Яблоня и вяз

преданность.

      Коридор погружен в тишину. Квартира словно сама затаила дыхание, следя за развитием событий и досадуя, что ничего не происходит; в сумеречных тонах без включенной лампы плохо видно детали, но снаружи еще день, на лестничную клетку из высоких оконец просачивается свет, и Дима может что-то разглядеть. Например, то, как взирает на него Артур — будто перед ним призрак из сна, а не человек из плоти и крови. Как забавно они местами поменялись, раньше ведь Дима его материальным не воспринимал. Если все циклично, то в этот раз Сансара промахнулась.       Волнение, качающее и пробирающее мелкой дрожью, заполняется, как трафарет, внезапной пылкой радостью: наконец-то Дима видит Артура, и эта встреча, при каких бы обстоятельствах ни была, делает его счастливее. Не так уж много нужно для довольства. И в то же время сверху вниз падает прозрачная преграда, обрушивается водопадом прошлое, встающее живой картинкой: подсобка, тихие вздохи сквозь сжатые губы, отблески в очках. Это колется шипами между людьми, не позволяя заговорить, не позволяя даже подумать. И в эту же преграду Дима бьет с размаху.       — Пожалуйста, — просит он сипло. Хочется сделать голос мягче, но не получается физически, а любая интонация если спугнет Артура — станет еще хуже. Дима произносит всего одно слово, но мужчина вздрагивает, опускает голову и покорно отступает, будто у него нет выбора. Выбор есть, знает ли он об этом? В его праве Диму выгнать. В конце концов, со стороны внешнего мира они не более чем старшеклассник, заявившийся даже не к своему учителю в гости без приглашения и после некого конфликта, и сам этот учитель. Они достаточно друг друга истерзали, чтобы больше друг на друга не смотреть. Но ведь все равно смотрят! Если сейчас не смогут — не смогут никогда!       Дима проходит следом за Артуром в главную комнату, на ходу стянув куртку и уличную обувь. Первым, что он замечает, становится отсутствие освещения; очертания помещения тают в серебристом сиянии из окон, проникающим через тонкие белые занавески. Они слегка покачивают: форточка открыта. Порог свежести перейден и смещен к холоду, в углах стынет полумрак. Здесь словно не живут, а лишь существуют какое-то время; предметы кажутся зыбкими, иллюзиями скользит светотень, все серое, хотя должно быть разноцветным. За окном валит снег. Когда метели закончатся и наступит весна, сюда заглянет солнце.       Артур замирает посреди комнаты, точно не представляя, что делать дальше. Оглядывается на Диму в ожидании. Становится заметно сразу все: резко потерявшие оттеночность черты лица, уголки пересохших губ опущены вниз, под глазами круги. Он как будто давно не спал. Или изнутри умирает. Желание коснуться его, утешить, согреть затапливает каждую клеточку тела, но спотыкается о тот же барьер, и Дима с сожалением одергивает себя: нельзя. Так нельзя. Он больше не должен никак Артура задеть. Хватит.       — Разговор предстоит долгий? — подает голос Артур. Негромко и слабо. В школе он и со стороны выглядел энергичным, но теперь тон потерял всякую бодрость. Мужчина колеблется, но смиренно готов принять свою судьбу. Дима кивает и слышит: — Я поставлю чайник.       Времени в этих чертогах не существует. Не слышно и тиканья часов, когда Дима отступает к столику, не опускаясь на диван, но медленно текущим вниманием созерцая комнату. Все поблекло, соответствуя настроению хозяина. На кофейном столике вновь бумаги, но лежат аккуратной стопкой — вымерено вплоть до миллиметра, каждый листок подогнан под другой. Непривычная аккуратность. А рядом, по самому центру — елочка. Пластиковая, самая обычная, каких много в магазинах, но Дима узнает ее и с замиранием сердца думает, что такому сувениру место на далекой пыльной полке, а не в месте, где Артур обитает чаще всего. «Такая деталь...»       Деталей много, они витиеватым паззлом складывались, состыковывались, все еще не показывая полный рисунок, но посылая на него туманные намеки. Никакой стратегии, каждую мелочь — наугад, не раздумывая. Таким способом легко разрушить любую картину. Наверняка Дима так и сделал. В голове галереей пролистываются десятки моментов, но какой из них самый важный — понять нереально. «Когда все изменилось?»       Когда Артур помог скрыть от дождя? Когда они разговаривали о принятии в кофейне близ осеннего парка? Когда Дима толкнул его на себя, зажимая в объятия, пытаясь услышать стук его сердца?       «Когда все закончится?»       Движения у Артура плавные, но потерявшие грациозность. По жестам можно многое сказать о человеке, но об Артуре сейчас не получится сказать ничего, и он бы слился с фоном, если бы не был настолько особенным для Димы. Он везде выделится. Это давно понятно. Взгляни Артур на себя глазами Димы, так ли он был бы категоричен?       Чай заваривается в маленьком прозрачном чайничке. Заварка плавает и пускает по чистым стенкам капли воды. Со стороны кухонного отсека веет ароматом сосновых шишек, и Волков думает мимолетно, что Артуру такой чай подходит. Не сразу понимаешь, какой у него вкус, не всем подходит, но если подходит, все будет хорошо. Будет ли все хорошо между ними?       Дима все еще любит его. Так, что в голове звенит, а под ребрами мечется бешено. Так, что не получается ни на небо, ни под ноги смотреть, и пускай летят в бездну Господь с его нотациями и все бесы, бродящие по городам. Артур поворачивается к гостю, опираясь ладонями на столешницу, и поднимает выеденные усталостью зрачки. Он в домашней одежде, и край кофты с широким воротом спадает с ключицы, и мужчина сам кажется одновременно и старше, и моложе, как будто изможденность сделала его стариком, но переживания — ребенком.       — Извини меня, — срывается у обоих людей сразу. Неловкий смешок.       Дима начинает говорить первым, перехватывая возможность:       — Извини меня. Я сорвался на тебя, не смог себя контролировать. Не стоило так с тобой разговаривать. — Он, по-прежнему стоя, неловко ерошит волосы на затылке. Позвоночник сводит, в пальцах арктический холод, а вот на скулах становится теплее. — Я ранил тебя. Прости.       — ...нет. — С бесконечным и тихим страданием Артур пытается улыбнуться. — Это все я. Ты ни в чем не виноват. Я... не должен был так поступать. Отвратительно. Я не хотел... такого исхода. Ты можешь не прощать меня. Я понимаю. Не беспокойся. Я больше никогда...       Он опускает взгляд. Дима не двигается.       — Я сходил к матери, — признается он. — Как ты и хотел. Поговорили. Знаешь, я больше не ненавижу ее. Она для меня чужой человек, вот и все.       Артур кивает:       — Славно.       — Я раньше никогда не понимал, что ты делаешь. Но пришел к маме и что-то понял. Насчет того, что ты пытался для меня сделать. Ты ведь хотел, чтобы я жил дальше. Справился с давившим на меня. — Он поводит плечом, но легче не становится. Продолжает: — Ты единственный всегда хотел, чтобы я выбрался из этой темноты.       — А не чтобы упал в нее, — глухо говорит Артур.       — Но я бы и не упал. — Дима делает шаг вперед бархатистый, без угрозы, не надвигаясь в этот раз скалой. — Скажи, почему ты избегал меня до... этого?       Серый спектр глушит радугу. Когда становится совсем тошно, цвета должны быть яркими и броскими, но у Макеева все иначе, видимо, потому что довольным человеком он не выглядит, но точно выглядит несчастным.       — Слухи, — коротко роняет он. — Ты часто ко мне заходил. Когда появились слухи о моей ориентации, стали и на тебя коситься.       — Мне всегда было плевать, знаешь ведь.       — Но мне-то нет. Дима, ты нормальный человек, молодой мужчина, и тебе нельзя так ссориться с обществом, оно не будет милосердно.       — А нужно ли мне это милосердие, спросить забыл? — мягко, но с толикой укора вздыхает Дима. — Понимаешь, это больно, когда дорогой человек тебя игнорирует. Черт с этими слухами, они не причинят тебе вред. И мне не причинят.       — По крайней мере, они оказались правдивы. — Артур горько усмехается. — Я и впрямь домогался до ученика. Но после того, как слухи возникли. Как забавно.       Дима делает еще шаг, оказываясь совсем близко, но мужчина и не отодвигается. Его взгляд неподвижно устремлен насквозь, не цепляясь за материю, и он опирается на столешницу как на последнюю опору.       — Я не сопротивлялся, — с пересохшим горлом кашлянув, перехватывает Дима. — Ты не домогался, потому что я не отказывал.       — Прости. Конечно, не простишь. — Артур проводит ладонью по горячему лбу, выдыхает: — Я отвратителен.       — Ты лучший, кого я знаю. Я не сопротивлялся не потому, что не мог, а потому, что не хотел. — Дима протягивает руку, но не касается его локтя, останавливаясь в сантиметре. С такого расстояния все еще не чувствуется тепла. Жив ли Артур, сильно ли ему больно. Однако теперь продолжать — лучшее решение. — Я просто удивился.       Артур чуть опускает руку. Пальцы напротив пальцев, почти соприкасаясь костяшками, но так и не дотрагиваясь до конца. У обоих немного дрожат. Артур смотрит на Димину шею, на изгиб плеча. Дима вновь подает голос:       — Ты еще и поцеловал меня. Если бы хотел только секса, не стал бы целовать, верно? Почему тогда? Ты... — Он сглатывает и заставляет себя произнести: — Ты нравишься мне. По-настоящему.       Серость затмевается белыми отблесками. В полутени спрятанное лицо Артура поднимается, и выражение на нем наконец-то искренне, честность наяву — но не та, какую Дима желал. Артур смотрит на него с ласковым сожалением, грустью, словно понимает его, но при этом понимает и бесполезность, и вместе с изможденностью это выглядит до того странно, что Дима вздрагивает. Жар крадется по позвоночнику. Артуру не причинило боль это признание, вовсе нет. Он даже не воспринял его всерьез.       Расстояние бесконечно. Артур словно касается щеки Димы, приподнимая руку, но пальцы так и не дотрагиваются до кожи. Невесомо и без контакта, в прошлый раз контакт уже сыграл свою роль; Артур улыбается так нежно и заботливо, что горло пережимает.       — Я проявил слабость, позволил сиюминутному желанию победить разум. И за это всегда буду виноват перед тобой. Больше я никогда не приближусь, не волнуйся. Ты хороший человек, Дима, но не стоит оправдывать грехи других.       «Ты меня вообще слышишь?» — паникой стучит в голове. Дима хмурится встревоженно, растерянно: на миг ему кажется, что в глазах Артура что-то блестит кратким отражением, и это заставляет вздрогнуть, насторожиться больше прежнего.       — Я серьезен, — гортанно выговаривает Волков. — Абсолютно. И я тебя не виню. Просто заслужил я объяснений или нет? Артур, ты... — Он пристально всматривается в глаза мужчины, но видит в них только матовое мерцание без имени и облика. — Ты любишь меня?       Артур молчит; на ресницах стынет зима, тишина дышит в унисон с людьми. Дима склоняет голову, поражение или победа — уже не играет никакой роли. Слишком глубокая рана, и пропадает в лабиринте отражений тот, что дороже всего мира; как бы Дима ни храбрился, он больше не пойдет против воли Артура.       «Больше я не приближусь», — сказал он, и если это его решение, разве Дима смеет перечить? Не сейчас. Не когда он в доме Артура, почти укрыл его своей тенью, и он еще может разыграть из себя пострадавшего, но тем лишь добьет. Волков никогда не привязывался, не любил и уж тем более не признавался в любви, откуда ему знать, как правильно себя вести? Далек он от нормальных людей. Но и Артур не обычный.       — Ладно, — с усилием выжимает он из себя. — Хорошо. Не буду донимать. Просто знай, ты очень важен для меня. Каким бы себя ни считал.       Лучше бы Артур отказал, чем вот так окружал заботой. Дима не ребенок и соображает трезво, и с чувством он не ошибся — но мужчина, кажется, и не представляет, насколько это глубоко и правдиво, потому и принимает со спокойствием и легким сочувствием. Дима исподлобья косится на него:       — Я бесконечно благодарен тебе за все, что ты сделал.       Артур улыбается. Он совсем далек.       — Больше не приходи, — просит он ровно, негромко, но этим мнимым безразличием проводя между ними черту; несмываемая краска ложится плотно на покровы, мир раскалывается пополам. Дима стоит у самой грани, а дальше ему запретили идти. Пульс не ощущается совсем, только едва слышен слабый запах Артура где-то недосягаемо близко. До последнего стоя на своем, Артур добавляет: — Мы не должны находиться рядом.       В светло-зеленых глазах за стеклами очков серебрятся полумесяцы, тысячи звезд в едином узоре, цепочками и браслетами окружая темноту. Взор Артура ясный, с разогнавшимися облаками и внезапно чистым, ровным сиянием, и мутность приобретает вид страдания сосредоточенного; Диму это дергает назад, тянет неведомой и непреклонной силой, и он отступает, растерянный и сбитый с толку. Артур словно благодарен тому, чуть улыбается, улыбка затрагивает и его глаза по самому краю, отчего-то красному, и подергиваются зрачки.       — Мне уйти? — переспрашивает Дима хрупко. Из ладоней ускользает то, что он так жаждал принять, между пальцами просачивается.       — Пожалуйста, — склоняет голову Артур.       Дима ему настолько безразличен? Из-за слухов мужчина так просто от него отвернулся, пытаясь сохранить стеклянную безопасность, но тем самым отдалился, а теперь не желает возвращаться. Понял неужели, что ему и так хорошо? Спокойнее, не надо нести ответственность за того, кто изначально ему не принадлежал... Дима же свободолюбивый, кажется таким. Но у него на горле ошейник стальных чувств, и что с этим поделаешь, если снимать нет желания?       Быстро ли один человек может забыть другого? Артуру многое пришлось оставлять позади, чтобы хоть как-то жить. Он может и Диму так оставить. И юноша, вопреки рассудку, почувствовал себя преданным, хотя начало раздору положил именно он. Артур, точно уловив его настроение, бархатисто произносит:       — Нас больше ничего не связывает. Забудь меня и иди дальше. И что бы ты ни начинал, пусть у тебя получится.       Он вновь протягивает руку, почти касаясь щеки Димы, но так и не дотрагиваясь, лишь морщинки в уголках глаз очерчиваются особенно ярко. Дима хочет его прижать к поверхности, не позволяя отодвинуться, пока он не перестанет сбегать, поцеловать, целовать долго, пока он не перестанет отворачиваться, да что угодно... «Уходи», — и вслух, и всем видом умоляет Артур, и потому Дима соглашается.       В нем горит сожаление, осенью умирает, зимой леденеет, и когда там уже ваша треклятая весна, она так сейчас нужна. Вот и все. Доигрался ты, волчонок. То драгоценное, что строил долгими стараниями, всего одной неосторожной тирадой стер в порошок. А ответа, почему Артур тогда до него дотронулся, он уже не получит.       Явь ныряет в монохром, когда за спиной закрывается дверь, и Дима, оглядываясь, успевает только уловить обрывок комнаты — пластиковую елочку на столе. Если Артуру было все равно, он мог бы ее выбросить. Если...       Существование как в прострации, ничего не чувствуется. Дима сам сжимается до крохотного «я», такого глупого и неважного, зачем ему уделять внимание. Он возвращается домой, но ходит вокруг него, не находя пристанища. Куда деваться, где притулиться, где сжаться в клубок и переждать заморозки, закончатся ли эти заморозки вообще. Февраль подходит к концу. Дима достает телефон и обнаруживает сообщение — давно пришло, но он не обратил внимания тогда. Читает несколько раз. По лицу пробегает искрой злая усмешка, не предвещающая ничего хорошего. Щенята хотят бунтовать. Что ж, пусть бунтуют. Если волк захочет, он их всех разорвет.       Дима всегда был собой. Ему сложно представить, как на его месте поступил бы другой человек, да и любое действие не по своему уму пахнет обманом — Дима же лгать не любит. Теперь же он сталкивается с самым сложным из препятствий: чтобы что-то сделать, нужно предать себя и собой не остаться, а что-то не сделать — это оставить ситуацию по-прежнему погубленной. Однако если Дима себя доломает, может стать еще хуже. Непонятно, какой шаг окажется верным.       «Я просто пытаюсь так себя оправдать? — с отвращением думает парень. — Сдал позиции, Акела. Любовь сделала тебя уязвимым». И все же он не находит в себе сожаления, словно чувства к Артуру лучшее, что у него вообще может быть.       Он пришел бы к нему в класс, заглянул бы снова в глаза, но сам спотыкается и останавливается в холле второго этажа, так и не сворачивая к начальной школе. Дима не сможет сейчас адекватно на него посмотреть. Стыд выжигает засухой, и хотя он извинился и что-то сделать попытался, только больше начинает себя винить. Вина настолько огромна, что не вмещается в тело, выходит за его пределы и мутит со всех сторон, когтями дерет снаружи и внутри.       Забыться. Забыться. Забыться. «Забудь меня», — говорил Артур, но сам не представлял, о чем просил. Прорывается смешок: это ведь невозможно. Артур весь — его покалеченная закрытая душа, его жаркие прикосновения, его теплая бескрайне улыбка — выжжен в сердце, его не стереть, не выкинуть. Он теперь каждый шаг преследует, в каждом вздохе существует. Дима, должно быть, никогда не сможет его теперь забыть. Его десятки раз касались другие люди, но никто не оставлял на нем такого сильного отпечатка. Артур пробрался в нутро, поселился надежно, прорастая корнями цветка в артериях, распуская лепестки в полостях. Дима цветет изнутри, и это цветение раздирает его болью.       Надо его увидеть, но нельзя к нему приходить. Волков не запоминает ничего, что происходит вокруг; весь он находится в ноющей липкой тревоге, не может ни на что отвлечься. Почему тянет, почему попросту не может сделать еще шаг? Больше ничего не должно тяготить. Но Артур так просил... и против его слов Дима не пойдет.       Однако ждать у моря погоды — все еще не его вариант.       Ломая голову и окончательно топя остатки самооценки, Дима на какое-то время выпадает из реальности. Ему побоку становится все происходящее, теряют смысл любые метания. Плотно смыкается вокруг кокон, все это стоит поперек горла. К Артуру Дима больше не придет, потому что тогда перестанет вообще для него существовать: это странно, но интуиция бьет в колокола — если Дима пойдет сейчас наперекор, он для Артура действительно станет никем. Артур ведь мягкий, спокойный внешне, но внутри него такая буря смерчи крутит, и он упрямый, как баран, и себя раздавит, но останется при своем мнении. Он не может отказаться от Димы, поэтому попросил Диму отказаться от него. Но сможет, если теперь Волков его не послушает. Что ж, и так найдется дорога.       Если не прийти к Артуру, Артур придет сам.       Кокон прорезается такой мелочью, и Дима косо усмехается себе под нос. Он знает, в каком коридоре мелькнуть, но не спешит на тонущий корабль. Только повод дай, верно? Вожак всегда был неколебим. Но если станет заметно, что он поколебался хоть чуть-чуть, сразу появятся желающие его свергнуть. Видимо, они попросту выжидали. Теперь Волков готов с ними «пообщаться».       — Волк! Эй, Волк!       На резкий сиплый окрик Дима реагирует ровно никак: как шагал, так и шагает. Только мелькает оскал торжеством — явился, значит! В кои-то веки храбрости набрался. Волков дожидается, пока за его спиной послышатся торопливые шаги, пытаясь нагнать, и лишь тогда останавливается и оборачивается всем корпусом. Вокруг — школьный коридор, средней внеурочной наполненности, изредка стайками проносятся среднеклассники, кто-то болтает у окна, кто-то ждет следующего урока. Много свидетелей, но Дима чихать на то хотел. С плотоядной усмешкой и недобрым блеском в темных глазах он поджидает, пока к нему приблизится наименее трусливый из койотов.       Рыжий негодует. Точнее, он пыхтит и щерится, зубы у него неровные и белые. Дешевая пародия, неудачный косплей, и второго Волкова из Рыжего не выйдет никогда. Тем смешнее попытки. Склоняя голову набок, Дима посмеивается про себя и внешне, отлично представляя, к чему ведет настроение.       — Какого хуя ты игноришь?! — выкрикивает Рыжий. Он старается себя поджечь, чтоб огня было больше, чтоб тот напугал или хоть выгнал усмешку из глаз вожака, но ничего не выходит. Как ни тужься, не родишь, коль не женщина. Вот и угроза из Рыжего никакая.       — Знай свое место, — фыркает Дима. — Я не обязан отвечать на ваши вбросы.       Его подстегивает легкий, щекотливый азарт. Любопытно становится, быстро ли сдаст позиции Рыжий или воспротивится. Он же борзый нынче, голову поднял и возомнил себя сильным, пока рядом вожака не было. Совсем от рук отбился. Правда, раз считает, что может бросать Диме вызов — пожалуйста, рискни. Давненько Дима ни с кого спесь не сбивал, надо освежить навык.       — Ты ваще перестал являться! — Рыжий все еще пытается, респект и уважение. — Че за хуйня, Волчара?!       — Не матерись при детях, тупица, — снисходительно, нарочно раздражая его, бросает Дима. Он невольно пересчитывает детей в коридоре: и впрямь многовато. Грязная речь раньше времени им подпортит воспитание. Хотя нынешнее поколение, как понятно, и так из черни да ругани состоит.       Рыжий распаляется, подстегивает себя праведным гневом, но знал бы он, насколько Диме плевать, сам бы смутился и замолк.       — Променял нас, да? — вихрастый щуплый койот, так отчаянно стремившийся к статусу волка, щурит ехидные глаза, и Дима с мрачным любопытством наблюдает за его скачками. — Это все из-за Макеева?       Право, неожиданно. Волков не позволяет внешне прорваться настороженности, но роняет все же:       — С чего ты взял?       Они не тронут Артура, Дима не позволит. Они в принципе-то бессильны, но любую опасность юноша готов воспринять остро и сразу рога обломать. Если что-то в этой вселенной и стоит защиты, то это Артур.       — Ты Лиду прижал! — плюется ядом Рыжий. — На телку руку поднял? И все из-за этого вшивого педика?!       Захлестывает тугая волна бешенства, и Дима скалится уже не насмешливо; от грома в его взоре Рыжий даже отступает на шаг, но быстро приходит в себя, судорожно собираясь давать отпор, и Волков медленно надвигается.       — А ну повтори, — могильным тоном, глубоко и пробирающе проговаривает он. — Как ты его назвал?       — Так правда, что ли? — разжимает губы в ухмылке Рыжий. — Че, вступаешься за него, да? Лидке угрожал, ага, дороже этот отброс стал?       Вспыльчивость всегда была худшей Диминой чертой, и он с ней ничего не делал... потому тогда и напал, потому Артура ранил. И всякий поступок приведет к последствиям, коль не замереть и хоть миг его не обдумать, и потому Дима спотыкается, смотрит секундно ясным взглядом на Рыжего и прикидывает. Речь тороплива, Рыжий бросается словами, подначивая, и он ждет легкой победы. Вот в чем его ошибка. А у Димы ошибки не будет.       — Хорошо подумал? — глухо спрашивает Волков, тень ложится на его лицо и затмевает очертания.       — Да вы с ним там и ебетесь уже, ага?..       Подумал, значит. Больше Дима не колеблется.       Рыжий множество раз присутствовал при драках стаи и внутри нее, так что стиль и технику вожака знал едва ли не лучше того самого. Однако знание не всегда спасает, не помогло и сегодня: Рыжий не успевает сообразить, что удар придет снизу, и дергается влево, сразу сталкиваясь с атакой в живот; Дима мгновенным броском оказывается близко, бьет в скулу, чуть промахиваясь. Рыжий наскакивает на него с обеими руками, цепляется, как дикая кошка, и обмен оплеухами резко превращается в схватку. Слышится крик и возня со стороны, но школа отодвигается на задний план, превращаясь в стадион гладиаторов, и в венах закипает адреналин.       Противник юркий, ему вывернуться — что ящерице бесхвостой, он и пытается юлить. Дима прижимает его к стене, сдавливает горло, но после ощутимого пинка в колено чуть покачивается; Рыжий прыгает с ногами, оба падают на грязный коридорный пол. Крики со стороны, гул непрекращаемый в ушах, Дима только слышит грязную брань по отношению к Артуру и уже ни о чем не жалеет.       Внимание вырезает уголком то, что в перепалке они переместились слишком близко к окну, и в пылу драки Дима не поспевает за собственными рефлексами, когда разворачивается и принимает удар на себя. Рыжий, поскользнувшись, вбивает его боком в окно, и в остановившейся секунде Дима различает царапины на нем, и в пространстве между двумя стеклами, только голову отворачивает — щека и рука проезжают в сфере осколков, стоит в воздухе раздирающий звон, визг, а боли даже не ощущается. Дима подсекает колено Рыжего и роняет его на пол, сразу оказываясь сверху, прижимая его собственным весом.       — Больше перед глазами не мельтеши, — рычит он внятно, и агрессия его в этот раз определенная и не расшатанная — и эта концентрированная ярость страшнее любого недовольства. Рыжий затихает под ним, побежденный, и вдруг просыпаются звуки. Крики со стороны сбежавшихся ребят, и голоса учителей, встревоженных и разозленных беспомощностью, и шум со стороны разбитого окна. Осколки пляшут по полу, мелкий бисер для неблагодарных. Дима переводит взгляд с поверженного койота на пол рядом, недоумевая, почему на нем невесть откуда проступают темные мелкие пятна. Зрение медленно выделяет пустяки. Эти пятна — свежая кровь. А выше Рыжего только потолок — и плечо Димы.       — Волков! Волков Дмитрий! — вопит завуч на самом подлете, а Дима разглядывает безо всяких мыслей сочащуюся кровью руку: от кисти до локтя, дальше по ободранной щеке, и повсюду заткнута мелкая стеклянная пыль, разъедает, но не совсем больно. Только странно как-то. Ледяной воздух сковывает открытые царапины, немеет и расходится колючками разорванная кожа.       Какая-то девочка в толпе зевак медленно оседает на пол. Поднимающийся запах дурманит, но Дима все равно встает на ноги, оглядывается, сразу находя среди зрителей бледного и обмертвевшего Санька. Смотрит прямо ему в глаза.       «Они никогда мне не подходили, а я никогда не подходил им».       — Делайте, что хотите, — отчетливо заявляет Волков. — Я больше не один из вас. Но если такое повторится...       Он кивком указывает на Рыжего, все еще не рискующего подняться. Санька сдает назад. Щенок. Все они такие бесполезные. Завуч пышет гневом, а Диме как-то совершенно плевать, словно он отделен звуконепроницаемой стеной, все видно, но ни шороха не доносится. И только долетает отчаянное: «Отойдите, пожалуйста; Дима!» — и среди бесчувственных манекенов единственно живые глаза.       — Что ты?.. — выдыхает часто, мелко, торопливо оглядывает, не касаясь раненой руки, оглядывается на не пострадавшего Рыжего, оглядывается на подбегающего наконец-то завуча, резким тоном: — Извините, давайте разберемся с инцидентом позже, видите ведь, ученик пострадал!       Ладонь в ладони, той, что здоровая, поспешно и почти бегом, постоянно оглядываясь. Дима сам подстраивается под его шаг, и тем же отрешенным созерцанием видит, как сбивается привычно бодрый ритм, что тянущий его по коридорам человек бледный и крайней встревоженный, и держит крепко, но бережно, постоянно оглядывается на руку, а кровь все идет и идет, хотя, кажется, он перед тем, как вести, чем-то умудрился перемотать, и это что-то теперь тоже в крови...       — Артур, — зовет Дима светлыми губами, — Артур, я ударил его за тебя.       — Да что ж ты за человек такой?! — подпрыгивает почти мужчина, оглядывается со злым отчаянием, рожденным из беспокойства. — Откуда в тебе столько упрямства?!       — Я не могу терпеть такое, — эхом затихает голос Димы, неосознанный, без придумывания слов: они ложатся сами, кое-как, совсем нескладно. — Хотя бы я...       Артур держит его за руку крепко, сжимает немилосердно, постоянно оглядывается, проверяя состояние, и Дима не понимает, что не так. Он как-то очень далеко. Он ничего не ощущает. Собственное тело кажется до смешного чужим, и лишь пальцы Артура в его пальцах чувствуются как никогда материально.       В медкабинет мужчина его практически заталкивает, сразу захлопывая дверь. Здесь никого нет, блеклыми стоят шкафчики, напичканные медкартами, с другой стороны — полки с упаковками таблеток, шприцов и бутылочек. Проход в соседнюю комнатку, где делают прививки, но так далеко вошедшие не пробираются; Артур бережно усаживает Диму на кушетку, приказывая держать руку на весу, он все суетится и мелькает то там, то тут. Рассеянное сознание за ним не поспевает, ни на чем не фокусируется. Наконец доходят истошные сигналы раненого тела, волны острой нескончаемой боли нахлестывают одна за другой, Дима сжимает губы до побеления, его колотит. В ране осколки, он чувствует теперь каждый из них, по радужке плывут пестрые кольца. Мутный силуэт сразу оказывается рядом, берет за подбородок.       — Дима, Дим, — зовет он издалека, — смотри на меня. Сильная боль? Ничего, ничего. Не дергайся только, ладно? Сейчас все будет хорошо.       Он стоит, склонившись, и Дима хватается взглядом за его черты лица. Нахмуренный лоб, взъерошенные русые волосы. Они мягкие, почти пушистые, их хочется погладить. Коснуться каждого участка его тела, каждый согреть, пока Артур не наполнится теплом до кончиков пальцев, хоть так его перестанет знобить. Боль отступает, Дима умело забивает ее в себе, много раз ведь доводилось. Отец бил сильнее, а это всего лишь рука. Артур подтягивает стул, он уже чем-то вооружился, но юноша смотрит только на него, взгляд его неподвижный и сухой, подернутый забвением.       — Ты пришел, — выдает Дима тихо. Прострация поглощает. Вокруг пустота. Медкабинет раздражает обилием белого.       — Зачем ты вступил в драку? — качает головой Артур. У него в пальцах короткий пинцет, он держит Диму за раненую руку, его ладонь чуть влажная от волнения, но теплая.       — Я не вступал. Я ее начал.       — Дим, ну зачем? — Артур тянет на себя аккуратно, но импульс прошивает все равно, вырывая из гортани сдавленное шипение; мужчина ласково, торопливо успокаивает: — Тише, тише, все в порядке. Потерпи немного, мой хороший. Потерпи.       Это «мой хороший» среди захламленной комнаты звучит естественно, и невольно отголосок в голове играет: «Произнес так легко, словно давно бы так называл, сколько же раз он повторял это, пусть и не вслух?». Дима бредит наяву, щурится вымученно, рука горит огнем. Он не знает, идет кровь или нет, да оно и не имеет значения. Даже если Дима тут истечет до капли, это хоть в чем-то не будет напрасным: в стае больше никто не заикнется про Артура, Рыжего-то Дима знает. Лидочка, верно, наябедничала, что ей угрожали из-за распускаемых слухов, вот Рыжий и увидел хороший повод сместить вожака. Пусть смещает. Все видели, что Дима ушел непобежденным. Стая ему больше не нужна.       — Слухов больше, — рвано выдыхает Дима через зубы, — не будет.       Говорить тяжело, горло перехватывает от дергающей боли в руке. Артур достает все осколки, сбрасывая их в пододвинутую мисочку, он действует быстро и крайне осторожно, а сам мрачный, как туча, в глаза не заглянуть. Хмурится, услышав о слухах, но уже настороженно, а не недовольно, и потому Дима продолжает:       — Ты был прав. Стая... мне не нужна. — Он каменеет, не позволяя себе дернуться, когда последний осколок покидает тело. Учителя, видимо, отложили вопрос с дракой на потом, но двоих в медкабинете никто не тревожит; то и ладно, ограниченная реальность, коробка с белым светом с потолка. Контраст чистоты с кровью, и Дима дышит им — всколоченный после драки парень в мятой школьной форме, со съехавшим набок воротником разорванной рубашки, засохшей на лице кровью. Но все это можно вынести. Можно перетерпеть. Не перетерпится лишь то, о чем он все пытается сказать. Хрипло по тишине: — Мне нужен ты. Всегда нужен был.       Артур обрабатывает царапины, стирает кровь — вата в его руке пропитывается красным, и учитель сконцентрирован на порезах, будто отгораживается. Но играть он больше не может, актерство ломается, сцена проваливается в темноту. Больше не отвернуться, но в этот раз уже не потому что Дима давит — нет, он просто говорит. Артур может встать и уйти. Не уходит. И Волков с нескончаемой теплотой чувствует бережность, с которой мужчина притрагивается к его ранам; Артур столько раз пытался бросить его, но в итоге сам прибегает на помощь. Ему не все равно. Ему никогда не было плевать.       — Я знаю, — наконец, произносит Артур. Его пальцы, держащие Диму за запястье, чуть вздрагивают.       — Не так, как думаешь.       Дима горбится, сутулится, наклоняет голову, чтобы смотреть в лицо Артуру — пристально, с тем самым безраздельным вниманием, с каким провожал каждое его движение. Волков всегда смотрел на него, с их первой встречи пытался понять, что скрыто в этом бесцветном человеке, сколько в нем заперто осколков. А в нем таились миллионы оттенков, внешне совершенно незаметных, но стоило побыть рядом дольше — начинал их ощущать. Полюбить Артура вовсе не было сложно, как и принять это чувство в себе. Разве что со временем привязанность все крепла, становилась горячее, по натуре несдержанный и порывистый Дима не мог себя контролировать, не мог контролировать и ритм сердца. Он слишком честный для этого.       — Ты не такой, как все, — продолжает Дима хрипловато, но с неподкупной искренностью. — Для меня ты особенный. Не потому что спас... хотя поэтому тоже. Я хочу сказать, что вижу в тебе не учителя. И не просто человека, которому доверяю. Понимаешь?       Артур смотрит ему в глаза открыто и непроницаемо.       — Я помогал тебе, потому что ты тоже заслуживаешь помощи, — говорит он негромко. Светлая зелень матово переливается. По краю радужки вокруг зрачка цвет сближается с золотистым. Между их лицами совсем небольшое расстояние. Артур вновь сосредотачивается на царапинах: — Но твоя благодарность понятна. И я принимаю ее.       — Я поступаю так не из благодарности. — Дима старается говорить твердо, однако не настойчиво. Он больше не будет его ломать. — Это не благодарность, Артур. Она есть, но это не главное. Я полюбил тебя не за то, что ты сделал, а за то, кто ты. — Он выжидает, мягко зовет: — Хэй, посмотри на меня.       Он слегка мотает головой. Краешки светлых ресниц серебрятся в белом освещении. Если дунуть, мерещится, пылью рассыпется каждая деталь.       — Ты должен понять одну важную вещь, — выдыхает Артур, беря себя в руки. Он поднимает лицо, но не из желания, а потому что переходит с руки на щеку Димы: осколков в ней нет, но несколько царапин очерчиваются кровью. — Жизнь сложная. Следовать своим желаниям в ней не получится.       — Потому ты и не следовал? — Дима выгибает бровь. — Один раз все-таки последовал. Помнишь?       — Я не должен был, — побелевшими губами выговаривает мужчина. Скулы его розовеют, выдавая стыд.       — Почему? Ты ведь хотел этого. — Ища в его лице любые признаки эмоций, зрачки Димы скользят по чертам, по переносице и кромке очков. Мягче, еще спокойнее: — Разве это было сложно?       — У всего есть последствия. Мои последствия я приму сам. — Артур промакивает ватой вокруг царапин и достает обеззараживающее. — Я уже говорил, что нам нельзя быть рядом.       — Но сейчас ты рядом. — Этот спор Дима проигрывать не собирается. — Ты пришел, потому что услышал, что в драке участвую я, верно? Хэй, не отворачивайся. Сейчас-то чего бояться. Жизнь сложная, да, но если стараться, чтобы все было проще, будешь ли счастлив? Ты когда-нибудь был счастлив, Артур? — Он улыбается краешками губ, всматриваясь в лицо мужчины напротив, пока тот еще не отодвинулся.       — Счастье — относительный вопрос. — Артур вздыхает: — В любом случае... Не забивай голову. Я не хочу говорить на эту тему. И, да, — он останавливает подавшего было голос юношу, — дело не в том, что я хочу сбежать от своих желаний. Я давно знаю их форму и убежден, что их не должно существовать. Не всему есть место, Дим, и ты однажды с этим пониманием столкнешься.       — Теперь-то мудрого наставника не показывай, — фыркает парень устало. — Раньше я думал, что места нет мне. И что? Ты доказывал мне обратное, но сам считаешь так же о себе. — Комната погружается в тишину. Артур закончил обрабатывать царапины, так что убирает испачканную кровью вату и пинцет вместе с кусочками стекла; на руке Димы теперь красуется повязка, на щеке белеет пластырь. Серый с белым, с алым, с черным, со светло-зеленым — чистым и притягательным, хотя себя он небось грязным видит, и все это смешивается на общей палитре. Тени поверх окон, холод и свирепые зимние ветра, Дима прикрывает глаза, открывает, но все остается неизменным. И говорит юноша не то, что мгновением назад хотел: — Когда я отсыпался у тебя после больницы... Ты хотел меня поцеловать?       Склонившийся над его лицом тогда силуэт. Артур застывает теперь, плечи поднимаются, напряженные, и Дима с воспарившим сердцем понимает, что не промахнулся. Еще до того, как Дима проломил ему хребет своей требовательностью. Еще до той ссоры. Это подтверждение всему, и верится все больше; так значит, он и правда...       — Ты любишь меня? — повторяет Дима, уже сам перехватывая Артура за руку, нежно смыкая пальцы на запястье, а тот не вырывается. Опускает голову.       — Какая разница, — звучит тихий ответ.       Свечение изнутри, тысячи светлячков поднимаются в небо с темной травы, промокшей от скопившегося мрака. Выше и выше, до самых звезд. «Ты не отрицаешь, — задыхается Дима, — ты не хочешь отрицать». «Любить», а не «нравиться». И вместе с тем столь многое объясняет! Эйфория кружит голову, и боль в порезах отступает, заглушаемая восторгом — эмоция и на лице просвечивает, видно, потому что Артур, бросая на парня короткий взгляд, дергается и вновь отворачивается. Встает, выкидывает использованную вату, раскладывает взятое.       — Большая, — одними губами выговаривает Дима. Сглатывает, уже громче говорит: — Большая! Серьезно, Артур, ты любишь меня? Почему же не говорил? Ах... Ну да. Действительно.       — Действительно, — с каплей яда передразнивает его Артур. Он разворачивается, неподвижно стоит, лопатки напряжены, глаза сверкают печально и бессильно. Когда он говорит, он выглядит чужим, почти незнакомым мужчиной, давно знающим, о чем надо рассказывать, что нельзя скрывать: — Ты еще так мало знаешь, не можешь оценивать полностью. Общество на самом деле необходимо человеку, в том числе и тебе. Даже не думай настраивать его против себя из упрямства, иначе потом поплачешься.       — «Упрямства»? За кого ты меня вообще держишь? — Дима щурится, пытаясь уловить правду. — Сейчас разговор и не обо мне. Почему ты молчал?       — Ха-а. Почему же? — Артур улыбается, очень мрачно и очень сухо. — Потому что тебе восемнадцать, а мне тридцать шесть? Потому что мы оба мужчины? Потому что я твой учитель? И вообще-то ничего я не говорил об этом. Будь добр, не вынуждай меня снова действовать, как в прошлый раз. Я не могу быть рядом с тобой. Не могу.       — Это все ерунда.       — Это не ерунда, это твоя жизнь! Твое будущее! — вот теперь он злится. — И, в отличие от тебя, я осознаю, к чему эта «игра» приведет!       Дима продолжительно глядит на него, не моргая. Падает с губ глухо:       — Для меня нет никакой «игры». Не можешь действовать — смогу я.       Он встает сразу, подается вперед, но от резко дергающей в нервах слабости пошатывается. Артур сразу оборачивается, старается его поймать, стукаются колени, краткий грохот, с каким два тела приземляются на пол, Артур сдавленно охает — его спиной прибивает к шкафу с папками, чудом не качнувшемуся. Он оказывается фактически в ловушке: Дима почти прижимает, одной рукой упираясь в полку над его головой, другую ставя сбоку, задевая бедро, обтянутое плотной тканью брюк, наклонившись к самому его лицу. Оба сидят, и Артур судорожно вытягивает шею, кадык подрагивает вместе с прерывистым дыханием; его колено у пояса Димы, другое выпрямлено, оставляя хоть немного пространства, но капкан уже захлопнулся. Дыхание единое на двоих, ритм петлей заворачивается вокруг. Волков тянется к теплу, перерастающему в жар, опускается ниже, еще не до поцелуя, но уже неотвратимо его приближая, как...       Как ловит взор Артура — и в нем такой темный, потерянный страх, тоска смертельная, опустошенность, и сразу вспоминается: ночь под пьяные возгласы и чужое, спиртом пропитанное тело над слабым и пытающемся спастись. Насилие остается насилием. Его нельзя оправдать и нельзя забыть. И Дима — отступает, отодвигается, шумно вдыхая, как будто приходя в себя. Затем опускает голову и вцепляется зубами в собственное предплечье, пока на бинте не проступает изнутри кровавое пятно, лишь бы болью прогнать наваждение. Темнота в глазах Артура рассеивается, он бледнеет, пытается что-то сказать, возразить, но Волков резко встает на ноги.       — Извини меня, извини, — бормочет он. — Извини. — Убирает руки за спину, чтобы не давать себе повода их протянуть. Сбивчиво произносит: — Хорошо. Хорошо, как хочешь. Я не подойду, если ты так против. Если ты уверен, что так правильно, я не буду перечить.       «Только не ненавидь меня, я все снесу, кроме этого», — но сил не хватает, энергия покидает Диму, и он чувствует себя поникшим, как промокший под дождем щенок. Артур поднимается, его шаг легок и бесшумен, когда он проходит мимо, обдавая легкой волной воздуха без запаха.       — Ничего, — шепотом разносится. — Все будет в порядке.       «Нет. Я не буду, и ты не будешь. Но ты так уверен в том, что поступаешь, как надо, что не позволишь мне выбирать за нас обоих». И Дима не настаивает, потому что это совсем не то, чего он от любви желал. Опускает веки. Руку жжет, щека немеет, и несостоявшийся поцелуй печет на губах. Два разговора, и хоть один привел к результату? Только к огорчению. И к знанию, что Артур все это время чувствовал большее, чем Дима замечал. Легче не становится. Мужчина уже покинул медкабинет, но Дима по-прежнему смотрит на аккуратно обмотанные вокруг предплечья бинты и не может выкинуть из головы печаль знания в глазах Артура.       «Так вот, о чем ты столько времени молчал, что таил и о чем не смел сказать. И почему? Потому что хотел защититься? Потому что хотел защитить меня?»       И если верно Дима понимает...