается с искренней теплотой, кончиками пальцев касается костяшек Димы.       — По-другому нельзя, — произносит он с интонацией легкого «извини».       — Ага. Это же ты. — Дима тоже ему улыбается: — Ты не был бы собой, не рискуя вот так.       Артур вздрагивает, убирает пальцы и сам отворачивается. Застегивает сумку, поднимает, поворачиваясь к выходу из кабинета.       — Поведение, — говорит он на ходу, — мало что может раскрыть. Почему ты уверен, что знаешь, не был бы я «собой»? Ориентируешься на прежних знакомых? Та девочка выглядела сердитой...       — Лида? — Дима хмурится, слабо представляя, в каком направлении несется разговор. — Да какая она девочка, болтливая сучка, вот и все.       — Прежде ты не позволял себе так говорить о девушках, — Артур бросает на него укоряющий взгляд.       — Потому что они слабее парней, их легче ранить. — Волков поводит плечом: — Это как бы воспитание. Но суть-то не меняется. Лида ветреная дура, я только разбирался с проблемой. Я ее хорошо знаю. — Они спускаются на первый этаж, захватывают куртки из гардероба. Вокруг снуют школьники, Дима же смотрит только на одного человека, понижает голос: — Совсем не то, что тебя.       Артур застегивает молнию до верха. У него куртка длинная, на капюшоне пушистый мех, теперь обрамляющий лицо с боков; лампы холла отражаются в очках. Он все еще кажется пасмурным, уже без укора, но с какой-то странной смесью чувств. Не старается улыбаться. Пытаясь понять, что с ним происходит, Дима может случайно забрести на запретную территорию, но даже это лучше, чем просто молчать. Мужчина поднимает с лавки сумку.       — У здешних стен уши длинные, — говорит он. — Пойдем.       Артур шагает так, словно старается убежать, но не смеет превысить скорость, и Диме приходится говорить, чтобы он не исчезал:       — Тебе не нравится горькое и ты почти не включаешь телевизор. Тебе нравится минимализм и светлые тона, игра на скрипке, хотя ты сам не умеешь, и поделки детей, которые они дарят тебе. Еще тебе не нравятся коньки и сырость, когда при тебе кого-то ранят, когда...       — Довольно, — оглядывается Артур на последней ступени школьной лестницы, и Дима стоит немного выше. Артур пытливо, но устало щурится. Спрашивает суховато: — Чего ты добиваешься?       — Я хочу знать, что ты за человек, — честно отвечает юноша.       Школа молчит, у ее стен есть собственные уши, и это вспоминается не на самом опасном моменте. Артур сжато выдыхает.       — Зачем? Я не такой хороший, каким могу казаться.       — Я знаю. — От этой фразы мужчина вздрагивает, и Дима спешит поправиться: — Догадываюсь. Это что-то меняет? — Он шагает ниже на ступень, а затем и еще, и теперь их глаза на одном уровне. За стеклами очков прочитать ничего нельзя, а Дима не скрывает свою решимость, и остается только его таким принимать. Он продолжает: — Кем бы ты ни был...       В продолжении тонут сумерки, слова отчего-то сдаются, так и не слетая с губ. Дима поводит плечом, точно пытаясь скинуть тяжесть, а потом вспоминает первое впечатление, когда они с Артуром познакомились: как будто он едва может дышать под неким грузом, невыносимым, но который нужно выносить.       Артур задумчиво кивает, движения заторможенные. Затем отмахивается словно от собственных мыслей и отстраненно произносит:       — Знать хочешь, значит? Ну давай расскажу.       Предчувствие нехорошее — придется ли ему заставлять себя? И в то же время Диму током пронизывает, такое ощущение, словно... Артур сам этого хочет? Раскрыть какую-то важную карту, продемонстрировать ее масть. Не представляя, как это будет воспринято, сомневаясь, нужно ли — но хочет. А Дима хочет это узнать. Пока их желания совпадают, все должно быть в порядке.       Снаружи снег прекращает валить; искристый день, очень яркий, через стойкую пелену зимы освещает городские улицы. Заиневевшие деревья — как фигурки из покрашенного пластика; бархатистые дюны сугробов вдоль дорог, скованный серебром асфальт дорог, не успеваемый расчищаться. Под ногами похрустывает при движении, скребущие звуки ходьбы рассекают вольно общую неколебимость. В ожидании весны все затихло, застыло, погружаясь в долгий сон — нескоро проснется.       — Ничего криминального в моей истории нет, — говорит Артур так же отрешенно, словно рассказывает не о себе, а вообще читает лекцию по не интересующему его предмету. — Семья была обычной. Я же восьмидесятых годов, пестрое время. Родни было много, дом был загородный, не особо богатый, но вместительный. Праздники вместе справляли. На них, конечно, пили, как иначе.       Он сейчас не учитель, даже не Артур Макеев. Просто мужчина, такой, какой есть — чем-то вконец измотанный, с чуть хрипящим на морозе голосом, не глядящий на спутника. Однако каждое слово со своей значимостью, и Дима удерживает в сознании все до последней запятой, его не оставляет чувство, что то, чем Артур делится сейчас, он не выдавал никому другому. Его фразы звучат ломко, неуверенно, впервые строясь. Ему не доводилось об этом говорить — Дима практически уверен.       — В один из таких праздников переборщили с долей спирта. Мне было двенадцать, и шумные люди мне не нравились, так что я поднялся в свою комнату и сидел там. Потом... поднялся дядя.       Артур сглатывает, будто поперек горла нечто стоит, и Диме внезапно становится страшно. Страх не перед кем-то, а неожиданный ужас в предчувствии. «Нет», — думает он с холодом по позвоночнику, но просить о таком бесполезно.       — Он перебрал, вот и все. — Артур упрямо смотрит только вперед, пока они петляют дворами. Лицо каменное, желваки напряжены. — Я это понял, но сбежать не успел. Думал, сейчас развернется и уйдет в свою комнату. А он пошел ко мне, схватил за руки. Сильный, как медведь, и от него разило спиртом, я задыхался. Я... мало запомнил. Было очень больно, он постоянно рычал и кусал мой загривок. Я кричал, но никто не слышал. Когда он кончил, отвалился и захрапел. А я не знал, что делать — кровь шла, родителям не до меня. Так и просидел всю ночь.       Пропасти вокруг. Дима подавляет порыв коснуться его, доходит внезапно: рассказывая, Артур переживает все заново, и любой физический контакт сейчас только усугубит воспоминания, станет еще хуже и больнее. Дима и сам едва дышит, словно ребра изнутри переломали.       — Он утром оклемался, — продолжает Артур сипло. — Хорошо помнил, что натворил ночью. И все помнили крики. Дядя притащился ко мне, рыдал, пытался схватить за руки, а я только забился в угол. Родня что-то обсуждала, все сокрушенные, бледные. Положение у семьи хорошее, если кто узнает — конец всему. Так и оставили все. Замяли. А меня с тех пор стали игнорировать, «испорченный» же ребенок. В двенадцать лет быть изнасилованным родным дядей, напившимся в хлам. Еще и мальчик. Все это вместе — крах любой репутации.       Дворы очень тихие. Если уронить снежинку, и та будет хорошо слышна. Требуется время, чтобы Артур смог вновь заговорить:       — В старших классах, к тому же, стало понятно, что девушки меня не привлекают. Совсем. Единственный раз я попытался об этом сказать родителям. И они впервые за долгое время мне ответили прямо, точнее, сказали, что нечего было ожидать от уже «оскверненного». Семнадцатилетнему юноше такое слышать не стоит. Я думал, что лучше бы умер тогда.       «Спасибо, что ты жив». Но Дима все еще молчит.       — Уехал на учебу в другой город. Дальше уже ничего особенного. — Артур напряжен до крайности. Если сейчас молвить хоть что-то лишнее, он примет это как нож в открытый шрам, и Дима едва ступает.       — У тебя были мужчины? — тихо спрашивает он, опуская «после него».       — Да. У меня нет какой-либо травмы, связанной с этим. — Он сухо усмехается и потирает лоб. На улице мороз, но перчатки Артур не носит. — Да и это всего лишь секс.       — Не говори так, словно твое тело ничего не значит.       Артур наконец-то поднимает на Диму взгляд. Глаза ярко-зеленые, подсвеченные косыми печатями солнца, и бесконечно глубокие. Он не ребенок, не подросток, не юноша. Но каждый человек, видимо, хранит в себе осколок прошлого, от которого не может избавиться, и осколок Артура — это чужое дыхание на загривке и запах спирта вокруг. Дима вздрагивает:       — А я предложил тебе выпить...       — Ты не знал, — равнодушно отзывается Артур. — Не надо меня жалеть. И осторожничать не надо. Ты хотел знать — теперь знаешь.       Что бы Дима сейчас ни сказал, вряд ли Артур способен правильно понять, он слишком напряжен и неспокоен. Потому Волков только смягчается:       — Спасибо, что рассказал.       Артур кивает, снова не глядя на него, и скрывается за дверью своего подъезда, отрезаясь от внешнего мира. В последний момент мелькает его взгляд — стеклянный и несчастный, как тысячи треснувших зеркал. Дима остается наедине с невнятным чувством, как будто он не сказал что-то, что стоило сказать.       Или, если точнее, не сделал что-то, что нужно было сделать.       Правильного ответа Дима в этом не видит.