Яблоня и вяз

расцвет.

      Спортивный зал находится на первом этаже, в специальной пристройке. Окна в нем высоко расположены, проветривается помещение плохо, так что его золотистые оттенки скоро начинают давить на виски, и вспотевшие старшеклассники, привыкшие выкладываться по полной на физкультуре, вылезают наружу подышать свежим воздухом — в коридор или на улицу, лишь бы не задыхаться в четырех стенах. Снаружи солнечно и почти жарко, хотя только конец апреля, так что физрук с удовольствием проводил бы занятия вне школы, но волейбольная сетка на стадионе порвана, приходится запираться в зале и отрабатывать приемы там. Некоторые уроки ставят парами, и в долгожданный перерыв позволяется отойти и продохнуть; в такие моменты вся параллель вываливается в коридоры, хрипя и моля о воде.       Дима выделяется единственно тем, что с парой одноклассников, с которыми отношения более-менее позитивные, успевает улизнуть раньше конца пары, и когда они рассаживаются у стены школы с наружной стороны, прислонившись к нагретой солнцем покраске, вокруг еще тихо. Со стороны зала доносятся удары мячей и боевые выкрики, свист препода и озвученный счет. Дима поводит плечом, в которое схлопотал атакой, заслонив зазевавшуюся девчонку, похрустывает костяшками. Кожа на предплечьях красная и отбитая, наводит ассоциации с котлетами. Боевые котлеты-волейболисты, веселье сплошное. Один из приятелей закуривает.       — Ты круто играешь, — замечает второй, обращаясь к Волкову. — Чего раньше не ходил?       — Желания не было, — зевает тот. Прямые лучи ложатся на лицо, отчего веки слипаются. — Курил с физруком, а он за это прогулы прощал. Сейчас-то играть нравится больше.       Сонливость растекается по телу, сменяя запал. С начала апреля погода вдруг решила стать теплее раз в десять, и сугробы быстро сошли на нет — ныне они разве что в лесах еще лежат, грязные и никчемные, проигравшие ударившей со всей силы весне. Асфальт резко высыхает, позволяя менять зимнюю обувь на легкую летнюю, лужи скоро превращаются в облачка на горизонте, и чем дальше, тем ярче город сверкает в наступившем сезоне. Некоторые кусты горделиво распускают листочки, радуясь, что обошли по скорости остальные деревья, голая бурая земля ежится мелкими желтыми цветочками и качает ими в такт игривым ветеркам. Солнце заливает классы неохотой учиться, воздух наконец-то пахнет жизнью — как тут сосредоточишься на занятиях! Дима еще усидчивый, как руки в ноги возьмет и челюсти сожмет, а некоторым не повезло, так и растекаются по партам, мечтая о скором отдыхе. Экзамены уже не кажутся чем-то страшным, хотя становятся все ближе. Скоро начнется паника, а пока пусть привыкают школьники к теплу. Оно им ой как понадобится.       Тепло... Дима наполнен им до основания, до кончиков пальцев. Уже сложно вспомнить, каково было жить в холоде и пустоте или когда совсем ничто не касалось неподвижного черного силуэта на застывшей в космосе планете. Сейчас вокруг сплошное движение. Земля крутится, как юла, красками пестрит, как платье карнавальное, перья и мех, гуашь и акварель. Иногда встречаются на улицах пацаны из стаи или знакомые девушки, но они не решаются подойти, а Дима только приглядывается — как они, уходит, не разговаривая. С ними ничего не станет, они не позволят чему-то измениться. Нет нужды и интересоваться. К тому же, теперь направлять компанию должен Рыжий, пусть он и развлекается. У Димы свои дела. Например...       — Ты поначалу вообще диким каким-то казался, — ударяется в воспоминания курящий. — И не подойдешь просто так. А как начал ходить, норм чувак оказался. Хотя все равно в чем-то ты странный.       — Что поделаешь, — хмыкает Дима. Прислонившись спиной, он сползает на корточки. Джинсы на нем черные и рваные, все еще не по школьным правилам, зато поверх рубашки — свободный свитер с эмблемой, хоть в чем-то согласился соответствовать. И то чтобы его школьного «опекуна» не торкали по таким пустякам. Лопатки немного печет, от окружающего сверкания клонит в сон, напряженные мышцы понемногу распускаются, освобождая дыхание. Волков знает, что не подходит под стандарты, но ему от того ни жарко ни холодно. От того, что он начал как-то мелькать в обществе, сам он мало изменился. Люди не меняются так просто, хотя знакомство с кем-то или особенные события могут повлиять, как повлияли и на Диму.       — Похер, — пожимает плечами другой одноклассник, единственный не опустившийся на корточки. Он стоит рядом с оконной рамой, и потому поднять на него глаза физически не получается: от окна отражаются лучи, слепят и неприятно размываются цветными кругами перед зрачками. — Как бы ни отличался.       Дима кивает, но отрешенно: ему не хочется ни о чем думать, когда так припекает приятно. Лето обещает быть жарким, раз хорошая весна. Ну, и если в мае не ударят заморозки. После экзаменов — время поступления, подавать документы в универ. Искать работу и съемное жилье, хотя бы простенькое на первое время, чтобы поскорее съехать от отца. В универе можно получать стипендию и заодно подрабатывать, так что жизнь сложится, как надо. У Димы нет ни страхов, ни опасений по поводу грядущего — будущее его занимает немногим меньше, чем прошлое, и он уверен, что с любой бедой справится, любую трудность переступит. Ему теперь дорога лишь наверх. Он уже вынырнул из омута и тем более сможет взлететь.       Окно рядом распахивается — прямо над головой Волкова, обрушиваясь на него запахом мытого коридора и невесомой стопкой скрепленных листов. Накрывает черноволосую макушку и похлопывает шутливо.       — Добрый день, — разносится над головой бодрый мужской голос.       — О, здрасьте! — Одноклассники отзываются сразу и довольно приветливо: этот человек не из тех, от кого стоит прятать сигареты или ожидать долгих проповедей относительно правильного поведения. Он не станет жаловаться руководству, что старшеклассники сбежали с урока и отдыхают снаружи от школы, не станет и требовать от них послушания. Уважение рождается из столь малого. Не так уж сложно быть друзьями.       Дима вскидывает голову; бумаги будто случайно заслоняют от него солнечные лучи тенью, позволяя нормально раскрыть глаза. Опираясь локтем на невысокий подоконник, сверху вниз смотрит, немного склонившись, учитель второго «А». Блики пляшут на линзах его очков и затмевают всякие интонации; он без пиджака, только в жилете поверх рубашки, и галстук чуть распущен — его уроки закончились, можно дать себе передышку. Заметно кадык, изгиб шеи едва укрывается за белоснежной тканью рубашки, и у Димы приступ возникает эту ткань сдернуть, открыть взору ключицы. Не при посторонних, конечно. Должно быть, неведомым образом Артур улавливает желание подопечного, потому что уголок рта его приподнимается в лукавой полуулыбке.       — Марина Сергеевна передала тебе пробник на дом, — сообщает он весело, обращаясь к Диме. — Еще передала, чтобы ты выдохнул на майских. Дополнительных не будет.       — О как. — Волков принимает распечатки, накрывая ими лицо, и со стороны не видно, как он при этом показывает Артуру кончик языка. Радость искрит в каждом нерве, и она такая яркая и беспечная, что Дима сам себя не узнает. Ему непривычно до опаски счастье, распахнувшее двери в сердце и устроившее полный кавардак; юноша все еще забивается в уголок и скалит зубы, ожидая чего угодно, но ничего не происходит, и счастье просто по-доброму улыбается, протягивая руки — бери, не бойся, до остатка. Дима дурачится, а сам в замешательстве и не представляет, что дальше делать, но хотя бы представляет, чего хочет. — Вот и отдохну. Спасибо, что занесли.       — Пересекся случайно. — Его тон без единого намека. — Повезло.       — Раз такое дело, — Дима поднимается на ноги, — я тоже пойду. Надо все равно пробник отнести. — Он кратко помахивает ладонью одноклассникам: — Бывайте!       Те вразнобой прощаются, и даже забавно, как мало они видят. Ничего неестественного в поведении Димы нет, он и не лжет, ничего не таит. Он действительно собирается пробник унести в рюкзак. Ну, может, что-нибудь еще сделать. Артур качает головой с явным выражением «ну-ты-даешь» и посмеивается; он перехватывает ладонь парня и тянет на себя, помогая запрыгнуть в коридор, и не так необходима его помощь — но бесценна. Его руку Дима отпускает лишь немного позже. Кожу покалывает изнутри.       Они идут на небольшом расстоянии — нейтральная дистанция. Коридоры косо заливает светом, ровные тени перегородок оконных рам расчерчивают белое золото на скошенные прямоугольники. Пока снаружи греется апрель, норовя упасть в май и заплутать в июне, внутри обители ничего не меняется. Все так же стены украшены детскими поделками, а полы вымыты и снова запачканы. Все так же снуют туда-сюда на переменах детишки и их надзиратели, а после уроков все пропадают, как ветром унесенные. Все так же — по сути, ничто и не должно было поколебаться. Дима на одном плече несет рюкзак, Артур — легкая грациозная походка, расправленные свободно плечи и уверенная осанка — без вещей. Они на одном уровне, шаг в шаг, даже дышат в едином ритме. В нем Дима растворяется, млеет, как мороженое в тридцатиградусную жару, и сам едва-едва не растекается. Срабатывает привычная стальная выдержка и еще не ушедшая из нутра темнота. Мрак в нем всегда будет жить, будет ворчать и временами прорываться в гневном сверкании глаз — но это уже не безнадежно. Сколько бы ни было в Диме от волка, от человека в нем впредь больше.       — Две недели, — напоминает парень со смешком. — Это на что же ты меня проверял?       — Какие проверки? — Артур поднимает брови, не сбавляя темпа. — Тебе учиться надо. Экзамены на носу. Ты же хочешь поступить?       — Будет глупо не поступить, когда ты все для этого сделал. — Дима загибает пальцы, перечисляя: — Историчке рассказал о моем решении. Пробник вот принес. Зажег во мне желание вообще куда-то поступать. И вообще...       — И вообще ты молодец, — подхватывает мужчина, вторя своим мыслям. Он поворачивает лицо к старшекласснику, гордость переливается опалами: — Столько сам достиг. Ты со всем справишься, с чем захочешь. Только не переставай серьезно к этому относиться, вот я про что. Сейчас весна...       — Две недели, а мы толком и не виделись.       Солнечный квадрат ложится на лицо Артура, заставляя его щуриться; ресницы трепетом отражают осколки радуги.       — Я не против того, чтобы ты приходил, — говорит он почему-то тихо. Будто смущается. Быстро отводит глаза. Дима проглатывает смешок, потому что тогда вряд ли будет понят правильно.       — К классу вот приходил, — замечает юноша. — Или ты имеешь ввиду в гости? Звучит заманчиво. Приглашение мне не особо нужно, все равно приду.       — Да уж, — Артур улыбается, — ты и сам приходишь.       Дима думает об Аленке. Девочка понурая, конечно, и период в жизни у нее настал нелегкий, но отчего-то Волков не сомневается, что она справится. Если она пошла в отца, то сможет держать достоинство, ту же стальную осанку и чистый взгляд. Если в мать — она хотя бы сможет отринуть прошлое и свободно жить в настоящем. Оба качества однажды сыграют ей на руку. Сейчас же у нее есть папа, вдруг появившийся старший брат и учитель, и на всех троих можно положиться. Остается лишь надеяться, что окружение будет к ней так же снисходительно. Сирот тоже не любят. А сироты часто не любят жизнь. Впредь задача близких — показать Алене, за что жизнь любить стоит, и если они справятся, справится и она.       Сумасшедший отец, обретенная сестренка, целый класс разноцветных всполохов, одноклассники с живыми верами. Люди постоянно близко, но мало кто из них рядом. Кого-то из них Дима готов подпустить, кого-то нет, но это в любом случае не мешает ему удивляться повороту событий. Сейчас муки и стенания прошлых недель кажутся далеким сном, а реальность — это человек, сейчас шагающий с ним вровень. Пусть пока непонятный, но знакомый и родной. Любимый. Повторяя про себя это слово, Волков не может подавить трепет, волнуется, как среднеклашка, и совсем голову теряет.       — Слушай, — соображает он, — все, что я о тебе знаю, это какие-то мелочи. Наблюдение. А сам ты и не рассказывал особо.       — О чем рассказывать? — с любопытством отзывается Макеев. Ему, кажется, самому в диковинку слышать подобное заявление. — У меня не особо насыщенная жизнь. Хотя если о детях...       — О тебе. О детях тоже можно, но лучше о тебе. — Парень улыбается. — Какой твой любимый цвет?       Артур запинается, раздумывая, быстрым взглядом мажет по Диминым ногам.       — Черный. — И с милой поспешностью: — А твой?       — Зеленый.       Выбрать очень просто.       Они доходят до кабинета, ставшего почти родным, и на самом пороге Дима спотыкается, оглядываясь. Порог переступается так просто, словно всегда он стремился сюда попасть. В этих светлых стенах с приклеенными рисунками, полочках с наивными книжками, партах с крючками для рюкзаков, в учителе — сейчас одном, без многочисленного племени своих малых воспитанников — таком подходящем всему этому. Не сможет Артур никогда принадлежать кому-то, пока его образ не остынет совсем в этом кабинете, а даже и так — его доброта и снисходительность, доброжелательность и милосердие будут жить в учениках, расцветать в них из заложенных семян. Один может повлиять на многих, коли вовремя действовать. Артур — прежде всего учитель. Он хранитель этого места и его надежная душа.       — Что высматриваешь? — улыбается Макеев, замечая глубокое к себе внимание. Впервые от такого он не пытается спрятаться и замкнуться, открыто наслаждается им, точно кот лаской, и Диме до безумия хочется подарить ему ласку материальную. Артур говорил, что каждому взгляду был рад. Раз живо в нем это чувство, нравится ли ему сейчас, когда знает, почему Дима глаз от него не отрывает?       — Любуюсь. Красивый ты. — Парень сдвигается и на ощупь прикрывает двери, запирая изнутри кабинет на двоих, и вот теперь очередь Артура действовать, решением своим определять, юноша только выговаривает на выдохе: — Иди ко мне.       Артур — в ореоле солнечных лучей. Препятствий немерено, не все из них законами общества продиктованы, полно противоречий и преград. Восемнадцать лет разницы в опыте и памяти, незнакомые еще для Димы стороны, недоверие Артура и диковатость их обоих, множество причин, по которым быть вместе не следует. Все это видит Волков сейчас в душе мужчины, будто сам теперь с ним связан неразрывно, видит и намеченный заревом путь в его взгляде. Артур кратко улыбается и идет навстречу. В ярком до штриха кабинете, где изломанное становится целым, он подступает так близко, что ткань шуршит о ткань.       Руки Димы смыкаются на его талии крепче, чем кольцо, бережнее, чем шелк. Артур кладет ладони ему на плечи, ведет к изгибу шеи, пальцы у него горячие, наполненные огнем, и поцелуй, касающийся обнаженного горла, над бешено бьющейся жилкой, тоже горит. Еще выше, еще легче, до мурашек и истомы, в скулу, щеку, трение губ о кожу и дыхание сбивчивое, Дима захлебывается выдохом и сам уже не может вытерпеть; прижимает к себе крепче и пробует улыбку на вкус. Дима горький от сигаретного дыма, у Артура неясной смесью оттенков на языке тают остатки зимы, и остальное так наивно и бессмысленно, когда мужчина берет лицо юноши в ладони и с упоением целует, неспособный оторваться, отодвинуться хоть на миг.       — Димка, Димочка, — шепчет Артур ему в губы, цепляясь отчаянно и в сильнейшей смелости за плечи, воротник рубашки. Очки цепляются за скулы, парень наугад их снимает и держит в приподнятой руке, лбом ко лбу прислоняясь. Мужчина ломко, честно до клятвенного проговаривает: — Я хочу быть с тобой.       Вопреки всему. Что бы ни было против. Даже если нельзя.       — Здорово, — как последний идиот, Волков слов подобрать не может: назло отключился разум, только ликование мостом через все тело. Усмешка мурлыканьем: — Мы так долго к этому шли. Нужно было сразу поговорить.       — Столько времени потеряли...       — Нагоним. Во всем. — Дима целует его в лоб; от осознания того, что все дозволено, он может касаться совсем не с платоническим посланием, голову кружит сильнее, чем от терпкого вина. — Ха-а, как же тебя называть? У твоего имени есть вообще ласковые сокращения?       — Это было бы странно, — посмеивается Артур, — ты же младше меня. — Он отодвигается с явной неохотой, проводит большим пальцем по нижней губе потянувшегося следом Димы, укоряет без намека на злость: — Не в школе, прошу. Я не прощу себе, если тебя что-то опорочит.       — Ишь какие принципы.       — О тебе же забочусь.       Дима задумчиво сужает глаза, с неохотой убирает с пояса мужчины руку, отпуская его на волю. Птичка, свободная в полете, не обязана возвращаться, она может исчезнуть — но почему-то того не делает. Может, это и есть «любовь». В терминологии Дима все еще не силен.       — Хорошо, — соглашается он спокойно. — Не в школе. Но в остальных местах, значит, можно?       Артур покашливает в кулак, и то, как быстро он отвлекается на разглядывание класса, намекает вполне ощутимо: он подумал не совсем о том, о чем выразился Дима. Хотя если так, то и лучше. Юноша выдыхает через сжатые зубы, чувствуя, как огонь внутри понемногу и великанскими усилиями подавляется; возбуждение тут излишне, хотя и обосновано. Не то чтобы он предлагал зажимать Артура в каждом углу... но звучит не так плохо. Прикасаться к нему. Трогать. Гладить. Волкову даже неудобно немного — в сравнении с Артуром он действительно неопытный, просмотренных статей да тематических роликов не хватит для полноты знаний. Ролевые игры с «научи меня» только заденут, чутье подсказывает. Дима пыхтит и ломает голову, как бы нормально подобраться к теме, когда мужчина фыркает от смеха.       — ...что? — тормозит Волков.       Артур смотрит на него так по-доброму, в уголках глаз лучики переплетаются.       — Завтра мало уроков, — проговаривает он, — можешь прийти завтра.       — К тебе? — уточняет Дима, чувствуя предательски поджавшееся волнение в животе.       — Да. — Учитель сейчас выглядит как мотылек, нарочно прикладывающего край тонкого крыла к пока выключенному ночнику. Без страха, но с боязнью чего-то большего, чем ожог, важнее этого. Добавляет: — Если хочешь.       «Хочу», — не вслух, но всем видом отвечает Дима. Почему не сегодня? И вздыхает: ну конечно, это же Артур. Он не мог сделать шаг вперед, не дав другому возможность отступить. Выиграл день на сомнения для Димы, мол, стоит ли оно того. Вот же упрямец.       Один разговор не может изменить людей полностью. Возвращаясь домой, старшеклассник все еще об этом размышляет — разумеется, ничего не закончено. Ему удалось развеять лишь малую часть сомнений Артура, и теперь известно с точностью, как Артур все это время относился к подопечному. Надо же, тут даже не было понятия «ребенок». Если Макеев всегда любил его и хотел с ним в постель лечь, многие прорывавшиеся детали становились понятны. Почему прижался тогда, в своей прихожей, почему не отдергивался, когда Дима взял его за подбородок, заглядывая в лицо. Вообще все. Надо было быть слепым, чтобы все это не заметить, и идиотом, чтобы не понять. Что ж, Дима этих обоих званий заслужил.       Правда, что было бы, признайся Артур раньше? Еще до того, как Дима понял, почему взгляда от него отвести не может? Учитель, к которому ты приставлен под угрозой исключения, воспринимает тебя как несбыточную мечту, — да Волков бы просто не понял. Дичился бы дальше. Вряд ли стал бы избегать, не того он нрава, но все равно не факт, что они бы к нынешнему пришли. А теперь мужчина признал свои чувства лишь тогда, когда уже услышал о взаимности. И даже это потребовало от него всей решимости — со стороны Артура, должно быть, эта взаимность похожа на проклятие. «Крест на будущем», «непринятие общества». «Я не хочу губить тебя». «Не хочу обречь тебя быть изгоем».       Дима всегда был отродьем для людей, но только сейчас стремится к этому добровольно.       «Я хочу идти до конца», — решает он. Сжимает и разжимает ладонь, но не пропадает отпечаток: ткань костюма, за ее слоем — человеческое тепло. Артур дает ему шанс подумать, взвесить все, но Волкову и не нужно голову ломать. Справедливо, но не слишком логично. Поцелуи — приятно, взаимные чувства — восхитительно, можно видеться ежедневно и разговаривать, но им обоим не будет достаточно такого. И оба прекрасно это понимают.       Год назад Дима не стал бы отрицать, что может однажды лечь в постель с мужчиной, но и усомнился бы — все-таки никого подходящего рядом не было. Не с Рыжим же кувыркаться. Да и ни с кем другим что-то не хочется... и с девушками тоже. Вообще ни с кем, кроме Артура. Занятное чувство, раз оно подчиняет себе физиологию.       Дима уже взрослый, и от него требуются взрослые решения. Школьные стены вокруг ненадолго удержат: последний месяц добровольно-принудительного заключения остался, а следом заведению придется выдохнуть, подтянуться и впустить в себя новый первый класс. Законы Сансары работают здесь исправно, и на замену ушедшим всегда кто-то приходит, выбрасывая первых в серьезную жизнь с лучшими и худшими одновременно пожеланиями. Тут учат морали, которая не соответствует, и ерунде, которая не пригодится. Зато и обретенное даром не пропадет, пусть и вернется в виде, в котором его не ждешь.       Классный руководитель вылавливает Диму в коридоре на следующий день и говорит, что гордится им. Мол, скандалы — это, разумеется, плохо, но в апреле этом он ведет себя лучше, чем за все предыдущие месяцы, начиная класса этак с пятого.       — Вот, что хороший учитель делает! — воодушевленно замечает классрук, с ослиным упрямством полагая, что это его заслуга.       — Да, спасибо Артуру Андреевичу, — совершенно естественно, без малейшей капли ехидства, совсем без намека ухмыляется юноша. С некоторыми бесполезно разговаривать, но не особо и нужно. Дима знает, кто его спас, и этого более чем достаточно. Отблагодарить он сможет. Другие, пока не придумывают всякую херню, ему безразличны.       Макеев всегда будет для него еще и учителем. Взрослый и поначалу чужой человек, который не попытался докапываться, что-то нарочно ломать и сращивать, а своим примером и присутствием побудивший измениться. Важно было, чтобы меняться было собственным выбором Димы, а не по прихоти и приказу. «Ради него я готов попробовать», — с этой мысли все началось, завертелось бешено, было не о чем сомневаться.       Директор будет ликовать, когда Волков — головная боль всего руководства, любитель устраивать драки и самочинства — наконец-то школу покинет. Пусть торжествует, она все равно не победила. «Столько раз я вступал в поединки, чтобы выходить героем, но самым главным оказалась не победа, — усмехается он про себя. — Не победа, а тот, с кем ее можно разделить». Умирая, мать говорила ему сражаться за свою любовь. Избитая формулировка дышит искренностью, мудрость поколений в нескольких простых словах. Не все битвы требуют крови, но и не все — кусочков сердца.       «Я буду беречь его». Даже клясться не надо, потому что Дима в своих мотивах не лжет.       За окнами школы растекается пленительная весна, и младшеклашки торопятся на улицу, погулять после долгих часов в запертом помещении; Артур собирает их тетрадки, прощается, Дима отирается тут же, помогая по мелочам. Подбегающая к нему Аленка замирает в паре шагов, сверкая зелеными глазами, и юноша опускается перед ней на корточки. Улыбается и поглаживает по голове, и девочка расцветает ответной улыбкой — этого ей хватает, так что малышка уносится за двери.       Артур оглядывается, и Дима кратко говорит, что нагонит. Учитель кивает, торопится построить малышню и вывести, дорога им вниз, до гардероба и холла, где растащат бдительные родители. Возможно, там будет Липаев, но Диме все равно. Они не станут семьей только из-за Виктории, однако Аленка может стать связующим звеном. Однажды они еще пересекутся, когда настанет время рассказывать девочке о ее матери, но не сейчас. Сейчас им достаточно горя, да и Аленка пока не поймет.       Кругом молчит класс, обступает ватно, и в сиянии солнечных лучей каждый оттенок горит. Полыхает жизнью, наполненный ей до краев и даже свыше, и в глазах Димы мир раскрашен пестро и маняще, невозможно насмотреться; палитра разворачивается, красуется, хвастается, а Дима цвета едва по именам запоминает.       Ветер посвистывает в оконных рамах, повсюду разлита весна; в воздухе золотится пыль, книжные шкафы чистые, но укрываются ею, как вуалями, и вся эта школа — единый организм с сердцем в каждом кабинете. Собственного сердца Дима раньше не слышал, однако его биение приятно. Прикладывает ладонь к груди и слушает гулкие удары. За ребрами целая вселенная, и все ее выдумки — реальность.       Когда возвращается Артур, юноша встает и присоединяется к нему. Перекидываясь какими-то пустыми фразами ни о чем, держась на расстоянии, они покидают класс, лестницу, холл, огороженную территорию учебного заведения. Между ними, должно быть, с полметра, но даже они пропитаны напряжением, сквозным, как электричество, и весь контроль уходит на то, чтобы сейчас не потянуться к опущенной руке Макеева, к длинным узловатым пальцам, когда-то сжимавшим ломкую сигарету, а потом державшим Диму. Все меняется. Волков тихо выдыхает, пытаясь сконцентрироваться на шагах, но взвинченное состояние никак не отступает.       — У меня, — растерянно произносит вдруг Артур, — и еды-то нет.       — Чаю попью.       Собственный голос слышится словно издалека, еще и через ватный заслон. Артур худой, не до болезненного, но все же худой; а Дима и готовить толком не умеет, хоть бы кормил. Ах, но вряд ли это было бы удобно. Мысль склоняется к чему-то определенному, но парень прогоняет ее, не желая сейчас усложнять и без того серьезные обстоятельства, да и сердце точно его изнутри разорвет, если тему затронуть. Само по себе ритмом заходится бешеным. Реально, Дима никогда не нервничал ведь так! Сколько было девчонок, вешавшихся на шею, а ни одна не затрагивала настолько, чтобы из-за нее переживать.       У двери подъезда Артур замирает, оглядывается, смеряя спутника внимательным взглядом, вывод стараясь сделать или что-то понять. Дима кратко улыбается и придерживает дверь, чтобы пройти могли они оба. Сдерживаться трудно, аж на виски давит, но терпение — это то, что Артуру нужно. Ценить, оберегать. Однако... тут Волков спотыкается: если Артур полюбил его — черноту и пламя, вспыльчивость и привычку огрызаться — то ли ему на самом деле необходимо? Может, он не аккуратность и мягкость искал? Как это вообще работает?       Им много о чем поговорить еще надо будет. Об отношениях и их рамках, о смелости и дозволенности, о том, что нужно и что нельзя. Дима не привыкнет к чьей-то нежности сразу, Артур не привыкнет раскрываться. Но у них ведь будет время, верно? Даже когда Дима выпустится. Они слишком долго шли к этому согласию, чтобы разом отвергнуть его лишь из-за движения времени.       Квартирка Артура ничуть не изменилась, да и не должна была. Мужчина, на ходу скинув жилет, остается в свободной рубашке, поворачивается к столешнице, ставит чайник. Под его продолжительный шорох Дима приземляется на диван. Комната тонет в солнце: оно затапливает каждый угол, не оставляя и шанса проскользнуть сумеркам, яркий день за мытыми стеклами очерчивает спину Артура, складки белоснежной ткани, заставляя его почти светиться. Дима отбрасывает тень, живую и вместо него дышащую, и рядом, на кофейном столике — та же новогодняя елочка, красуется гордо. «Он хранил подарок, потому что получил его от меня», — с затапливающей теплотой понимает юноша. Внимание к мелочам всегда было его чертой, да?       — Ты доверяешь мне? — спрашивает вслух Дима.       Артур оглядывается с нечитаемым выражением лица, и он, вроде бы, удивлен.       — Да, — звучит простой ответ.       — Отвернись.       По его осанке крадется замешательство, и мужчина растерянно покоряется. Просто стоять он не хочет, так что продолжает возиться с заварником; лишь сведенные плечи выдают напряжение. Словно он ощущает взгляд Димы, скользящий вдоль его позвоночника то наверх, то вниз. В квартире больше ничего постороннего — ни звуков, ни сомнений. С кошачьей грацией поднявшись, Дима оказывается совсем близко, прямо за спиной. Артур замирает, и оба ничего не предпринимают. Затем ладони юноши мягко ложатся на талию, совсем слегка поглаживают бока и тянутся вперед, полностью обнимая. Лопатки прижимаются к груди, пальцы переплетаются на животе, по Артуру проходит дрожь, сразу переходящая на Диму. Он утыкается лбом в затылок мужчины и вполголоса, ровно, точно притрагивается к самой кровавой ране, произносит:       — Я не такой, как все. Я не причиню тебе боль. Мы вместе с этим справимся, просто позволь...       Он поднимает руки к самой груди, напротив истошно колотящегося сердца расстегивает несколько пуговиц к верху, и рубашка начинает сползать с плеч, обнажая шею целиком. Нет цепочки или шнурка, украшений Макеев не носит. Дима вновь обнимает его за талию, краем глаза замечая, как Артур сжимает край столешницы, и чуть наклоняет голову. Загривок, где выпирает позвонок и шея переходит в спину, такое открытое и уязвимое место, когда стоишь со спины. Короткие волосы его не прикрывают, и кожа обычная, но незримо для всех остальных, ощутимо лишь носителю, там алеет кровью налитое клеймо — метка, поломавшая жизнь еще на начале. След надругательства над невинной судьбой. Дима сотрет его навсегда.       Подрагивающие от волнения губы касаются интуитивно выбранного места — и правильного, ибо Артур дергается, рефлекторно пытается вырваться, сдавленный вздох режет голосовые связки, но Дима не отпускает его, в то же время не удерживая силой. Потому что силой нельзя. И Артур успокаивается, насколько это возможно, и хотя плечи его напряжены, он голову чуть опускает. Открывает главный из своих шрамов. Вот оно, то, что он никому не показывал, но с чем его принял Дима. Улыбка невольно просится на лицо, парень целует шею, кратким обещанием тает дыхание на коже — прикусывает, сразу проводит кончиком языка, снова прикусывает. Артур в его объятиях колеблется так часто, словно листочек тонкой бумаги на ветру, разрывается между инстинктивным желанием вырваться, что подпитано черными воспоминаниями, и не менее сильным желанием остаться. Отдаться. Чтобы больше между ними ничего не стояло.       Не вытерпев, мужчина разворачивается к нему, не отстраняясь; сгибает локоть, снимая очки и откладывая куда-то в сторону, зеленью сияют уязвимые и свободные его глаза.       — Кое-что важное... — Артур за плечи бережно, но решительно придерживает Диму, вынуждая оторваться на миг, и внимательно заглядывает ему в глаза: — Секс с мужчиной отличается от секса с девушкой. Ты же это понимаешь?       — Понимаю, — осторожно отзывается Дима, плохо представляя, к чему тот ведет. Замирает, щурится: догадка проступает, вполне вхарактерная для Артура. Тот покашливает в кулак. Конечно, он ведь уже думал об этом.       — Ты... можешь пожалеть, — наконец, произносит он. Смущение прячет за внешним пониманием, словно готовясь принять любой ответ, но левая рука невольно, сама по себе сжимается крепче.       Если Дима скажет, что не хочет, Артур и впрямь сдастся. Не станет настаивать и лезть, примет его чувства, какие есть. От этой мысли сердце наполняется теплотой еще большей, чем прежде, и тронутый до глубины души Дима ласково проводит свободной рукой по подбородку Артура, до виска, и оставляет легкий поцелуй в уголке рта.       — Я хочу тебя, — шепчет он в самое ухо, ловя себя на будоражащем ощущении, вожделении, агонией воющим в жилах. Целует у виска. — Всего тебя. Я не пожалею.       Он подается ближе, проводит кончиком носа по кромке уха и неожиданно слышит вырвавшийся случайный звук — приглушенное аханье, высокое и подавляемое, а мужчина в его руках содрогается и краснеет, даже шея затрагивается румянцем. Повторяясь, проверяя дальше, Дима — от волнения и восторга в висках звенит — прикусывает краешек уха, проводит языком, и Артур мелко дрожит в его объятиях, краснея сильнее. Эйфория захлестывает с головой, Дима едва понимает, как еще способен говорить вкрадчиво:       — Смотри-ка, это эрогенная зона? — Он посмеивается, как дитя, коему открылись все тайны мироздания: — То-то ты отворачивался, когда я тебе в ухо шептал! И что же теперь делать?       Он вновь прикусывает, забирается языком в ушную раковину, вызывая у Артура полувсхлип-полустон.       Всегда такой сдержанный, такой спокойный, а теперь вот сердцебиение его обгоняет мысли, и Дима не успевает заметить, как его руки преодолевают оставшееся расстояние, Артур запускает ладони — горячие, словно в них само солнце сосредоточено — под футболку юноши, раскаленное ложится на прохладное, и Дима задыхается в накатившем чувстве полноценности. Прикосновение дерзкое, неожиданное, но желанное, и от него веет долго таившейся бурей в глубине Артура, отчаянная храбрость в том, как мужчина приникает еще ближе, оглаживая поясницу, спину, проводя до опасного рядом с ремнем брюк.       — Не сдерживайся, — говорит мужчина.       И крышу сносит окончательно. Дима перехватывает его за талию, почти усаживает на столешницу, приникая с поцелуями, и Артур хрипло ахает, с готовностью открывая горло, рубашка совсем сползла с ключиц, юноша расстегивает ее окончательно и отбрасывает в неизвестном направлении, теперь под жаркими прикосновениями обнаженный торс.       Дима проводит губами по шее — наверх, как в прошлый раз, но теперь уже не вдыхая запах, а пробуя на вкус; целует поверхностно, согревает дыханием, голову кружит от жара. Артур тихо постанывает, хватаясь за его плечи, когда Дима целует кожу под ухом, забирается в само ухо языком: это явно чувствительная зона, потому что по мужчине проходит дрожь, он дышит еще чаще, пульс сбивается, он хватается за парня почти с отчаянием, словно сам не знает, как реагировать — растерял всю свою взрослость.       — Можно? — С ума сводит близость горячего тела, запах, отзывчивость, с которой Артур льнет к нему, реагируя на каждый лоскуток ласки, но он находит в себе силы спросить. Нельзя без согласия. Дима больше никогда не причинит ему боль.       — Да, — сбивчиво выдавливает Артур. Он потрясающе податливый, он теплый, теплее всех в этом холодном мире, и совсем не похож на тот улыбчивый далекий образ, нет. Он реален, и у него тоже все сводит напряжением от безумного желания. Дима целует его в щеку, во влажные пылающие губы, Артур ерзает, через брюки — такие тонкие, на самом деле — ощущается возбуждение, и он неосознанно трется пахом о пах Димы, вышибая искры у того из глаз. Артур раскрасневшийся, тяжело дышащий, глаза шальные и темные. Вечно бы любоваться им таким.       Вожделение подкашивает колени, и едва получается идти; вокруг все обволакивает живое золото, когда Дима практически снимает мужчину со столешницы, не разжимая объятий ни на миг, не разбирая дороги и позволяя себя направить; Артур отвечает на жадные поцелуи с упоением, в промежутках его выдохи звучат голосом, и стонет он совсем негромко, подавляемо, почти всхлипывает, словно ждал эти поцелуи, жил ради них. Его ладони под футболкой Димы словно отдельно существуют, их прикосновения дерзкие и уверенные, оглаживают талию, пробегают по позвонкам, словно по клавишам фортепиано, наверх, к лопаткам и загривку, и Дима наклоняет голову, позволяя быстро с себя ненужную вещь стянуть.       В стену коридора он мужчину почти впечатывает; Артур низко то ли посмеивается, то ли мурлычет, и ведет его в спальню; шторы закрыты, через них просачивается сияние. Раскаленные добела чувства импульсами сливаются в единую агонию, и им уже не разорваться, не разойтись, даже если захотят. Исступление затмевает все прочее, но Дима все же пересиливает себя, бережно опуская Артура на постель с отброшенным покрывалом, выговаривает с трудом:       — Направь меня.       Он любит Артура, любит, любит. Им не может быть хорошо, если не вместе; Дима ловко расстегивает на мужчине брюки. Артур позволяет это проделать, а сам дрожит с головы до ног от напряжения столь сильного, что еще немного — и он лишится чувств, смотрит пронзительно и пламенно. Его плечи уже, чем у парня, и стан легче, гибкая спина и ощутимые под тонкой кожей ребра; Артур горит изнутри везде, где Дима его касается, и вселенная летит кувырком.       — Хорошо, — отзывается глухо Артур, — хорошо.       Пытливый взгляд проникает в душу, двери нараспашку открывает, и то легкое и эфемерное, что не поддается описанию, вся суть человечности сейчас у двоих становится общим. Странное единение, кажется, плещется и растворяется в воздухе. Повинуясь жестам, говорящим больше, чем слова, Дима стаскивает с Артура брюки; руки его трясутся от нетерпения, движения становятся спутанными, но получается без проблем. Темная ткань белья уже ничего не скрывает, но Артур и не пытается боле что-то спрятать, он весь на виду, лишается и последней защиты; помогает Диме расцепить застежку и избавиться от собственных тряпок, опирается на локти по бокам от туловища и смотрит все еще пристально, боясь будто, что сон вот-вот прервется.       — Ты уверен? — наконец выдыхает он.       Дима чуть оттягивается назад, накрывает ладонью одно согнутое колено, а второе целует, потирается щекой, и взгляд его пленяет. Горячие пальцы на горячей коже, хочется все целиком ощутить — как же невыносимо ожидание. Солнце пляшет на ресницах Артура и проглядывает изнутри его зрачков — живой огонь; Дима поглаживает его бедра, не смея еще зайти дальше, и они смотрят друг на друга — и мужчина разводит ноги, подпуская так близко, как еще не подпускал.       Дима накрывает его целиком, и два тела сплетаются в объятиях столь плотных, словно они пытаются слиться воедино, почувствовать друг друга плотностью, чтобы не осталось места совсем. Руки гладят, сжимают, ритмично двигаются, но разрядка не приносит облегчения, а голова все так же идет кругом. В объятиях Димы — человек, которого он желает больше всего на свете, никаких ласк не будет достаточно; Артур внезапно оказывается горячее и раскрепощеннее своей внешней обыденности, и он настолько откровенно распахивает себя, что ему даже страшно немного; Дима же не может налюбоваться на свободную пластику его движений, на смелость и искры в глазах.       Он, возможно, готовился, и это скорее всего, но Дима не спрашивает. Он почти сознание теряет, так сильно желание ощутить целиком, и хватает сил лишь выговорить сквозь зубы, пристально глядя в глаза: «Я здоров». Мужчина щурится, прикусывает губу и отбрасывает вытащенный было конвертик презерватива. Жар дурманит голову, на ладонь — жидкий гель; голос над ухом; целует, прикусывает, зализывает, гладит, уже не важно, кто кого, ведь они почти едины. Артур не может подавить короткий стон, когда в нем оказываются влажные пылающие пальцы, и цепляется за плечи Димы, утыкается ему в висок, но продолжает бархатно советовать, направлять, его сейчас не послушать было бы тотальной ошибкой.       — Не больно? — едва сдерживаясь, хрипит Дима. Ему невыносимо жарко, золотое сияние вокруг не может и немного пригасить.       — Нет, — отзывается Артур, плывущий взор прячется за опущенными веками, скулы, щеки и мочки ушей у него раскраснелись, губы потрескались от непрестанных поцелуев. — Мне хорошо.       Значит, будет еще лучше.       Секс всегда был для Димы банальностью, способом дать выход шальным гормонам, всего лишь кратковременной игрой по обоюдному согласию игроков. Девушки менялись, Дима тоже был у них проходным — спустить пар. Не больше. Артур совсем другой; каждое прикосновение к нему вызывает бурю внутри, желание быть ближе, растянуть мгновение в бесконечность и быть проглоченным им без остатка, чувствовать каждой клеткой тела именно этого человека — если это не Артур, все теряет смысл. Дима гладит, целует, кусает, и в этой близости неизгладимый, пламенный восторг, счастье обладания, благодарность. Артур принадлежит ему и не оспаривает, это не разовое развлечение, а глубокая самоотдача — с обязательствами, в этот раз все серьезно, в этот раз и отныне Дима тоже принадлежит ему.       Артур сжимает зубы, прикрывая блестящие глаза; он умело расслабляется, впуская плавно, но не медлительно, и в момент оба застывают; звенящий шум в ушах.       — Двигайся, — выдавливает мужчина, с оханьем обхватывая Диму за плечи, выгибается в пояснице, стараясь оказаться еще ближе. Сократить расстояние до полного его отсутствия. Им нужно лишь двигаться в такт, как единое существо, не разделяясь, больше не пытаясь разойтись; Дима выдыхает ему в шею. Слегка раскачивается, привыкая, давая Артуру привыкнуть. И начинает двигаться.       К черту карусели, к черту весь мир. Дима столько ждал этого, что, кажется, ради этого и жил, и Артур тоже, потому он так постанывает и позволяет трогать и ласкать себя везде, сам отвечая и лаская, румянец залил лицо и глаза мутные, Дима потерял уже счет поцелуям. Он как пьяный, все интуитивно. Боли больше не будет. Все в порядке. Они едины и должны быть такими. Сплетаются два тела, сливаются две души, и остальное держится стороной; реальность горит, полыхает в непрекращаемом пожаре, огонь изнутри и снаружи, в солнце плавится удовольствие.       Бешеный темперамент Димы сейчас приходится кстати; Артур притормаживает его временами, заставляя сбавить темп, растягивая наслаждение, и жмурится, открывает глаза и своим взором только больше сводит с ума — сверкающий, шальной, как тысячи созвездий. Поцелуи приглушают стоны, краснеют отпечатки на светлой коже; улыбка растворяется на губах. В какой-то момент Дима переворачивает Артура на живот, и тот не сопротивляется, выгибается в спине, чтобы было удобнее, и гортанно мурлычет на поцелуи на загривке, Дима слегка совсем прикусывает кожу ниже затылка — это его собственная метка. Артур теперь его. И Дима о нем позаботится.       Когда бездна обваливается вокруг тряпичным спектаклем, Диме хватает остатков рассудка лишь на то, чтобы отодвинуться, позволяя Артуру самому откинуться на спину. Они смотрят друг на друга — мокрые, взъерошенные, раскрасневшиеся. И улыбаются, как последние безумцы. Ладонь в ладони, пальцы сплетаются лениво и надежно, чечеточный пульс пронизывает до основания. Надо бы сходить в душ, но ни о чем не думается. Приподнимаясь, среди выбившейся простыни Дима отыскивает тонкое одеяло и накидывает на них. Какое-то время лежат молча, вслушиваясь друг в друга, как в неясную, но любимую симфонию.       Есть нечто важное в том, с какой отчаянной силой Артур сжимал его бока коленями, как подавался навстречу, как закусывал губу, неотрывно наблюдая и млея одновременно. Какая-то отверженность, словно ждет конца, понимает, что это единственный раз и потому надо использовать все. Артур отдается без остатка с таким вдохновением, будто жизнь потом не принесет уже ничего. «Он же все еще не верит, — думает Дима отрешенно, с не проснувшейся пока болью, — он не верит, что больше не будет один». Потому для него каждое прикосновение — драгоценность. И потому из одного раза в постели с возлюбленным он сумел выжать все.       Дима чувствует себя безудержно счастливым. Приятная истома растекается по телу, нет желания двигаться и думать; единственное, что рдеет в благословенной пустоте — живое тепло в руках. Оно никуда не пропадет, никуда не денется. Каждой клеточкой тела наслаждаясь неизвестным ранее чувством полноценности, юноша приподнимается на локте, пододвигается левее; пальцы двоих все еще переплетены, и единственная причина, по которой их расцепляют — чтобы лечь удобнее. Дима шуршит одеялом, привлекает мужчину к себе, обнимая за плечи. Немного помедлив, на Димину талию тоже ложится рука. Артур рядом блаженно смотрит на парня, и выражение его лица настолько робко-счастливое, безоблачное и благодарное, что сердце ухает где-то внизу.       За одеждой никто не торопится лезть. Теперь в комнате душно, но все еще тепло и солнечно. Лучи лениво скользят по коже — от подбородка до шеи, где уже расцветают отпечатки; Дима зависает, разглядывая их, а затем улавливает тихие смешки, поднимает глаза. Артур улыбается широко и так легко, как будто Атлант груз земли всей с плеч сбросил, и такое счастье освещает его изнутри и всюду, что нет ему меры.       До конца не веря, что позволено, что больше ничего не препятствует, Дима поднимает другую ладонь, поглаживает мужчину по щеке, большим пальцем проводит по нижней губе.       — Ты прекрасен, — севшим отчего-то голосом признается парень. Артур и хочет бы возразить, но теряется, под глазами его розовеет. Дима сдвигается, еще больше сминая выбитую простынь, но зато сокращая расстояние; перетягивает руку, заключая в объятия полностью. Обнаженная кожа об обнаженную кожу гладко скользит, и Артур — само сосредоточение тепла, щурится довольно, улыбается расслабленно.       — Я, — начинает он хрипловато, — если честно, боялся, что ты остановишься.       — М-м? — протягивает Дима. Как он и ожидал, касаться Артура невероятно приятно, особенно когда знаешь, что можно. Что он не оттолкнет. Что он тоже этого хочет. — Почему?       Мужчина неспешно сгибает руку в локте, зарывается в волосы Димы близ затылка, оттягивает, поглаживает, невесомыми движениями массирует. Ему это доставляет удовольствие едва ли меньшее, чем Диме. Сколько же раз он хотел так сделать, но сдерживался?       — Любовь может быть и платонической, — задумчиво говорит он. — Я не был уверен, что тебе понравится в постели с мужчиной. Раньше же только девушки.       — Раньше много всего было. — Дима поворачивает лицо, чтобы поймать руку Артура, целует запястье, играя, шутливо проводит кончиком языка. Продолжает вслух: — Боялся, что мне будет противно? Хех, на тебя похоже такого опасаться. Правда, зря. Мне... не в чем разочаровываться, как бы.       Он даже не знает, как словами передать чувства. Восхищение? Благодарность? Любовь? Артур, конечно, хочет сказать, что секс с мужчиной — это клеймо и однажды Дима о нем пожалеет, но молчит в этот раз, только смотрит по-доброму светлыми глазами. Жалеть не о чем. Несмотря на то, что они уже переспали, Дима не чувствует, чтобы хоть что-либо остыло. Он все еще хочет быть рядом. Хочет так упоенно целовать, прижимать к себе и ощущать единое движение, слышать и видеть, разговаривать с ним и проводить время. «Совсем голову потерял», — думает Дима, и это становится первым разом, когда он корит себя без ненависти.       — Постельное запачкали, — фыркает он смешливо. — Уж извини.       — Не извиняйся, — улыбается Артур. Он будто хочет что-то добавить, но смолкает, прикрывает глаза блаженно, наслаждаясь тем, как Дима водит ладонью по его спине, периодически опускаясь на поясницу.       На его загривке и шее зреют следы принадлежности, но в этот раз он принимал влечение добровольно, каждую каплю ласки ценил, и потому ему совсем не больно. В мире, таком холодном и жестоком, впервые кто-то подарил Артуру тепло, в котором он нуждался, и пламенем окружил, не запрещая выбраться, но даря достаточно и даже больше, чтобы сбежать не хотелось.       Артуру всегда было холодно одному. Но Дима как никто сможет его согреть.