Яблоня и вяз

нежность.

      «Сегодня тепло», — думает Дима, перепрыгивая открытый люк. Проносится тень над тенью, а над головой еще и птица пролетает — полумрак накладывается слоями, даже забавно, сколько раз все в мире пересекается. Одно ищет исход в другом; когда Дима вскидывает лицо, он видит небо ясное, без намека на снежные тучи, с гуляющим ветром по краю полотна. Бледно-голубой, а солнца как не было, так и нет. Дышится приближающейся весной, и календарь надменно шелестит листочками, заменяя пока что не проклюнувшуюся листву. Вокруг все белое и тает до серого. Промерзший насквозь город понемногу расправляет плечи и выдыхает.       Телефон звонит, когда Дима возвращается со школы. Он чувствует себя почти обычным парнем своего возраста: концентрируется на повседневности, не оглядываясь на разбитые вдребезги свои чувства, пряча их обломки в пелену одинаковых дней. Для него время не остановилось, вовсе нет, просто оно стало обыкновенным. Не как со стаей, ведь теперь Диме есть, куда и зачем тянуться, но не лучше тех безрадостных дней. В кои-то веки приобретшие форму планы на будущее не сделали его счастливым. Если думать о счастье, вообще зайдешь в далекие дебри, и Волков отказывает себе в этом.       На громкую трель мобильного парень реагирует сразу — вытягивает из кармана джинсов, упирается взглядом в экран и слегка хмурится: номер незнакомый. Артур не стал бы звонить с чужого номера, он слишком ответственный, чтобы не представляться и путать собеседника, так что это не он. Пытаясь задушить в себе тягучее, как смола, разочарование, Дима принимает вызов и прикладывает телефон к уху. Металл холодит кожу. Наушники Дима не носит, потому что как-то не соберется их купить.       — Да? — мрачно интересуется он. На краткий миг возникает надежда, но рушится тут же. Мало того, что голос по ту сторону принадлежит не Артуру, так он еще и знаком не по лучшим обстоятельствам.       — Здравствуй, Дмитрий. Кгхм... — Мужчина покашливает, заминая неловкость, и он как будто хрипит, слоги искажены в звучании: — Похороны. Ты придешь на похороны?       Бесконечность в миллиметрах, камни застревают в фильтре. Дима чувствует себя как выброшенная на берег рыба, захватывает ртом воздух и лишь потом умудряется бросить: «Чьи?». Все существо сковывает внезапным страхом — что если... если вдруг... Он ведь не знает, как жить без него. Но человек на связи заминается, охает, продолжает:       — Извини... Вика, твоя мать. Она умерла. Завтра провожаем. Придешь?       Ее больше нет. Как-то нереалистично воспринимается: столько времени Дима не верил в ее существование, привык жить без нее, а вдруг ее не стало по-настоящему. Это побег уже не только от сына, которого не хотелось больше защищать; это побег от реальности. В своих предательствах мать саму себя извела и сама себя обыграла. Она, верно, и не подозревала, что вечно сбегать не получится. Смерть в конце концов настигла.       Дима не чувствует ни печали, ни торжества. Надо же, а ведь в сердце совсем глухо — новость о гибели Виктории не вызвала в нем ни всплеска эмоций. Ее и раньше с ним не было. Кручиниться по тому, кого давно считал мертвым, кажется смешным. И зачем Диме на ее похороны? Хвастливо напомнить ангелам, что эта женщина тоже грешила, что она отворачивалась от сына, а он все равно даже после смерти на нее (уже ее могилу) смотрит? Что он там будет делать, в окружении людей, ее любивших?       — Приду, — неожиданно для себя отвечает Дима. Он хочет отменить согласие, но потом решает, что ну это к черту; даже при желании он уже ничего не испортил бы, а дань уважения с него не требуют. Почему он согласился? Наверно, потому что на закоулках памяти маячит имя в три слога. Ребенок со смешливыми глазами. Виктория была матерью Аленки.       Ребенку на похоронах не место. Дима может прийти, потому что повзрослел давно, а к девочке же тянет странным желанием, будто ему надо, до боли необходимо с ней увидеться. Завершить все незавершенное. Тому, что начнется, дать нормальное начало.       Дима не спрашивает Николая, откуда тот взял номер. И глупцу понятно, что с неба такая информация не падает, а вот в школе не сложно найти человека, который мог бы с Димой связаться. Или помочь связаться. С Волковым не говорим, но всегда о нем помним, что ли? А сам так просил забыть. Лицемерие всегда было его характерной чертой.       — Хорошо. — Николай снова прокашливается. Голос у него сел, видимо, от горя, и Дима вздыхает про себя: черствый совсем, ни капли сочувствия не питает. Немного жаль, разве что, что кто-то лишился дорогого человека. Но до матери ему дела нет, до ее нового мужа — тем более. Липаев добавляет почему-то: — Спасибо.       И отключается. Дима ловит себя на том, что все это время стоял на перекрестке, не переходя дорогу; заснеженные уголки трассы серебрятся, ручейки автомобилей чудом не сталкиваются, тайными законами способные разойтись без войны. Старенький светофор открывает зеленый глаз и покряхтывает, намекая, что стоит поторопиться; под его скрипучее пиликанье Дима идет дальше, ступая только на белые полоски зебры. Выбирать, не сожалея. Не сожалеть, выбирая. Это так просто, это так невыполнимо. Апрель хрустит, как лошадь свежими яблоками, и Дима в часах считает, сколько уже они с Артуром не разговаривали.       Идти на похороны, ха? Он не бывал на таком ни разу. В обычной одежде, должно быть, совсем неуважение будет; Волков спрашивает у одноклассницы, и та, воодушевленная невесть из-за чего, тащит его в соседний торговый центр. Для Димы такие места в радость особо не были, да он и не понимает энтузиазм девушки, но та таскает его из магазина в магазин. Краем глаза вылавливается в людском потоке нечто знакомое, Дима стопорится, пристально глядя туда, прикусив язык, чтобы не позвать...       — Ты чего? — хлопает ресницами одноклассница.       — Ничего, — говорит Дима с обрывочным сожалением. — Обознался.       Сколько можно уже его искать среди множества?       Они находят костюм — черный с белым, одноклассница в восторге и довольна проведенными часами, заставляет Диму вертеться туда-сюда, фотографирует на дорогой телефон с хорошей камерой. Не сопротивляющийся, но и не помогающий Волков поглядывает на нее с настороженным недоумением:       — Зачем тебе все это?       — Нет никакого «зачем»! — смеется девушка. У нее две длинные светлые косы, и она одета как с обложки модного журнала. — Мне нравится подбирать образы, вот и все!       — Почему не станешь стилистом? Ты вроде сдаешь литературу. — Он склоняет голову набок, в отражении разглядывает, как сидит на плечах жесткая ткань. Непривычно видеть себя таким официальным. Еще бы волосы пушистые пригладить — выглядел бы адекватным человеком. Девушка улыбается с заминкой.       — Родители против, — признается она отчего-то честно, не сбегая от ответа. — А я не могу это отбросить. Нужно больше храбрости, чем у меня есть, понимаешь? — Она до странности материнским жестом поправляет полы его пиджака и отступает, все так же улыбаясь. — Ты вот храбрый. Ведешь себя, как хочешь, и держишься сам. Не у всех получается... Так, лады, минутка философии закончена. Что насчет запонок?       «Ведешь себя, как хочешь»... Из-за этого Артур и попросил больше не приближаться. Из-за того же ли он к Диме привязался? Парень оглядывается на себя в зеркало; он понимает, за что нравится девушкам и за что его уважают пацаны, но за что его можно полюбить — с трудом представляется. Еще и так, чтобы смотреть с такой болью и таким сожалением, словно из рук ускользает целая вселенная, а ты не можешь нагнать. Не у всех получается быть храбрыми, Артур даже не попробовал.       Дима благодарит одноклассницу за помощь, оплачивает костюм — влетело в последние деньги, надо найти подработку. Он знает, куда податься, видит путь перед собой, но как же не хочется идти по нему в одиночестве! И любой спутник не подойдет, единственный, кто подойдет, в его сторону и не смотрит. Со всеми розовыми соплями, в которые превратилась прежняя пасмурность, Дима не борется. Скучать и тосковать, и пусть сюжеты мелодрам идут боком — у него тут настоящая жизнь. И настоящая любовь, которая не может найти выход. Даже утопиться не может, заглохнуть и перестать терзать днями да ночами. Хрен знает, как надо, а как не надо, знает Артур, но он-то может ошибаться.       Матери не стало, когда Диме было десять, а теперь ее не стало окончательно. Насмешка Судьбы: дважды лишаться одного и того же человека. Впрочем, второй раз Дима ее и не обретал. Виктория не могла любить того, кого предала. Чувство вины выжгло из нее все остальные чувства, поэтому нынешний Дима для нее ничего не значил — был только грех из прошлого. Конечно, она удивилась, когда ей предложили встретиться, Диму-то почти забыла как человека, помнила лишь как образ. «Я не злюсь, ненависти не чувствую, — думает Дима по фразе на шаг, когда идет до дома. — Я чувствую вообще хоть что-нибудь?»       Да. Благодарность. Безнадежность. Любовь. Все это замещает с огромным запасом неподвижную бесцветность, в которой Дима был раньше, но тогда он хоть боли не чувствовал. В чем же выгода? Парень оглядывается по сторонам; люди пахнут по-разному, но родного запаха среди них нет.       На следующий день он идет на похороны. Погода стоит чудесная — в кои-то веки ветер и на вкус весной узнается, дома сереют почти не так угрюмо, как обычно, и оголтелые дети еще не заполонили все игровые площадки, оставляя пространство для дыхания. Тишина между ровных построек напоминает о несказанном, Дима убирает с лица челку — не настолько длинная, чтобы мешаться, и не настолько короткая, чтобы показывать его интеллигентом, а для приличного вида надо что-то сделать. Он без куртки, но холод не напрягает.       Фигур в черном не много, но и не мало. Когда Дима подходит, он ловит на себе взгляды, в коих недоумение скоро сменяется равнодушием: может, какой-то молоденький стажер или далекий родственник почившей. Его здесь никто не знает, да и он никого тоже. Как голову ни ломай, не получается вспомнить, были ли у Виктории родители — ни бабушек, ни дедушек, ни другую родню свою Дима не знал. Должно быть, тут коллеги и нажитые за годы друзья. Если у матери были товарищи в то время, когда она еще жила с Алексеем, как-то они отнеслись к ее внезапному решению? Как бы они впредь смотрели на нее, помня, что она бросила мужа и сына всего лишь из-за нерешенного конфликта? Дима много раз забывал, но всегда существуют и другие люди. Они не имеют веса, но они существуют. На них ли оглядывался Артур?       — Спасибо, что пришел. — Николай очень бледный, но выглядит идеально. Чистый костюм — тоже без куртки — и приглаженные волосы, и плечи расправлены, он весь такой сильный и крепкий, но юноша чует в нем несгорающую боль. Внутри трафарета — пустота, усталость и горе. Снаружи сильный, внутри хрупкий, как стекло. Но он все еще держится, и это достойно уважения. — Вика... была бы рада.       — Не была бы. — Дима равнодушно рассматривает собравшихся. — Она считала меня своей ошибкой. — Замечая, что совсем изнутри поник мужчина, он потеплевшим тоном произносит: — Мы говорили где-то с месяц назад. Спокойно все рассудили. Потому я и пришел.       Николай кивает. Одергивает полы пиджака и поворачивается к другим людям в трауре, а Дима отступает, освобождая ему дорогу. Над его головой светлеет апрель. Скоро сугробы превратятся в мокрую кашу, затем сойдут на нет, будут сухие тротуары и зеленая трава в парках. Осталось только дождаться. Летом все станет приятнее.       Во время церемонии Дима стоит немного в стороне, безмолвно наблюдая. Уши скребет тишина, среди одинаковых фигур — маленькая, в черном платочке поверх курточки, ничего не понимает. Столько всего предстоит пройти, Дима должен смотреть на это с предвкушением, но в итоге смотрит вымученно, истерзанный прекраснейшим из чувств, и под запавшими от бессонницы глазами прячутся несбывшиеся мечты. Однако он еще хочет продолжать. Он пойдет вперед и наверх, дальше и выше, и впредь не замедлится. Даже если придется идти одному.       В какой-то момент — он видит — младшему из собравшихся становится невмоготу. Маленькая фигурка с двумя светлыми хвостиками вертит головой по сторонам, большие растерянные глаза ищут кого-нибудь, кого угодно, кто ее бы увел, перестал бы читать проповеди, привел бы к маме или хотя бы просто помог отвернуться, сама она отвернуться не в силах. Дима делает шаг, вырисовываясь черным по бело-серой весне, и девочка льнет к нему, обхватывая за ноги, вскидывая лицо с негласной просьбой. Ему не нужно слышать ее, чтобы понимать; берет в свою ладонь ладошку меньше, слабее, но такую теплую, и выводит из толпы.       Кладбище на окраине города, и дома так близко, что даже странно — жизнь и смерть в столь тесном соседстве. Черная резная ограда тонкая и запирает землю скорбящих, и у калитки низкие ступени, и лавочка, и на нее Дима и Алена опускаются. Девочка зябнет, хотя одета тепло; черный платок соскальзывает, открывая золотистую макушку, и она совсем загнана и стеснена. Вокруг творится что-то, что она плохо понимает, но воспринимает верно как очень плохое, а сделать ничего не может. Еще такой ребенок, право. Обреченный отныне опираться вполовину меньше на других. Дима смотрит на нее без угрозы или напряжения, и девочка, кажется, немного успокаивается.       Они молчат, и вокруг неспешным потоком обволакивает души судьба. Может, так и было нужно. Зачем-то же Дима ждал столько лет, не пытаясь выкарабкаться из серости самому; зачем-то он упрямо продолжал жить, хотя отец твердил об искуплении грехов кровью, когда все отвернулись. Если все сводится к конечному итогу, где итог Димы? На чем он прекратит дышать? Маленькая душа рядом с ним дрожит и ежится, и парень привлекает ее ближе — хрупкое, как у бабочки, тельце с огромным горячим сердцем; обнимает и позволяет расслабиться в своих объятиях.       — Теперь будет совсем плохо? — спрашивает Аленка тихо. Ей всего восемь, но чернота уже тянется к ее жизни, оставляя смоляные следы на снегу. Лгать ей Дима не станет, но и повергать в отчаяние не собирается.       — Нет. Будет трудно, но ты привыкнешь. — Он поглаживает малышку по волосам и вспоминает с удивлением: а ведь она ему сестра. Младшая, да и много всего стоит между, но какая разница? Он и так за ней приглядывал, как за любым дитем из класса Артура. — И когда привыкнешь, плохо уже не будет.       — Папа грустит. Мне тоже грустно. Дим, а мама совсем ушла?       — Совсем. — Дима вспоминает Господа из отцовских рассказов, но не чувствует и капли уважения к нему. Сект, религий и веры хватит Алене в будущем, она столкнется со всеми сторонами мира так или иначе, это называется жизнью. Он продолжает спокойно и с уверенностью, невесть когда выросшей внутри: — Но ты можешь ее найти. Во всем, что она оставила. Например, в себе.       Аленка поднимает глаза, бездонные океаны.       — Во мне?       — В тебе. Ты есть у себя. — Дима чуть улыбается. — Но ты не одинока, верно? У тебя есть папа. И ты всегда можешь прийти ко мне или Артуру Андреевичу. Мы обязательно тебя поддержим. Что бы ни случилось, по любому поводу. Ты всегда можешь к нам обратиться.       Он знает, что Артур сказал бы так же, и сладкое ощущение правоты греет сердце.       — Ты будешь со мной? — спрашивает Алена настойчиво, щурясь, будто ей обещание необходимо, и Дима не винит ее. Малышка только потеряла мать, ей страшно и одиноко, и ей хочется знать, что кто-то еще остался.       — Обещаю. Я буду рядом. — Дима чуть наклоняется и обнимает ее уже крепче, касается щекой макушки, и его тепло понемногу согревает озябшего ребенка. Аленка быстро и слабо улыбается, потом улыбается уже свободнее. Невинно и наивно, и так по-детски, она еще не знает всей жестокости произошедшего, но верит в лучшее. Пусть верит. Пока Дима жив, он будет поддерживать в ней эту веру.       — Мама сказала, — заявляет Алена, — что ты мой братик. Это как, Дима? Когда ты стал моим братиком?       Ей ничего и не объясняли? Что ж, в свою очередь она узнает детали своей семьи. Но не сегодня, ей хватит имеющегося.       — Вот сейчас и навсегда, — улыбается Дима, и улыбка затрагивает его глаза тоже. — Я твой брат, а ты моя сестренка. Хорошо?       — Хорошо! — с готовностью отзывается девочка. — А что делает сестренка?       — Будь собой, это все. — Он поглаживает ее по голове и думает, что непредсказуемо же изменилась его обыденность. Еще год назад он курил с пацанами из стаи и не думал о большем, ныне иначе сложилось. — Все будет хорошо, Аленка, все будет хорошо.       И — он чувствовал — младшая сестра верит ему, верит в эти слова, в которых искренности больше, чем боли, и всегда так будет. Они сидят под голубым небом, что постепенно окрашивается в сиреневый — яркий и легкий, как славная акварель, и поражает насыщенность оттенков. А затем Дима видит, как приближается к ним другой человек, светлое пальто и руки в карманах, никакой шапки; видит и Алена, смотрит и вдруг совсем как взрослая улыбается. Волков похлопывает ее по плечу ласково:       — Иди к своему папе, ладно? Вы должны поддерживать друг друга.       — Ладно. А ты, Дима? — Зеленые глазки-бриллианты пристально его разглядывают. — У тебя тоже все будет хорошо?       — Да. — Дима последний раз заглядывает ей в личико и поворачивается, устремляясь вниманием выше светлой головушки с черным платком на плечах. — Хорошо.       Аленка топает обратно — уже не такая понурая, не такая испуганная и запутавшаяся, и она будет в порядке, когда привыкнет к новому и примет его целиком. Дима поворачивает голову ей вслед, и он себя со стороны не видит, а жаль, иначе мог бы многому удивиться. Совсем не ребенок, молодой человек в строгом костюме сидит на полузанесенной снегом лавочке, он весь черный с белым. Очерчены остро скулы и подбородок от долгой душевной тоски, и глаза его как никогда чисты и сверкают темными сапфирами, прямо, наконец-то обретя выражение помимо угрозы и готовности укусить. Чтобы приручить волка, так много нужно стараний, но результат себя оправдывает. Дима помнит, что в кармане пиджака у него сигареты, но совсем не хочется курить.       Артур останавливается напротив, и он такой же и в то же время другой: он выглядит материальным, живым, совсем-совсем теплым, и также он израненный, не скрывающий печаль и шрамы, он как будто не спал несколько недель — в этом они похожи до безобразия. На улыбку расцветает улыбка, и Артур смущенно покашливает в кулак, не зная, с чего начинать. Дима его не торопит. У них на все хватит времени.       — Давай пройдемся, — предлагает мужчина, и за стеклами очков его добрые глаза, взор теплый, в кои-то веки теплый открыто и без попытки спрятать нечто важное. Все на виду. От теплоты этой пробирает, и Дима уже забывает, что кругом не закончилась зима — он мог бы жить одним этим выражением в светло-зеленых родных глазах.       — Давай, — соглашается он легко и поднимается.       И они идут.       Артур рассматривает его почти с гордостью, говорит нежно:       — Тебе идет костюм.       — Думаешь? Одноклассница два часа мотала ради него, — усмехается Дима. Вокруг настолько трепетно и хрупко, что мерещится: выдохнешь — и разлетится мир стеклянной пылью, настолько сказочна явь. Но это не сон, сны не бывают такими реальными. На ходу он приподнимает руку, сгибает пальцы, костяшкой указательного проводит по скуле Артура едва ощутимо: — Сколько ты спишь?       — Сколько и ты, полагаю, — отзывается мужчина, зрачки его сужаются и колеблются, но от прикосновения он не спешит отдернуться. Они двигаются прогулочным шагом, но совсем замедляются близ маленькой церкви. Аккуратный даже зимой ее дворик пустует, а за оградой, где они останавливаются, дорожная полоса с сугробами — еще дальше продолжается город. Время огибает их, и оно милостиво к тем, кому давно не хватает секунд на разговоры. Дима разворачивается и встает лицом к учителю, между ними так мало места. Артур смеряет его задумчивым взглядом с ног до головы, произносит негромко: — Столько всего произошло.       — Да.       Апрельский ветер с привкусом заката. Над верхушками домов небо раскрашивается удивительной палитрой, можно было бы завороженно наблюдать за ним, но Димино внимание приковано к каждой черте человека напротив, выискивая и находя красоту. Полы пиджака треплются, волосы ерошатся тоже. Он все еще далек от галантности и официоза — парень в строгом костюме строго не выглядит. Он выглядит очень несчастным. И в то же время счастливым. Две крайности, объединяясь, создают ошеломляющую гармонию.       — Это уже не изменить.       — Да. — Дима заглядывает в любимые глаза и тонет в них. — А ты хочешь?       — А ты нет? — отвечает вопросом на вопрос Артур. Он прикусывает нижнюю губу, сглатывает бесшумно, его дыхание стынет на ресницах. — Я ничего не рассказывал. Ты не мог знать, что я чувствую. Но всегда так упорно пытался мою защиту вскрыть. Зачем?       — Сначала просто хотел понять, почему ты мне помог. Потом стал интересен ты как человек. Наверно, я тогда влюбился, но еще этого не понимал, — Дима слегка усмехается, продолжает мягко и немного хрипло: — Я и правда ничего о тебе не знаю, до сих пор.       — Я ужасный человек.       — Почему? — Он действительно не понимает.       — Я отсосал тебе, — напоминает потяжелевшим голосом Артур. — В школе. Без твоего согласия.       — Мне понравилось, и я был не против, — легкий смешок срывается с губ. — И вообще, что за неуважение к себе? Это называется «взял в рот». Или «минет сделал». Не надо себя унижать. Я... понимаю, ты ненавидишь себя. Даже могу представить, почему. Но это того не стоит. Ты не был виноват ни в чем из того, что с тобой случилось.       — Я полюбил тебя, — остро, словно рубя с плеча бросает Артур. Дима вздрагивает, и мужчина продолжает сбивчиво: — Все это время я любил и хотел тебя. Мои желания всегда были порочны, а я не мог их из себя выкинуть.       Парень заслоняет его от нападок жестокого ветра, и его слова все еще слышны отчетливо:       — Так расскажи мне. Я имею право знать.       Его тон ласковый, как будто местами их поменяли — прежде один был спокоен и бережен, второй скалился и замыкался, теперь же роли перевернулись. Опора и грех, сила и искушение, чистота и порочность. Они всегда были одинаковыми. Они всегда были разными. У Артура в глазах тонут сиреневые оттенки, и говорит он быстро и чеканно, до последнего слога с отчаянием:       — Меня так сильно влекло к тебе, я думал, что с ума сойду. Весь самоконтроль к чертям, я и не представлял, что когда-либо такое почувствую. А ты... тебе нужно было не это. Ни моя любовь, ни страсть, ни секс. Ты был таким мрачным и кусался, и тебе нужен был тот, кто поддержит и выслушает, друг, а не любовник. Я знал это, понимал, но все равно не мог перестать смотреть на тебя как на мужчину!       Его потряхивает, и Диме — честно — никогда не было настолько необходимо его коснуться. Лихорадочная горечь, звеневшая в голосе Артура, передавалась и через него, и если бы сейчас коснулся, стало бы легче, гораздо легче. Однако теперь его очередь сдерживаться. Дать Артуру самому разом и решительно расправиться со своей тяжестью, сбросить накопившуюся боль. Справиться, посмотреть в глаза правде. И Дима, полный любви и уважения к этому человеку, не вмешивается и лишь слушает, а сердце задыхается как сумасшедшее от слов яростной исповеди.       — Я должен был видеть в тебе ребенка. Или хотя бы ученика. Должен был! Это мерзко, отвратительно — учитель-гей влюбился в подопечного, моложе на гребаное поколение, с такой сложной жизнью! Я должен был думать о том, как вести себя с тобой, а я думал о самом тебе. Представлял не как тебя учу, а как ты меня ласкаешь! И время шло, а ты вел себя все смелее, не придавал значения, а я каждому взгляду был рад, от каждого касания плавился!       И он держал в себе это все время? Все долгие месяцы, часы наедине? Буря внутри, за оболочкой твердого хитина — за запретное чувство Артур порицал себя и корил, при Диме продолжал вести себя раскованно и бодро, когда сам разрывался на части. Все это время...       Артур ослепительно сверкает; кровь отлила от его лица, оставаясь лишь румянцем под глазами, голос дрожит. Он смотрит на Диму, но не ему в зрачки, боясь видеть реакцию или просто не способный видеть ее сейчас. У парня же все силы уходят на то, чтобы не броситься к нему в этот момент, когда Артур остается один на один с тем, что так ненавидел — со своими неподконтрольными чувствами.       — Для меня всякая мелочь была особенной. Ты приходил каждый день, помогал. Когда открылась моя ориентация, я испугался, что ты отвернешься, но ты утащил меня из того дома, не отпустил, и ты первый, кто меня защитил! Сказал не перенапрягаться, заявился ко мне, заботился. Тогда я... я уже не мог держаться, болезнь подкосила, я ни себя, ни ситуацию не обдумывал. Решил, что к черту, и обнял, и это, честно, было лучшим моментом за то время. А ты снова, и снова, и снова давал поводы...       Обезличенно, неуловимо, все желания под запретом, запечатанные недозволительно близко к поверхности. Артур терпел, Дима стремился, а догнал только сейчас. Молчаливая мольба: «Не мучай меня больше, я не могу всегда быть стойким». Вот почему он сломался — тогда, когда его заставили говорить о своих желаниях. После всего выдержка, и без того сточенная до сердцевины, окончательно развалилась, мечта коснуться — хотя бы единственный раз в жизни — одолела рассудок.       Артур сдавленно выдыхает.       — Я бы с радостью себя задушил за то, что сделал, — признается он измученно. — Но дети... я все еще нужен им. Они не знают, какой я человек.       Дима движет вперед ладонью, и пальцы касаются пальцев. Он берет руку Артура в свою и держит бережно, словно она хрустальная, с бесконечной нежностью. Тепло двоих сталкивается, сливается в единое, расходится по силуэтам. Артур приподнимает лицо. Губы его приоткрыты и подрагивают, и он будто не жил весь этот месяц.       — Ты столько всего чувствовал, — начинает Дима, прокашливается, вопреки трудности продолжает: — А я и не замечал. Извини. Знаешь, я жесток, совсем не могу быть мягким. Тебя нужно беречь, нужно быть нежным, ты многое перенес, но я попросту срываюсь. Прости меня, прости, Артур, я не могу вечно быть с тобой бережен.       — Ты никогда не был жесток, — качает головой мужчина. — И совсем не похож на других. Ты достойный человек, Дима. Сам себя таким воспитал.       — Я не должен был давить на тебя. Ведь я как никто знаю, что так нельзя, что ты пережил! Но все равно надавил. Думал, так будет правильнее.       — Если бы ты не надавил, я бы остался в своей скорлупе.       — Меня оправдываешь, а себя не хочешь? — Дима улыбается, улавливая замешательство. Придвигается ближе, и застегнутый пиджак утыкается в куртку. Почти соприкасаясь лбами, они стоят под сиреневым небом, по краю которого истошным заревом разливается солнце. — Ты спас меня. По-настоящему спас. Я понял, что мне подходит и чему подхожу я, и теперь стремлюсь выше, и моя жизнь наконец-то не монохромная. Ты подарил мне краски. Страсть? Секс? Давай переспим. Я хочу этого не меньше.       Артур не вырывается. Он опускает веки, смотрит на воротник Димы, дрожаще выдыхает. Он не выглядит ни учителем, ни образом, который можно было бы благословлять. Человек. Мужчина. Все еще самый особенный.       — Я старше на восемнадцать лет, — говорит он. — Работаю в школе. Нет ни перспектив, ни талантов. Что хуже всего, тоже мужчина. Ты даже не представляешь, каковы последствия у подобного. Я много раз пытался убедить себя, что просто хочу с тобой спать, физическое влечение, но... ничего не получалось.       — Это же замечательно, — мягко улыбается Дима. — Ты и правда меня любишь. И я тебя люблю. Общество? Оно не тронет тебя, я позабочусь.       — Это важно для тебя, прежде всего для тебя. — Артур смотрит ему в глаза тяжело и испытующе. — У геев нет прав, тебя могут презирать и прогонять.       — Зато мне будет, к кому возвращаться.       — Крест на всем будущем.       — Ты будешь рядом.       — Это не стоит всего.       — Стоит.       У церкви близко ни души. Артур пытается переубедить, но тело выдает его само: пальцы в ладони Димы сжимаются так сильно, будто их сводит, отчаянно цепляются за него, подсознательно не желая выпускать. А ведь он может быть искренним. Искренность ему идет — вместе со всей уязвимостью.       Взгляд мужчины мечется — от земли до дороги, от неба до церкви, до своей руке в руке Димы и снова обратно; а затем вдруг пронзительно — в лицо юноши, честно, решительно, отбрасывая бесконечные «но», готовясь либо шагнуть в пропасть, либо воспарить.       — У меня нет того, что можно тебе дать...       — Есть ты! — пылко возражает Дима, но получает резкий окрик:       — Послушай! — Артур прерывисто выдыхает, он не краснеет, но румянец подсвечивает глаза: — Мне нечего тебе дать, нечем баловать. Но тебе и не это нужно?       Вторую ладонь Дима кладет на его щеку, зарывается кончиками пальцев в короткие русые пряди, приближается на расстояние выдоха — совсем не остается пространства. Глаза в глаза, и уголки губ Димы приподнимаются, мягким изгибом очерчивая расцветающую улыбку. Тепло рвется наружу, ищет выход, выражается в трепете зрачков, в захлебывающемся ритмом сердце. Беззвучный ответ превращается в слова:       — Мне нужен ты. Только ты.       Артур робко, неосознанно улыбается.       — Ты тоже, — сипло выговаривает он. — Ты тоже мне нужен. Я... по правде, с ума по тебе схожу. Но и подумать не смел, что ты... так серьезно...       — Я абсолютно серьезен, — подтверждает Дима, отпускает его руку и сразу перемещая свою на его поясницу, привлекая за талию ближе, прижаться, чтобы сердца колотились о перегородки, дотягиваясь друг до друга. Дима заглядывает в искрящуюся зелень и выдыхает: — Я люблю тебя, Артур. Очень. Хотел сразу нормально сказать, но как-то не смог. — Переводит дыхание, добавляет с теплым смешком: — Ты снишься мне, знаешь?       Ему кажется на миг, что Артур плачет, но глаза его все такие же сухие, зрачки дрожат. И он улыбается, вовсю улыбается, и сам приподнимает руки; согревающая ладонь проводит по затылку Димы, пальцы так привычно и так правильно зарываются в волосы, вторая ложится поверх плеча и сжимает ткань пиджака. Все будет хорошо. Теперь все будет хорошо. Апрельский ветер все такой же холодный, снимает признания с губ и несет украшать тротуары, а город одинаковый и серый, но понемногу оттаивает разными цветами, и мир вертится в безостановочном движении, когда Дима чуть наклоняется, чтобы мужчину поцеловать. Артур отвечает на поцелуй так, словно ждал его всю жизнь, и кратко вздыхает в чужие губы, вызывая дрожь по позвонкам. Не то невинное касание, как на Новый Год, и от ощущений Диме, кажется, вот-вот крышу снесет, колени чуть ли не подкашиваются.       Небо расцветает вечером, и церковь играет колоколами, дивные мелодии переливаются в стойкой весне, обволакивая лаской силуэты двоих людей у самой ограды. И пусть весь мир пойдет крахом, пусть сон и явь окончательно перепутаются — это не имеет значения. Значение имеет лишь единственный человек в объятиях Димы.       Все правильно и так, как должно быть.