Яблоня и вяз

влюбленность и печаль.

      «Я такой идио-о-от».       Артуру Макееву тридцать шесть лет. Он не любит горькое, в том числе лимоны, и редко болеет — но если болеет, то едва ходит. На работу он является в строгом костюме, но дома шатается в одежде чуть мешковатой, что идет ему больше. Он создает обманчивое впечатление человека, которого легко забыть, и так защищается от жестокого мира, топя демонов в бездонном омуте. Дети чувствуют в нем поддержку и любят его, и одной фразой, произнесенной спокойным тоном, Артур может угомонить целый класс. У него светло-зеленые глаза, но в них сложно вглядеться — он обычно не подпускает так близко.       В детстве Артура изнасиловал напившийся дядя, и с тех пор на нем все — включая его самого — поставили крест. Семья отказалась, и Артур счел, что раз никому не нужен, не нужен и себе. Он уже безнадежен, зато можно давать надежду другим. Так что Артур стал учителем, решил работать с детьми, не давая им повторять его трагичную дорогу. Чтобы даже если жизнь будет с ними сурова, они смогли выстоять. Артур не мог изменить собственное прошлое, но мог хотя бы жить с ним. Забыться. Перестать представлять себя как личность со своей степенью важности.       Дима поступил как последний мудак. Его подпустили к самому сокровенному, к сосредоточению боли, а он как медведь среди бумажных поделок — все растоптал и изорвал. Надавил на то, что не стоило затрагивать. Обошелся с доверявшим ему человеком как мерзавец, обосновываясь желанием помочь, но фактически только причиняя страшную боль. Дима всегда ненавидел предателей, но теперь стал одним из них.       «Хоть с собой будь честен». В лицо бросить человеку, что он лжец, человеку, который столько для него сделал! Вспоминается мгновенно выражение лица Артура, когда он увидел синяки и отметины Димы, оставленные отцом, — такое потрясение и ужас, словно избили не другого человека, даже не его самого, а нечто крайне, беспредельно драгоценное... Жар стыда резко застывает, как на фотопленке, все погружается в неподвижность, Дима же толчок поднимает — до этого он лежал на кровати лицом к потолку, теперь сидит, вцепившись в край. Такое чувство, словно он висит над бездной, под ним и вокруг — мрак без плоти и формы. Замедляется бег секундной стрелки. За окном плывет в новом снегопаде безликий город.       Почему столько отчаяния было в Артуре, в каждом его движении, неожиданной ласке. Дима был настолько ошарашен, что не оттолкнул ни в поцелуе, ни когда Артур опустился на колени — Дима хотел этого, давно мечтал, не сразу понял, что кругом не сон, а реальность. Но как бы ему ни было теперь невыносимо стыдно за ту слабость, Дима усилием воли отбрасывает собственные эмоции — и со стороны пытается взглянуть на Артура.       Почему он так поступил?       Если ему банально хотелось физической близости, разве он не поискал бы другой шанс? Отсасывать старшекласснику-подопечному в подсобке — вариант такой себе, да и самому Артуру ласки не перепало. К тому же, его взгляд... горечь, но не похоть. Он знал, кого именно собирается коснуться. Знал, потому и дрожал так сильно, и целовал с такой самоотдачей, словно это последний единственный раз, но хоть так, пусть не иначе...       У Димы голова идет кругом. Сконцентрироваться не получается совершенно ни на чем, чистые обычно полочки в мозгу разломаны, все бумаги с них перемешались, за раз не восстановишь. Противоречивые варианты разрывают мозг. Приблизительная теория выглядит фантастически, но сейчас не осталось ничего, во что Дима не смог бы поверить.       Артур в лихорадке, горячим лбом упирается в ключицу, а напоследок прижимается всем телом — не ища прохлады от присутствия здорового, слепо ориентируясь на его тепло, что должно быть больше жара. Отворачивается, когда Дима говорит ему на ухо. Не вырывается, когда его берут за подбородок. Заправляет Диме рубашку в брюки, ерошит волосы, оттягивая по пряди, как не гладят по головам детей. Он не мог же все это время... Бред бредом, однако выбирать не приходится. Дима как на раскаленных углях сидит, становится уже нетерпимо; подскакивая и быстро собираясь, он выходит на улицу. Бредет, куда глаза глядят.       Метель заметает всякие следы, сердито, как со двора забредшего пса прогоняет бессердечная дама. Не видно ничего и на пару шагов вперед, но то и на руку, и Дима может потеряться в этой метели, не смотреть, куда идет и кто вокруг. Он и раньше им значения не придавал, но, может, в кои-то веки пора? Оглянись, Волков, кругом полно деталей, но ты всегда смотрел только вперед. А потом появился Артур, разорвал пелену этой нескончаемой алой метели, стали проступать новые черты в ранее безликой яви. Он столько сделал, столько помог увидеть, столько открыл цветов. А Дима даже не смог его остановить.       Волков узнает, куда пришел, спустя мгновение. Флешбек, скачок в прошлое: дождь сплошной стеной, как сейчас спиралью кроет снег, липнущая к фигуре футболка, Артур раскрывает раму, чтобы помочь забраться в теплый сухой коридор... Дима останавливается у двери черного входа: заперто. Как и в тот раз.       «Я никогда не желал, чтобы мое прошлое повторялось, но... хотя бы в этот раз...» Дима медленно поворачивает голову в сторону. Во всепоглощающей белизне метели рядом, утопая в размягченном свете, открыто окно. Положив на раму ладони, за ним со стороны коридора стоит учитель в коричневом костюме.       Они смотрят друг на друга целую вечность, прежде чем Дима открывает рот, готовясь что-то сказать — он не видит лица Артура из-за снега, не может распознать эмоцию, и надо хоть что-то сделать, но он уже уходит. Бросает последний взор на Волкова, разворачивается и исчезает. Дима зовет его по имени так громко, как получается, но его оклики глушатся февралем.       «За все грехи приходит возмездие, а ты грешен, дитя греха», — скандирует голос отца свою черную исповедь, и против нее Дима двигается, подбирается к окну, цепляется за раму. Он и впрямь может залезть без посторонней помощи. Но если здесь нет Артура, это не имеет никакого смысла.       Тесная подсобка, бряканье пряжки ремня, губы на губах. Если бы Дима мог вернуться в прошлое и все исправить — он все еще не уверен, что попробовал бы это изменить. Ему следовало просто спросить. Не заставлять делать, а заставить говорить. «Скажи, чего ты хочешь, и я дам тебе это», — но в итоге было проще поддаться обстоятельствам.       Белый залепляет глаза, нос, уши, гудит в голове, слоится в венах, кровь из красной становится белой, все вокруг в этом оттенке. Дима прислоняется спиной к стене, задевая головой подоконник, и сползает вниз, сгибая колени. Зима окутывает его плотным коконом обещания, которое он давал, не будучи готовым исполнять. «Я никогда не причиню ему боль». Чертов предатель.       Каждой мелочью, каждым штрихом, он ведь что-то пытался объяснить. И в то же время постоянно себя одергивал, когда прорывалось невысказанное, все пытался себя сдержать. Что же такого он не мог открыть Диме? Тайна страшнее сути слухов, страшнее прошлого, страшнее уже не скрываемой ненависти к себе? «Я должен был услышать, когда он звал на помощь, — стучит себя по лбу Дима, но пальцы зависают у лба, только прикладываясь; так тошно, что самобичевание физическое тем более не поможет. — Почему не услышал? Почему, блять, не смог ответить сразу?»       В конце концов, они оба всегда были одиноки.       Надо поговорить. Объясниться хоть как-то, пусть неловко, со стыдом и горем, и пусть Артур сам решает, отвергать ли Диму. Он любое наказание примет сейчас. Хотел поддержать дорогого человека, а в итоге кончил ему в рот, замечательная поддержка, что сказать. У Димы самого такое ощущение, будто весь мир обратился в колья и карает его при всяком шаге, пронзая насквозь, так и изнутри скребет хуже проклятия. Он в самом деле последняя тварь. Если бы он хоть немного думал заранее!       Жизнь его раньше не имела насыщенных оттенков. В ней танцевали буйно от белого до черного, не затрагивая радугу, но с цветами рано или поздно пришлось бы считаться. Стеклянный шар, а все под ним — декорации; живые силуэты давно покинули ограду, что ж Дима стоит? Он растерян. Хаос в голове мешает трезво оценить ситуацию, не представляется, что теперь делать. От их отношений с Артуром — сплошь руины, кости хрустят под ногами, Дима сам все подорвал, сам против себя настроил.       «Я должен был оттолкнуть его, должен был», — грызет себя Волков. Самобичевание тут не помогает, но хоть куда-то нужно спустить пар, его аж колеблет от невыносимой ненависти: проклятье. Надо как-то исправить, но после всего — любой шаг может сделать еще хуже. Хотя куда уж хуже? Разве что объяснения бы немного прояснили ситуацию. Почему Артур так поступил. Дима чувствует себя не только последней скотиной, но и идиотом.       — Ладно, ладно, — ворчит он под нос, закрывшись в комнате. — «Принимать себя» — это со всеми ошибками. Что я должен сделать?..       Он хочет вернуть Артура. Или хотя бы увидеть его. Решение твердое, полное энергии, хотя в последние пару дней Дима чувствует только глобальную потерянность. При одном воспоминании о случившемся в подсобке внутри разгорается огонь, не потушить, не ослабить, и Дима только больше изводит себя. И раньше было трудно сдерживаться, сейчас выть хочется от случайного воспоминания. Не так все должно было быть. Не так.       Когда в коридоре появляется отец, размахиваясь практически с ходу, Дима не отшатывается и не пытается увернуться. Он принимает удары как никогда спокойно, даже зубы не сжимая, не запоминая их — и почти не чувствуя. Каждую оплеуху он заслужил, пусть и не от отцовской руки, он не перечит, находит неожиданно некое стремление к физической боли. Перешел к мазохизму за один проступок. Но и удовлетворения нет. Пожар вокруг никак не утихает, пинки разъяренного сектанта его не могут погасить. Дима терпит, сжимая зубы, и сплевывает кровь в угол своей комнаты, когда прекращается «обучение».       «Это ничего не решит. Пусть меня хоть убьют, ничего не исправится. Я сам должен что-то сделать». Дима морщится и поводит ладонью по макушке. Коротко подстриженные волосы совсем немного отросли за несколько месяцев. На ощупь они шелковистые. Нравилось ли Артуру их касаться?       Нравилось ли Артуру хоть что-то в тех мгновениях, в которые Дима был рядом? С течением времени мужчина отвечал все более живой улыбкой, и он заметно наслаждался проведенными вместе минуты, когда они разговаривали ни о чем серьезном в коридорах или классе. Это точно было искренностью — компания Димы не была ему противна. А что теперь?       Одни вопросы, значит, пора искать ответы. В школе Дима держится обычно, ничего примечательного не происходит в знакомых до царапинки стенах. Страдает, кусает локти, а сам топает тенью к холлу второго этажа, переминается с ноги на ногу у входа в крыло началки. Отсюда начинались многие его посещения, но раньше он переходил черту, не задумываясь о ее смысле. Сейчас же, наблюдая за детьми, птичками носящимися по мытому полу, Дима думает, как же мало времени отведено беззаботного. Для детей все просто, для подростков лишь немного сложнее. А за пределами школы в то время ждет монстр страшнее любых зачетов или неладов с одноклассниками — взрослая жизнь, и ее проблемы гораздо больше и гораздо труднее. Они не вписываются в учебные будни. Димина вот тоже не вписывается.       Всю жизнь бежал из клетки, но в этой же клетке влюбился без памяти. Иронично, что Дима сам себя загнал в ловушку. Если бы он был хоть немного сдержаннее, меньше поддавался эмоциям и порыву, этой плотской страсти!.. По телу током проходит заново живое ощущение: Артур касается члена — Дима стискивает зубы и резко отворачивается, опаленный тем же стыдом словно заново, уже в сотый раз с тех пор, как не сумел вовремя остановиться. Он даже в глаза Артуру не готов смотреть, не то что разговаривать. На языке печет невымолвленное «Прости», и Волкову тошно от самого себя.       Никогда же не сбегал, от чего сейчас бежит?! За окнами февраль вовсю вопит, раскидывая снежные бури, играя с ними, как со складками на пышной юбке, их не сосчитать толком. Спустя неделю наконец настает момент, когда ураганы стихают, и город резко погружается в неподвижность. Снег больше не падает, но мороз стоит настолько ниже нуля, что даже особо упрямые девушки меняют короткие юбки на джинсы с закрытыми коленями. Дима в лицо принимает клеймо мороза и весь им заполняется.       Поговорить — это ведь так просто. Для этого человеку нужны язык и голос, и владение речью. Все это у Димы есть, что его удерживает?       Стыд. Стыд и ебучая совесть, которая как впилась зубами великанского размера, так не отпускает. Дима никогда не ненавидел себя так сильно, что едва мог по сторонам смотреть; реальность сжалась в крохотное пространство, вакуум без кислорода. Нервный смех пробирает даже при мысли, что говорить Артуру при встрече. Идиотизм.       Дима никогда столько не молчал. Он не приходит к стае и на улице почти не показывается, игнорирует звонки. Отсиживает все уроки, выполняет все задания, а взгляд пустой и отрешенный, впервые за долгое время без угрозы, направленной сразу на все. Без Артура явь теряет цвета, а Дима по-прежнему вздрагивает, ища глазами оттенки зеленого.       Изоляция хорошо помогает расставить по местам мысли. Они не ведут к какому-либо результату, но так все же легче, чем с полным сумбуром. Дима ворошит архивы, размышления строятся бесконечными спиралями, не взмывая, но опуская вниз. Старшеклассник смотрит на книгу, подаренную Артуром на Новый Год, и вспоминает, как сидел на ступенях больницы в его объятиях, и тогда Артур понимал его как никто другой.       Маршрут строится сам по себе. Дима все еще не знает, что сказать, ведь раньше он решил не говорить ничего. Против природы не попрешь, против себя — запросто, если есть достаточно сильный толчок. Терять больше нечего. Так четко это ощущая, Дима вдруг решает попробовать.       Его пускают по паре вопросов, и даже час удачный — больше никто не помешает. Дима заходит в помещение, прикрывает дверь и облокачивается на нее. Он всегда старался стоять независимо, но с недавних пор у него только стержень внутри сохранился, и хоть сейчас дать бы ему отдых. Дима смотрит вперед пристально и изучающе, но уже без горя и ненависти.       Мать не может приподняться на подушках, и она выглядит совсем плохо — белая, кожа да кости, глаза ввалились. Но она как будто страшно счастлива. Как будто готова принять все, лишь бы это исходило сейчас от Димы.       — Я ненавидел тебя, — говорит Дима размеренно, глаза полуприкрыты и поблескивают матово: внутри гаснет свет, переливается темнота, как в бокале терпкое вино. — Никак не мог простить. Думал, что если ты осталась бы, все было бы лучше.       Мама слушает, не перебивая, и ее боль рассеяна по палате, не мешая говорить, и вместе с тем Дима ощущает, как нечто черное и тяжелое, что давно лежало камнем на дне его пустынного сердца, понемногу ворочается.       — Но я не отпущу тебя во второй раз, — выдыхает он, — пока не услышу, почему так произошло. Я хочу знать. Почему ты ушла?       Потому что любая связь — это неизменная боль, от нее не отвернуться и не оградиться. Однако, возможно, она стоит всего. И ее надо беречь, хранить, защищать, не пытаться разрушить, как разрушил Дима, как до этого разрушила Виктория. Однако если может еще разговор по душам все исправить — он хотя бы должен попробовать.       — Когда вас с Чернышом сбила машина, — с трудом, перебарывая себя и слабость обессилившего организма, начинает мама. Ее голос ниже, чем был восемь лет назад, но все так же похож на колыбельную. Все еще тот, на который Дима неосознанно отзывается. Словно сами гены кричат, что они связаны. Женщина в окружении белизны чуть поджимает пересохшие губы: — ...Мне казалось, что весь мир треснул. Я боялась, что с ума сойду, пока тебя везли в «скорой». Тяжелое состояние, на грани смерти. А Леша... он был идеально спокоен. Говорил с врачами, деловым таким тоном. Пока я умирала с тобой и хотела умереть вместо тебя, он просто молчал и изучал бумаги по страховке...       Точно энергия ее покинула, мама прикладывает ладонь ко лбу. Морщинки в уголках глаз сеточкой смешиваются с тенями комнаты: здесь уже полумрак, и горит лишь белая лампа у тумбочки.       — Ты не вставал две недели. Я почти свихнулась. Дим... — Ее голос дрожит, как и приоткрытые, искривившиеся от попытки сдержать слезы губы. — Я правда тебя любила. Но когда смотрела на твоего отца, он даже не волновался, мне стало так мерзко от всего...       — «Любила», — повторяет Дима. Вздрагивающей матери говорит с сухим спокойствием: — Не дергайся, я все понимаю. Восемь лет. У тебя другой ребенок. Ты... знала ведь, в какую школу отдаешь Аленку?       Она не отрицает:       — Да. Знаешь, твой отец... дал мне развод только при условии, что я не появлюсь в твоей жизни. А я была так ослеплена ненавистью к нему, что согласилась. Вот и... ушла. — Она морщится, как маленький расстроенный ребенок: — Я думала, ты будешь в порядке!       — Ты даже не попыталась за меня бороться, — глухо замечает Дима. Без укора, но с коротким приступом сожаления. — Так что со школой?       — Искупление. Хотела заставить совесть замолчать, — Виктория усмехается с горечью. — Хоть так узнавала, что ты жив и что в порядке. Слышала через других родителей, что ты постоянно в драках...       — Не вмешивалась.       — Не вмешивалась. Но ты хотя бы был цел. Я не знала, я правда не знала, что Леша стал таким!       Дима приближается к кровати, сверху вниз смотрит в самые глаза. У отца глаза светло-голубые, а вот у матери темно-серые, как и у Димы. На двоих у них взор одинаковый, но суть его разнится. Зато вновь на двоих у них прошлое, от которого нет смысла сбегать, лишь принять и осмыслить.       — Ты ни разу не пришла увидеться, забрала все вещи. Не осталось ни следа, я был совсем растерян. Не знал, где ты, что с тобой. Хорошая плата за твое стремление к комфорту? — Он качает головой и приподнимает руку, прерывая слабые возражения: — Не лги. Ты тогда поставила себя выше, и я не хочу на это давить. Уже произошло. Хочу только уточнить: ты любишь Аленку?       — ...люблю.       — Значит, хоть ей хорошая мать. — Он щурится устало. От белого света рябит в зрачках. — Я только сейчас понимаю, зачем Артур все это устроил. Он добивался такого разговора. Я не простил тебя и никогда не смогу простить — такой уж человек. Но я не ненавижу тебя.       Одинокая слезинка скатывается по худой щеке.       Когда мать перестает утирать влажные ресницы, приходит в себя немного, она внезапно улыбается. Только краями рта, но уже улыбается. И не как виноватая или обвиняющая, а с какой-то потаенной мудростью, будто видит больше открытого, и Дима слегка хмурится.       — Артур Андреевич важен тебе? — спрашивает она хрипловато.       — Да. Он единственный, кто важен. И единственный, кто от меня не отказался.       «Когда отказался и я сам».       — Вот как... — Мама думает о чем-то, затем неторопливо выговаривает: — Когда он пришел, я сначала не соглашалась. Но он так настаивал...       В этой палате уже был Артур. Его след незримый, неприметный, едва различим, как везде, где он бывает, и совсем тих, но Дима может и в нем найти краткое утешение. Он бы шагал за Артуром следом до края света, если бы Артур шел, а не стоял на месте. Столько, сколько путь займет, лишь бы рядом с ним быть.       — «Разговор с вами нужен Диме больше, чем вы думаете. И чем думает он», — повторяет мать дословно. Легко представить, как эту же фразу произносит Артур, спокойно, но убедительно. Его сложно не слышать, когда он говорит таким тоном. — Он был весьма настойчив. Как будто тоже сражался. Поэтому я подумала, что вас, наверно, связывают какие-то хорошие отношения.       Дима склоняет голову.       — Я люблю его, — сообщает он без изысков и стеснения.       Пауза. С неловким смешком мама говорит:       — Так уверенно говоришь, не могу тебе не верить. Эм-м... Это не очень привычно людям, ты же понимаешь?       — Мне плевать.       — Он важнее?       — Да.       Виктория поводит подбородком, затем протягивает костлявую слабую руку, и Дима принимает ее ладонь. Измученная болезнью женщина все равно сжимает так, словно всю силу и оставшуюся жизнь готова вложить в одно касание. Мама заглядывает ему в глаза:       — Не знаю, что у вас происходит, но ты вдруг пришел... поговорить. И кажешься удрученным. У всех бывают трудности. Не сдавайся, Дим. — Ее лица касается бабочкиным крылом легкое благословение: — Сражайся за свою любовь. И... спасибо. Спасибо, что пришел. Я... я на самом деле... Извини. Но даже если не извинишь, спасибо, что пришел.       Дима пожал ее руку в ответ, и если бы видел себя со стороны сейчас, видел бы и мягкость своего выражения — того, с которым надо говорить о трепетном и хрупком, с которым надо говорить с ослабевшими. Он перенял это от Артура. Так просто оказалось принимать.       — Я не прощу тебя, — он вдыхает шероховатые запахи больничной палаты. — И все же спасибо, что вырастила. — Он опускает ее ладонь на одеяло и добавляет: — Держись. Ты нужна своей семье.       — Будь сильным, — выдыхает мама.       Дима оглядывается на нее у самой двери. Артур ведь ради того и затевал, вот в чем он оказался прав: Диме и впрямь нужно было это. Тяжелая ледяная чернота в его сердце, осколок обиды провалился ниже и ниже, ушел в землю, покинув навсегда. И не обязательно прощать того, кто причинил тебе боль. Но если принять этот поступок, все равно станет легче.       Дима вырос без матери, но когда-то она у него была.       Прошлое имеет значение, но нельзя вечно тащить его на себе.       Он прикрывает за собой дверь. Среди бледных халатов и мытых коридоров петляет к выходу из больницы; вокруг шум, но он не дотягивается до Димы, отдаленного, но наконец меняющего потерянность на определенность. Сражаться он всегда старался, побеждал, но оставался проигравшим. Легко давить на других, если есть стержень, но так же давить на себя не получалось, в том и ошибка. Не жалеешь себя — вот и не жалей до конца.       Артур все делал для него. Он и мать его нашел не чтобы шрамы вскрыть или заставить Диму поменяться, а чтобы ему помочь. Чтобы Дима в кои-то веки заглянул в глаза своему прошлому и принял его достойно. Артур с самого начала понимал больше, потому что больше о Диме думал.       Мужчина на коленях, он смотрит снизу вверх так, как будто сейчас завоет... Юноша прикладывает кончики пальцев к пылающим скулам, морщится с отчаяния, изнутри прикусывает губу и безостановочно двигается — дальше и дальше. Им надо поговорить хоть раз. Жаль, что подход Димы оказался неправильным: надавил, попытался силой вытащить то, что Артур надежно в себе закрывал. А за дверью оказалось не только тотальное непринятие себя, а нечто еще, куда сильнее и пламеннее, и Дима не ожидал с таким столкнуться. Он ожидал чего угодно, но не того поступка. И спросить, почему, как, с каких пор — ради этого стоит идти.       Артур может оттолкнуть его, не подпустить, и в том его полное право. Дима обошелся с ним отвратительно, наехал ни за что. Сыпанул соли на самое больное. Однако если Артур все же его примет... хотя бы один раз. Пусть последняя попытка. Выслушает и поймет, а ведь он всегда слушал внимательно. Дима не сомневается; он идет к знакомому дому, и в сердце изнутри, на месте, где некогда лежала тяжелая остроугольная глыба, прорастает свободно, расправляет листочки и лепестки новый цветок. Живой и свежий. Новые возможности и новые шансы.       Если Артур хотя бы его выслушает...       Все будет в порядке. Это больно, печально, трудно, и на будущее никакого намека, и Дима вовсе не считает, что они смогут так просто отбросить произошедшее. Артур с наибольшей вероятностью отвергнет. Однако если Дима попробует, он будет хотя бы уверен, что сделал все возможное.       «Позволь мне остаться рядом». Ему не нужно большего, если большего не хочет Артур. Надо лишь поговорить, и все встанет на свои места. Обнадеженный Дима, окрыленный отчаянной решимостью на месте звенящей пустоты, тянет на себя дверь без домофона, взбегает по ступеням замызганного подъезда на третий этаж и сразу нажимает на звонок, не позволяя себе замедлиться и вновь все испортить.       Текут секунды, капая с края неисчерпаемой чаши, и наконец щелкает замок, прорезается щель — а за ней родное лицо, мгновенно узнаваемое по уставшему светло-зеленому взгляду.       — Привет, — на одном дыхании выговаривает Дима, — Артур, нам нужно поговорить.