Яблоня и вяз

спокойствие.

      Зима сдается на удивление легко: скоро перестает мести снег, подавленным бунтом только виднеются сугробы. Хотя едва подоспел март, деревья подрагивают в нетерпении, скорее бы зазеленеть, и нарочито красуются почками, пока жесткими и не пушистыми, но уже желающими расцвести. Занесенные отступившим февралем дворы ежатся и понемногу затихают ветрами, с навесных козырьков торговых лавочек чинно сползают горстки снега, превращаясь в сосульки. О весне еще не заговаривают, чтобы не сглазить; только вороны каркают над помойками да в гнездах на высоких ветвях рябин. Холод настороженный и не острый, привычный, потерявший свою суровость. Клубящиеся над городом облака окрашивают его белым.       Светлее становится по утрам, дорожки покрываются инеем и леденеют, норовя пошалить, и людям приходится передвигаться с утроенной аккуратностью. Кроссовки — единственная, в принципе, обувь Димы — скользят, и он минует опасные места, перебираясь через бордюры и бетонные валики близ лестниц. Его посещаемость безупречна, хотя поведение мало улучшилось. Неизвестными простому люду силами скандал, прогремевший после драки прямо посреди школьного коридора, смолкает, участники отделываются вызовом родителей к директору, выговорами и сотнями молний из очей руководства. Ничего серьезного с выпускающимися старшеклассниками уже и не поделать. Им так или иначе уготовано в скором времени эти кабинеты покинуть, чего усложнять бумагами об отчислении? Поговаривают, правда, что пока судьба хулиганов решалась, к директору приходил кто-то на обсуждение, но толком школьники и не знают, кто именно. И Загорецкий Владимир, известный как Рыжий, и Волков Дмитрий, известный как Волк, наказаны, но не исключены. Мусолить эту тему становится скучно, и любители сплетен переключаются на другое. Поводы поболтать у них всегда найдутся.       Все сплошь и поперек белоснежное. Сложно найти хоть один отголосок иного оттенка, да никто и не пытается. Пока холодный мартовский свет заливает коридоры, пронизывая материю своей идеальностью, пестрые фигурки детей и подростков тоже кажутся одноцветными, словно поверх палитры плеснули пустоту. Одно не мешает другому, но перекрывает знатно. Теней почти не видно, зато многообещающе манит прогноз погоды: если ему будет соответствовать климат, уже к апрелю город начнет оттаивать. А там и цвета появятся, и цветы. И все станет замечательно, как становится всегда. И солнце наконец-то выглянет из-за плотного покрова снежных облаков.       — Слышала, ты написал последний пробник на девяносто, — щебечет староста Лена, прижимая к груди полученные от учителя распечатки. В последнее время она носит очки, что ей даже идет. Всякое изменение теперь легко заметить, в ком бы то ни было. — Это очень здорово!       — «Хоть историю сдашь», да? — усмехается Дима беззлобно. — Да не парься. К ней мне просто не нужно готовиться.       — Ты хотя бы точно уверен, куда хочешь, — спутница его вздыхает. — Так тяжело решать свое будущее... Вот ты уверен, что поступаешь правильно?       — Всем такое дело до моего будущего. — Подергивается дымкой темно-серой взор, и Дима моргает, сбрасывая его пелену. На миг провалившийся тон не будет услышан, не будет раскрыт смысл краткого замешательства, и парень продолжает: — Ты не можешь заранее знать, что правильно, а что нет. Когда решаешь для себя — возможно, но не когда решаешь для других.       Лена склоняет голову набок, сбитая с толку слегка: она не о других говорила, но ответ принимает спокойно. Поворачивают к общей лестнице, с третьего этажа спуститься на второй, к кабинету русского языка. Им еще сегодня писать пробный вариант, как и все следующие месяца три. Дима, как представитель сильного пола, на вытянутых руках несет стопку методических пособий, староста рядом чуть не порхает. Коридоры стоят в тишине, бездушные, наполняемые смыслом лишь за счет своих детей, их можно не опасаться, даже внимание не обращать. Но в каждой клеточке пола — след, и этих следов целые вереницы. Школа дает больше, чем кажется на первый взгляд, и она — прямое звено между всеми временами. В ней заключены воспоминаниями сотни судеб, каждая по-своему уникальная, каждая — со своей притчей, басней да горестью. Место, где столько лет проводят маленькие люди, становится священным. Что там про «храм знаний»? У него даже алтарь имеется свой. Что приносить в жертву — выбор каждого, не всегда пусть добровольный, и Дима в свою очередь над ненасытной плитой проливал кровь.       Чтобы жить, надо отказываться от всего мешающего, а «мешающее» определяет общество. Если ты не похож, если ты другой, если ты смеешь оглядываться на то, чего не видят остальные, ты уже изгой. Запах чужака, и состайники же готовы тебя загрызть. Немилосердные, жестокие правила, установленные людьми против людей. Не поднимай руку ради защиты кого-либо, потому что сражаться — это плохо. Не повышай голос, чтобы до кого-то докричаться, потому что шуметь — это плохо. Не люби человека своего пола, потому что любая любовь — это преступление, а коли она направлена так извращенно и грязно — это хуже, чем плохо, это страшнейший грех. А соответствовать обществу и его рамкам — это хорошо, к этому надо стремиться. Хах. Отвратительно.       — Как бы не пожалеть потом, — снова вздыхает Лена. Чеканный шаг, озвученный каблучками ее туфель, разносится по коридору прежде, чем она появляется.       — О выборе? — Дима на нее не смотрит; неподвижное внимание направлено вперед, не находя материальной опоры. — Разве ты можешь пожалеть, раз это именно твой выбор? Сам сделал — сам отвечай. Или выбирай так, чтобы потом не сокрушаться.       — Звучит так просто.       — Все на самом деле просто. Усложнять — бесполезное занятие. — Он потирает костяшками виски. Голова немного побаливает: то ли из-за смены погоды, то ли из-за того, что которую ночь Дима почти не спит. Он находится в странном анабиозе; внутри все застыло и прекратилось, часы сломаны, он не различает день и ночь. Транс по ночам вместо того, чтобы в кои-то веки заснуть, по утрам — путь от ванной до школы. Его сутки расписаны по часам и оттого совершенно пустые. Его будни настолько однообразны и не наполнены, что все в них получается выполнять в совершенстве. Учись, решай, занимайся. Не забывай есть хотя бы раз в день, приводить себя в порядок, а вечером ложись в кровать, чтобы завтра с нее встать. Разве не этому общество учит?       — Ах, ты ведь раньше к началке ходил, — вспоминает Лена то ли к месту, то ли совсем нет. — И как там? Весело?       — С детьми всегда весело, — пожимает плечами Дима.       — Не скажи, мне вот сложно было с ними общий язык находить... А почему ты перестал? Вроде же все нормально было. — Девушка прокручивает в голове варианты. Действительно, любопытны эти люди; ей ничем не навредит и пользу не принесет знание, а все равно услышать хочется. — Тебя еще постоянно с их учителем видели...       — Перестал, потому что перестал, — обрывает ее парень. Он не хочет слышать, как кто-то еще называет преподавателя второклашек по имени. Как будто это ударит еще больнее, снова подстегнет. Если бы Дима не уходил в дрему и не выходил из нее с этим именем на устах, и то было бы легче. А от чужого человека и звучит по-чужому, слух режет. — На то свои причины.       — Повздорили?       — Нет. Это наше личное дело.       Объяснять было бы долго и напрасно. Они не ссорились, если не называть ссорой сцену в подсобке. Они только разошлись, потому что — и дальше длинный перечень причин, главная из которых — «потому что Артур не хотел». Дима до сих пор не понимает, что у того в голове, чего тот боялся и чего так отчаянно не желал. Почему посмотрел на Диму с таким состраданием, словно на ребенка, ничего не знающего о мире вокруг. Артур собственные чувства никогда не считал чем-то важным, но теперь и на чувства Димы глаза закрыл — неужели всерьез его так и не воспринял?       — Ладно, прости, — сдается Лена. — Ой!       Проносящийся мимо ребенок чуть не врезается в нее, вовремя меняя траекторию и в итоге только задевая колени Димы. Притормаживает, потирает ушибленный нос, вскидывает голову. Кучерявая маленькая торпеда, столько энергии, как в пружинке, хотя осенью еще едва хромал; Волков придерживает его за плечико и укоряюще выгибает брови:       — И куда ж так торопишься? Миша, тебе же говорил Артур Андреевич — лоб так разобьешь.       Он узнает мальчика прежде, чем об этом задумывается, и хочется обругать свою точную память самыми плохими словами. Сколько бы ни пытался выкинуть из головы пролетевшие полгода, все равно не может. Миша загорается восторгом:       — Ди-има! Привет! У тебя сейчас уроки, да? А почему ты не приходишь к нам? Мы скучаем очень!       «Я тоже», — чуть не отвечает машинально Волков, но прикусывает язык. Смотрит на виляющего невидимым хвостиком мальчишку и не знает, как правильно сказать, что вообще сказать стоит. Сердце сжимает тоска: конечно, он скучает. За месяцы он привязался к второму «А» больше, чем к собственному классу, и эти дети давно стали для него чем-то родным и особенным. И больше всего прочего — их учитель. Мужчина в строгом коричневом костюме и с дивным ласковым взглядом, который никогда не затрагивала искренность, но в котором каждый мог найти поддержку и утешение.       — Я же в старшем классе, — вздыхает Дима, подбирая слова помягче. Он не лжет, но осадок скребет душу, будто и впрямь врет и не завирается. — Учиться много надо, совсем не получается прийти. Хорошо себя ведете? Как Артур Андреевич?       Последнее он выговаривает одновременно и с трудом, и с затаенным волнением. На календаре уже месяц сменился, а новостей нет и брать их неоткуда. Если вылавливать ребятню и специально расспрашивать, нормального не выйдет.       — Хорошо! Артур Андреевич хвалит! — сообщает довольный Миша, только поникает на секунду: — Только он совсем грустный какой-то. Мы думали, мы что-то плохое сделали, но он улыбается ведь! А как будто что-то не так...       Ком поперек горла. Лена смотрит внимательно, и потому Дима со внешним спокойствием кладет ладонь на макушку мальчика и ерошит, приговаривая с полуусмешкой:       — Ну, ну, он же взрослый, такие времена бывают. Если вы будете молодцами, он точно скоро перестанет грустить.       — Правда?       — Думаю, да. Так что иди, но смотри аккуратнее, не носись так, ракета этакая.       Миша улыбается — непосредственность эмоций. Он топает серьезно в сторону своего крыла, и Лена провожает его улыбкой:       — Какой милый мальчик, румяный такой.       «Полгода назад он упал в обморок от нехватки железа, а родители отказались его лечить, ссылаясь на свои идеологии. То, что он сейчас румяный — результат труда Артура. Если бы Артур за него не взялся, так бы и хворал малыш». Но всего этого Дима не говорит, потому что разглашать не стоит, у Макеева проблемы возникнут. Грустный он, значит. И улыбается. Он всегда умел прятать истинные чувства — столько пыла неделями скрывал, пока Дима его ореховую скорлупу не кокнул; что же, навык растерял? Позволь один раз открыться, больше не закроется. Волков заставил его быть искренним, и больше Артур не может иначе существовать, потому и дети почуяли неладное в его постоянных улыбках. Своя цена всему.       Они столько всего прошли. От раза первого, когда учитель закурил при ученике, обмотав его в свой пиджак, до последнего, когда мужчина опустился на колени, чтобы обласкать юношу. Это была длинная дорога — чужие люди, пересеченные обстоятельствами, когда один вступился за другого, мрачный злой волк и бесцветный от безмерного одиночества осколок зелени. Артур столько сделал! Он первый счел, что Дима может быть собой. Схватил его за руку и потянул на себя, вытаскивая из темноты и горечи обиды, в которой тот жил. Он единственный, по отношению к кому Дима обнаружил в себе столь явное желание защитить и уберечь. В серый мир были привнесены краски, бестолковый калейдоскоп сложил детальки в полноценный узор, смыслом наполнились обыкновенно одинаковые будни. И сам Артур — скрытой ненавистью к себе похожий на Диму, но совершенно другой — с его терпеливым подходом к людям, искренним желанием их поддерживать, лукавством и живым состраданием, даже измотанный рабочими проблемами, даже мило-рассеянный с пробуждения — Дима не мог его не полюбить.       Что такое эта «любовь»? Волков помогает старосте разнести по одноклассникам методички и листы с результатами прошедшего сочинения, на потолке класса серебрится учебная пыль, шепотками переливается на поверхностях. Нормальные баллы, и впереди еще больше сочинений, тестов и проверок, прежде чем допустят к итоговой аттестации. Экзаменов старшеклассники боятся и в то же время ждут — лишь бы закончилось поскорее; когда становится невмоготу, начинаются нервные срывы и ссоры, но быстро затихают, на всех одна беда. Дима садится за свою парту, попутно перекинувшись парой слов с соседом по поводу результатов, смотрит на свой листок — хороший балл. А сочинение о возвышенных чувствах, и невольно думается, что нет в любви ничего возвышенного.       Любовь — иного рода чувство. Крылья дарит, но сама же и выворачивает; полет стоит боли, и чем выше, тем этой боли больше. Ты любишь, ты привязываешься, оковы смыкаются вокруг тонких костей и впредь держат тебя на короткой цепи. Эта цепь сладка и пробирает дрожью, и благословением видится всякая мелочь. Возможность человека коснуться стоит целой вселенной, и в тебе вечно горит непокорное пламя. Любовь убивает, хоть ее дары при этом и самое драгоценное, что в мире существует. В школе заставляют писать поэмы-сочинения на эту тему, но самой любви рвут перья и запрещают ее. Не обнимайтесь в коридорах «храма знаний», не глядите друг на друга так кокетливо, и ученик не может лечь в постель с учителем только потому, что якобы его «любит». Этим законам следовать приходится, коли желаешь остаться в этих коридорах. И становится выбор между счастьем и спокойствием, потому что любовь не выбирают, она просто есть.       «Пошло оно все», — думает Дима в который раз за месяц, но ничего не делает, только смотрит на подпись преподавательницы на листе. Она всегда расписывается, чтобы никто не подделал. У Артура похожая роспись, но, конечно, своя. Искать его в каждой детали становится привычно, и парень себя давно за такое не грызет. Еще неизменная черта: он безумно скучает. Кажется, будь у него икона с Артуром, молился бы на нее часами, как отец своему далекому мрачному Господу. Дима честно пытался себя держать в руках — он не посещает крыло началки, старается даже не смотреть в его сторону, и в столовой не объявляется, но нет-нет да ловит взгляд в толпе идентичных скучных людей энергичный силуэт с плавным шагом и поблескивающей дужкой очков — фрагментами, как на паззле, и Дима залипает, пока не заставляет себя отвернуться. Тоска не нежничает, сердце обливает ядом.       Своя вера у человека всякого... Во что, в конце концов, верит отец? Он сбежал от реальности к выдумке, воспаление сознания принял за истину, но ведь он и правда верит! Иначе не стал бы тратить столько времени на «просвещение» сына — искренне полагает, что так упасет его от гнева Господа, даже если Дима уже грешен. Все должны быть чисты пред Господом. Отец так свято чтит это правило, стремится его установить. Ему, верно, и не приходит в голову, что он может ошибаться.       Дима ошибался достаточно, но главной его ошибкой всегда будет то, что он не последовал просьбе Артура с самого начала. Из-за того, что он надавил, все пошло крахом. Может, со временем Артур привык бы к нему и принял, сам бы раскрылся, но Дима испугался — чего? Того, что им отведено не так много часов еще рядом? Когда выпустится Волков, все обратится в мираж, ничего не останется. Больше не будет поводов приходить, видеть, улыбаться. И, решив так, Дима поторопился, опрометчиво попробовал сблизиться раньше срока. Вот во что это вылилось — Артур хоть и не скрывал больше, что у него на душе, прямо попросил больше не приближаться. До сих пор Дима не понимает, почему все-таки Макееву больно и почему он не мог за эти месяцы просто поговорить, но... Но. Уже и не поймет, видимо.       Разваливаться на куски из-за другого человека — звучит как романтический бред из фильмов про отношения. А что в том плохого, что жизнь Димы резко стала похожа на фильм? Несчастливый финал, и Артур то ли любит его, то ли нет, то ли ему не верит, и они просто разошлись в разные стороны, пытаясь жить дальше друг без друга. Может, мужчине и все равно, но Дима страдает. До такой слабости опустился, глупый волчонок, бесполезный кусок молний и затупившихся клыков.       Возвращаются размышления об отце. Дима возвращается домой ближе к вечеру, дворами, отсидев положенные уроки и даже промяв джинсы на дополнительных занятиях. На одноклассников он тоже не сильно похож — его экзамены не сильно беспокоят. Сейчас, когда надо как-то отвлечься, он занимается с потрясающим усердием, но его баллы и так хорошие. Волков по-любому поступит, свои силы он расценивать умеет. ЕГЭ своим существованием его не страшит. Хотя одноклассники все же не самые пропащие люди, со своими даже целями и планами, не как шакалы из стаи, с ними хоть поговорить по-человечески можно временами. Правда, по-настоящему откровенно Дима ни с кем и не говорил, кроме Артура. Не мог. Это все равно было другим.       Артур за полгода стал ему и наставником, на принципы которого хотелось равняться, и другом, которому единственному было возможно рассказать о себе (пусть и все еще не в силах признаться, что на сердце, но который понимал и без рассказов), и первым, кому сердце радовалось. Даже коль их отношения никогда не дойдут до того, чего Дима желает, он все равно безмерно благодарен и ценит весь свет и тепло, подаренные ему, прежнему отбросу со злым оскалом и привычкой воспринимать в штыки любую доброту. Кем же для Артура всегда был сам Волков? Подарил ли что-то важное, показал ли что-то особенное? Теперь и не узнаешь.       «Какая разница», — сказал Артур, и на том все закончилось.       Дима останавливается у подъезда, не заходя. Козырек склоняется ровной плитой, как крышка гроба, домофон серый, испачканы синей краской кнопки с цифрами; вокруг сугробы, но дорожка очищена, очищена даже лавочка, на которой обычно сидят местные старушки. Сейчас здесь только один человек — ноги идеально ровно стоят, руки скрещены на груди поверх светлой куртки, точно пытаясь согреться в бессердечном морозе, хотя даже Дима парку расстегнул. Юношу согревают собственные чувства, но как согреться тому, кто от чувств отрекся? Дима молча, с равнодушным вниманием смотрит сверху вниз на своего отца, остановившись в метре напротив.       — Ты уже такой высокий, — выдыхает белое облачко отец. Он близоруко щурится, разглядывая продолжение рода своего.       — Мне восемнадцать, — бесцветным тоном напоминает Дима. — В этом году будет девятнадцать.       — И что будешь делать?       Глаза у Алексея Волкова холодные, как зима вокруг, льдисто-голубые. Раньше они были похожи на весеннее небо в пору первой капели, но спустя столько бед покрылись инеем изнутри зрачков, не могут уже и его самого вытащить из бесконечной смуты. Он в странном настроении, аж на человека становится похож, и юноша напротив склоняет чуть голову, сухо и спокойно его разглядывая.       — Поступлю в универ, — говорит он. — Буду учиться и работать. Становиться лучше. Когда-нибудь перестану ненавидеть себя.       — Ты всегда будешь изгоем. Ты не сможешь обойтись без ненависти, — отзывается отец задумчиво, его голос звучит эхом.       Дима пожимает плечами; под курткой жест теряется, но его значение вполне понятно.       — Все равно, примут ли меня люди, — замечает он с безразличием, идущим от сердца. — Если приму я, все наладится.       Отец бросает на его лицо прищуренный взгляд.       — Безбожник.       — Человек. — Дима приподнимает подбородок. — И всегда им был. Кого бы ты во мне ни видел.       Алексей кивает точно собственным мыслям и поднимается на ноги. Юноша не трогается с места, пока отец проходит мимо, обдав волной промерзлого воздуха, но и не находит в себе ни капли напряжения, словно больше его не занимает ни самозащита, ни какая-либо самоподдержка. Ему не страшны ни побои, ни холодность, ни любое испытание, которому хотела бы Судьба его подвергнуть. Может, потому что главное он уже приобрел и потерял. А может, просто повзрослел. Того разбитого потерей мальчика больше нет, и Дима попрощался с ним еще тогда, принимая руку матери; настало время забираться выше. До самых небес.       Если мир вокруг тебя прекратил движение, ничего не остается, кроме как двигаться самому. Дима предпочел тоже остановиться, не понимая, что шаги не вперед, но наверх его спасут; не было ни стимула, ни желания, и он шел, но шел не в том направлении. Глаза раскрылись далеко не сразу, и то помощью другого человека. Но теперь, должно быть, все наладится. Обязательно наладится. Дима — человек, не зверь, и он способен выбирать душой и разумом одновременно.       Пропащих целиком не бывает. «Не отказывайся от людей», — голосом Артура в голове звучит, когда Дима провожает отца глазами. Встряхивается и идет наверх, в квартиру.       Смысл был во всем от начала до конца, не могло ведь быть иначе. Сейчас вспоминается тот день, когда Дима спалился со следами побоев, рассказал про жестокость своего отца. Артур смотрел на синяки и кровоподтеки на теле чужом с таким неподдельным ужасом и сожалением, словно это тело было ему дороже собственного. За раны Димы ему было больнее, чем самому Диме. И прикасался он с горечью, болью, тревогой, втирал мазь, а сам почти что кричал: «Не позволяй с собой так обращаться, я не хочу, чтобы с тобою такое случалось». Тогда Волков посчитал это сочувствием к ребенку, как учитель наверняка не раз относился к своим воспитанникам, но на самом деле это не было так. «Мой хороший», — шептал Артур успокаивающе, бинтуя изрезанную стеклом руку, и эти слова слетали с его губ идеально, будто подходили как ничто другое.       Артур считал себя испорченным, грешным, он винит себя неустанно за произошедшее, но в его поступках не было преступления. Бархатистая бережность, с которой он обращался со всеми, наполнялась необыкновенным теплом, когда он контактировал с Димой. Должно быть, Артур и впрямь его любит. И хотя Дима не верил, что его чувства будут взаимны, возможно, Артур точно так же не верил, и смелые жесты Волкова растолковывал иначе. Когда парень практически усадил его к себе на колени, мужчина решил воспринять это как просьбу о поддержке, Дима же искал его любви. «Мой хороший», — снова и снова пластинка в голове крутится, никуда не сбежишь.       Дима чувствует только печаль и спокойствие, белый свет заполняет его изнутри, просвечивая в как никогда ясных глазах и ровном выражении более не мрачного лица. Он знает, что все наладится, но без Артура все никогда не станет хорошо.       Дни сменяются днями, и весна постепенно становится все ближе. В начале апреля молчание телефона нарушается неожиданным звонком.