Изумруд. Пересекая грань

На небольшой провинциальный городок холодными золотыми вихрями медленно, но неумолимо спускалась осень. Небо все чаще хмурилось, проливаясь дождями, точно назло тем, кто пытался насладиться последним теплом, и тогда детские голоса во дворах затихали, но ненадолго. Снова выходило солнце, и игры продолжались. Между строгими высотками, обступающими пришкольную территорию, ютился маленький домик в два этажа с двором шириной в пару десятков шагов. Каждое утро скрипела калитка, и к веренице детей, проходящих мимо, учиться, добавлялось еще полтора-два десятка. Больше никогда не было, так получалось, что кто-то уходил, наконец найдя семью, а кто-то появлялся. Однако среди приютских были и те, кто крепко-накрепко заседал в памяти окружающих как старожилы. Делия принадлежала как раз к таким, и ее срок в приюте составлял уже одиннадцать с половиной лет. Никто не знал, когда она родилась, рассказали ей, поэтому за дату рождения ориентировочно взяли тот холодный весенний день, когда смотрительница, выйдя за лекарством от простуды для одной воспитанницы, нашла на мокром крыльце и вторую лихорадящую малышку, по наметанному за все годы взгляду — лет трех, максимум четырех от роду. Растерянная заплаканная девочка только и могла, что смотреть в одну точку, с трудом ориентировалась в пространстве, не могла выговорить ничего, кроме обрывистого «Дел» — как поняли, куска имени — но и так не переставала заикаться. Эта простуда была первой и последней болезнью Делии — больше ей не случалось даже чихнуть хоть раз, пусть бы она провела несколько часов на улице под дождем. Терпеть на первых порах приходилось и не такое. Взрослые не выносили не по возрасту тяжелого взгляда, сверстники цеплялись к вызывающе рыжим волосам, как назло, еще и вьющимся, а потому напоминающим гриву. Делия стойко переносила все издевательства, благо, ни одна шалость обрывалась, не успевая дойти до чего-то серьезного. Она умудрялась при этом еще и замалчивать некоторые из нападок, не считала правильным выдавать обидчиков и уж тем более не бежала плакаться на них старшим. С годами, свыкшись с мыслью, что эту странную либо ничего не берет, либо даже сама пакость срывается каким-то мистическим образом, травить перестали. Примерно тогда же взрослые поняли, что на нее можно переложить разные мелкие поручения, раз уж ей не интересовалась ни одна пара, желавшая взять к себе ребенка — как будто и здесь некий неведомый рок решал все за людей. Не то чтобы Делия не умела отказывать, но за порученное безропотно бралась. Просто иначе дни текли один за другим унылой рекой, безнадежной и серой. А так, уговаривала она себя, хотя бы есть чем забить руки и голову, и в любую свободную минуту хватала потертую пухлую тетрадь с заломанными уголками, где строчила, записывая разного рода мысли, стоило только остаться одной. В приюте вечно кто-то крутился неподалеку, но к счастью, никто не ограничивал воспитанников в прогулках, только бы возвращались к отбою. Так что излюбленным для уединения местом уже лет семь была деревянная постройка в парке неподалеку. Когда-то там собирались открыть то ли кафе, то ли еще какое развлекательное заведение, потом заброшенная конструкция стала местом игры для детей, а, обветшав, и вовсе пришла в запустение. Делии это было только на руку. Можно было забиться в крохотную комнатку с одним-единственным окном почти под потолком, дающим как раз достаточно освещения, чтобы было видно тетрадный лист. Почему-то именно эта кладовка давала некое ощущение защищенности из года в год, и в первый раз Делии сразу почудилось, что там обитал кто-то незримый и невероятно добрый. Все успело поменяться за эти годы, и в последнее лето становилось все тревожнее, и было все труднее усидеть в привычном углу. А осенью и вовсе стало неспокойно, как накатывало перед наступающей бурей, пару раз в сезон проходящей по местности. Делия не могла понять, отчего. Тревожное предчувствие стало только сильнее, когда ближе к концу первого осеннего месяца, одним до отвращения погожим днем, на горизонте возникло ощущение… чего-то. Чужеродное присутствие не было ни угрожающим, ни обещающим что-то замечательное, оно просто было чужим, не принадлежащим этому воздуху. Но вместе с этим к нему тянуло, как к источнику воды в засушливый день, когда хочется запустить руки в волшебную прохладу и раствориться в ней с новым и новым глотком. Поддаваясь незнакомому порыву, Делия поднялась с привычного места, закрыла заветную тетрадь, натянув поверх обложки сдерживающую страницы единой стопкой резинку, и направилась к выходу. Было тихо, до подозрения тихо, но присутствие с каждым шагом ощущалось все сильнее, и сомневаться в нем уже не получалось. Делия остановилась на мгновение и резко повернула. В одной из стен постройки была дыра достаточных размеров, чтобы пролезть в нее — благо, хрупкие пятнадцать лет и от природы тонкое телосложение играли на руку — и таким образом не столкнуться с неведомым чем-то, что наверняка стоит у входа. На улице ощущение присутствия стало слабее — значит, она правильно предположила, что нечто зашло с основного входа. Но что бы это могло быть? Любопытство все же было слишком сильно, чтобы позволить себе вовсе упустить факт появления этого странного чувства. Как можно тише Делия зашагала вдоль стены, практически прижимаясь к полупрогнившему дереву, надеясь в итоге заглянуть за угол и увидеть предмет своего беспокойства. У детских качелей, за пару метров от входа, мелькнул темный силуэт. Делия сделала вид, что она просто так, мимо пробегала, и неуверенно вышла из своего укрытия. Опасности в незнакомце она не чувствовала. Это оказался юноша примерно ее возраста, а укутан он был в самый настоящий черный плащ с капюшоном, накинутым на голову. Заметив Делию, незнакомец сбросил капюшон, открывая копну густых каштановых волос, уложенных с каким-то модным намерением, и с улыбкой шагнул ей навстречу. А вот это было уже лишним и слишком странным. Делия тут же отступила, делая шаг обратно в тень, с трудом подавляя в себе желание подойти поближе и выяснить наверняка, что за объект объявился на ее территории — а ничем другим она это место уже не считала. Но было совершенно ясно — именно этот юноша был источником того самого странного ощущения присутствия. Можно было выйти и узнать, а можно было поспешно зашуршать листьями вдоль той же стены, отступая. Вместо того чтобы пойти навстречу, Делия мысленно забормотала «не надо меня искать, не надо меня искать» и юркнула за угол, чтобы скрыться, а затем благополучно выскользнуть на детскую площадку, пробежать между беседками закрытого летнего кафе и наконец выйти через приоткрытую калитку для персонала в тупичок, открывающийся на оживленную центральную улицу. Проделав этот замысловатый путь, Делия обернулась. То ли мысли действительно материализовались, то ли она научилась ускользать от кого-либо в этом парке, но поблизости незнакомца не было, и странное ощущение присутствия исчезло. Она тихо вздохнула и зашагала прочь. Оставалось не так много времени, и нужно было поспешить к ней. *** Таких, как Катарина, приютские между собой называли «домашними». Кого-то так, походя, кого-то — с издевкой. Она прекрасно знала об этой кличке и, в общем-то, не возражала. Было бы за что. Да, ей повезло больше остальных, жить с матерью и в своем углу, а не делить комнату с десятком других отказниц, где личной территории, по сути, не было. Однако по собственных ощущениям она ушла не слишком далеко от брошенных девчонок. Больше года назад, незадолго до своего пятнадцатилетия, Катарина приняла на себя удар какой-то непонятной болезни, как полагали все вокруг. Все врачи, к каким только получалось попасть, разводили руками или отделывались общими фразами, делали каждый раз новое предположение, отправляли на дополнительные исследования, и каждый как будто хотел найти что-то свое, но ни одна лаборатория не давала заключения о том, чего не могло быть у девушки ее возраста. Зато какая-то молодая женщина в странной яркой одежке, вроде бы уличная гадалка, возьми и заохай, как сумасшедшая, мол, убивает тебя этот мир, девочка. Даже руку протянула — утащить с собой — и уговаривала уйти. Утащила бы, не реши Катарина испуганно сбежать. Хотя потом она жалела о своей трусости, понимая, что терять-то особо нечего, пыталась снова найти ту женщину, но тщетно. Все, чего Катарина этим добилась — лишь еще больше разозлила мать. Ее мать точно подменили вскоре после злосчастного пятнадцатого дня рождения, когда и начались все проблемы со здоровьем. Катарина даже для своих несмышленых, по всеобщему раздражающему мнению, лет понимала, что вечно падающий в обмороки, мгновенно вырастающий из одежды и совершенно без причины то и дело кашляющий кровью ребенок — далеко не подарок, но… разве это было похоже на повод начать ненавидеть? Или же все так вышло потому, что она оказалась слишком похожа на сбежавшего до ее рождения отца. Внешнего сходства с бледной матерью-блондинкой у нее, стремительно подхватывающей загар, крепко сложенной, с густыми темно-каштановыми, отливающими в красное дерево, волосами — было мало. Удивительно сложилось, но рядом с хмурой приютской Делией, которую из-за странностей сторонилась большая часть их школы, становилось призрачнее противное чувство, будто грудную клетку сдавили широкой резинкой, мешая дышать. Едва ли не исчезало. Вот уж точно создание не от мира сего, думала Катарина без презрения, лишь горько улыбаясь, и протягивала руку единственной подруге, которая не косилась на нее с раздражающей жалостью и не смотрела свысока. Делия просто была у нее, хмурая и неземная, но родная. Хотя даже ей Катарина не доверила бы свою страшную безумную сказку — о выходце из другого мира, который пришел порезвиться почти семнадцать лет назад, вскружил местной девушке голову и оставил после себя только кожаный браслет с витым узором и книгу на застежке, не поддающейся никому. Хорошо, что эта застежка не была такой острой, чтобы пробить кожу уж совсем серьезно или повредить еще что-нибудь, вспоминала Катарина, проводя порой в задумчивости пальцами по тонкой, но от этого не менее ненавистной, линии шрама над левой бровью, тщательно скрываемой от всех за длинной густой челкой. Напоминанию, что она — мерзкая девчонка, вся в отца. Этот шрам не было позволено видеть никому, и одна только мысль о том, что кто-то обнаружит ее уродство, доводила до трясучки. В день, когда все произошло, она застала Делию на скамейке в школьном сквере — хотя на самом деле того сквера было четыре дерева, но зато звучало хорошо. У них было свое местечко здесь, не слишком секретное, но приятное. — Ты сегодня раньше обычного, — заметила Катарина, протягивая ей пластиковый стаканчик купленного по дороге горячего зеленого чая. Не то чтобы Делии грозило заболеть, но заботиться вот так из последних сил было приятно. Делия поспешно убрала заветную тетрадь, перетянула резинкой листы и приняла стаканчик, внимательно понаблюдав, как Катарина расчищает свободной рукой половину скамейки от листьев и опускается сама, одергивая любимую розовую толстовку. — Обычно я дольше задерживаюсь там, — негромко проговорила Делия, скосив глаза на стаканчик, от которого даже еще поднималось облачко пара. — Но сегодня туда пришли. — Кому это вдруг понадобилось влезть на твою базу? — удивилась Катарина, пряча обе ладони в огромный карман-кенгуру. —Малышня поиграть захотела, что ли? При всем ее мастерстве выбирать самые уединенные уголки? Тем более, что в школе Делию никогда нельзя было застать в чьем-то обществе, та всегда держалась особняком. Да и на улицах ее почему-то обходили стороной. — Да нет… один странный человек появился. В плаще с капюшоном и… не такой какой-то. Странный. — И что он там делал-то? — нетерпеливо спросила Катарина. Ее уже мучило любопытство от мысли, что если кого-то назвала странным даже она — сама точно инопланетянка среди остальных приютских — то кем же надо тогда быть? Делия взглянула на нее с долей спокойного упрека во взгляде: — Ничего. Но он увидел меня и хотел догнать. Учитывая, что обычно предпочитают держаться на расстоянии — я не понимаю, что с ним такое. А вот это уже действительно могло показаться странным. — И что, прям так близко подошел? — уточнила Катарина. — Да нет… не в расстоянии дело, — Делия недовольно покачала головой. — Я не знаю, как это объяснить, просто с ним было что-то не так. И я чувствовала, что он подошел, когда была там. Выбралась через дыру, подошла посмотреть… и правда, стоит, ждет как будто. Катарина скосила взгляд на желтый лист, кувыркающийся по дорожке под дыханием ветра: — Что ему было надо, как думаешь? — Не знаю даже. Не нравится мне все это, если честно. И вообще, предчувствие какое-то мерзкое. Что-то нехорошее случится скоро, вот увидишь. Ну вот как утаить что-то от человека, который постоянно на неком подсознательном уровне, интуитивно, понимает подобные вещи, мысленно вздохнула Катарина. Пару фраз для серьезного разговора она заготовила уже давно, только никак не получалось начать. Не было подходящего момента. — Ну, знаешь… возможно, меня скоро здесь не будет, — наконец она заставила себя озвучить мысли, что мелькали в голове далеко не первый раз. Хотя эта попытка и прозвучала странно, с запозданием поняла Катарина, но… вот и все. Давно пора было признаться, на самом деле. — Это как-то связано с тем, что ты последние несколько дней вообще не приходишь в школу? — совершенно спокойно поинтересовалась Делия, внимательно посмотрев на нее. Нельзя было врать близкому человеку. Но в то же время признаваться в том, за что по-хорошему могут отправить подлечить психику, и вовсе казалось отвратительной идеей. Да, возможно как раз Делия, может быть, и смогла бы понять, хотя Катарина и сама не сразу поверила своей сложившейся истории, но кроме сумасшедших догадок не было больше никакого другого объяснения. — Связано. Я… ты знаешь, что со мной не все так гладко, как хотелось бы. Хуже всего сейчас было только расписываться в собственной слабости и начинать ныть. Нет, Катарина любила сама дарить свет, а не выпрашивать у кого-то, и уж тем более — у того, кто сам нуждается в поддержке. Делия бы сама в этом ни за что не призналась, но слова и не были нужны. — Знаю. Ты обычно предпочитаешь все это замалчивать, я и не лезу. Так что же на этот раз изменилось? — Где-то есть человек, который понимает, в чем моя проблема. Если повезет, то еще и может хотя бы подсказать, что делать. Беда в том, что я не знаю, где ее искать. Катарина подняла лист, приткнувшийся у ног, и деловито потянула за один из угловатых концов, отделяя от пластинки неровный желтый кусочек. Как же все сложно, думала она, наблюдая, как оторванный пласт описывает круги в воздухе, прежде чем упасть на землю. — И поэтому ты прогуливаешь? — Ага, — Катарина рассеянно кивнула, продолжая ощипывать лист. — Мама думает, что я в школе и по кружкам бегаю, а я играю в детектива. Главное — вернуться до вечера. И я надеюсь, что у меня получится, но тогда, скорее всего, мне придется отсюда уехать. Может быть, надолго, может быть, вообще навсегда. — Жаль, — только и отозвалась Делия, наблюдая за ее пальцами, уродующими лист. Как будто ее действительно занимало это зрелище. — А еще я надеюсь, что уговорю маму взять тебя к себе. Когда… если меня здесь больше не будет. Так всем будет лучше, правда. Делия нахмурилась. — Я не хочу быть никому обузой. И если ты подумала, что должна мне что-то… — Вовсе нет, глупая ты! — в сердцах отозвалась Катарина, комкая остатки искалеченного листа, заскрипевшие между пальцами. — Просто… …просто мама всегда хотела нормальную дочь. А не то, что у нее выросло теперь. Но эти слова было гораздо труднее произнести, чем даже признание о будущем своем исчезновении. А так… так и правда было бы легче. — Я привыкла. Не надо взваливать меня еще на чьи-то плечи. Пожалуйста, — почти мягко попросила Делия. Такие интонации звучали от нее крайне редко и не вызывали ничего, кроме тревоги. Вот, пожалуйста, довела человека, снова мысленно вздохнула Катарина и заставила себя улыбнуться: — Надеюсь, рано или поздно у меня получится уговорить тебя. Хотя ты и упрямая, как ослица. Еще нужно было подумать, кого именно надо уговаривать сойтись. Это предложение звучало уже не единожды, и каждый раз Делия встречала его с решительным отказом. Катарине все тяжелее было думать, что придется оставить ее совсем одну, в этом ужасном приюте, и единственная возможность сделать все лучше для всех начинает корчиться в долгой агонии. Делия и на те дозволенные крохи помощи и заботы согласилась далеко не сразу, так как теперь можно было ее бросить? На самом деле маленькие зацепки к возможности уйти в тот мир, откуда пришел ее отец, были. В той самой злосчастной записной книжке с металлической застежкой, раскрывшейся ровно в день пятнадцатилетия Катарины, то ли как подарок, то ли как насмешка. Тогда, ведомая неизвестным порывом, Катарина завязала на запястье и отцовский кожаный браслет, который с тех пор не снимала. Но эти зацепки были настолько призрачными, что найти что-то с их помощью казалось совершенно нереальным. А времени оставалось все меньше. Надо было действовать. Хоть как-то. — Может, прогуляемся к твоему замку? — предложила Катарина. — Если тот странный тип еще там ошивается, вдвоем не страшно ведь? По дороге в парк Делия молчала и то и дело скашивала взгляд под ноги, точно обдумывала что-то. Катарина не решалась нарушить поток ее мыслей, посчитала, что уж лучше потом как-нибудь узнает, в чем дело. По сути, в записной книжке отца не было ничего толкового, кроме пары десятков страниц с заметками о населяющих его родной мир народах — так школьник прилежно переписывает абзацы из учебника — и нескольких пометок, касающихся повседневной жизни. Какие-то предложения были перечеркнуты и дальше сформулированы иначе, а какие-то сопровождали небольшие схемки и неуклюжие рисунки. Само собой, эта книжка вряд ли имела какую-то ценность, так что ее оставить было не жалко, а следовательно, ни о каком вероятном подарке для будущего ребенка и речи не шло. Быть может, отец о ней даже не догадывался — Катарина не знала наверняка, мать не горела желанием обсуждать вопросы своей давней личной жизни с противной пугающей тварью, которой дочь стала в пятнадцать. Впрочем, маленькой Катарине, еще любимой маминой дочке, тоже не доставалось подробностей об отце, только «папа был, но он ушел». Интересно, гадала она порой, а что, если получится найти его в том мире? Насколько призрачна возможность, но… а вдруг? Должно же хоть когда-нибудь случиться чудо? — Уверена, что стоит идти? — колеблясь, негромко проговорила Делия, когда до деревянного замка оставалось не больше пары десятков шагов. — Ну, если ты боишься, давай я гляну, что там такое, — Катарина улыбнулась ей. Что ж, чего опасаться каких-то развалюх, подумала она и, сойдя с вымощенной плиткой дорожки на шуршащее одеяло из листьев, бесстрашно зашагала вперед. Среди деревянных стен, покрытых местами облупившейся и выцветшей голубой краской, было пусто и почти тихо, только поскрипывало где-то декоративное окно, распахнувшее ставни в колеблющийся осенний воздух. Мифического присутствия кого-то, о котором упомянула Делия, не ощущалось вовсе. Может, показалось, пожала плечами Катарина и продолжила свой обход. В одной из верхних комнат, крохотной, освещенной лишь еле просачивающимися через одинокое окошко лучами солнца, было так же пусто, как в остальных. Но в отличие от других помещений здесь чувствовалось, что она вовсе не заброшена, что здесь кто-то всегда бывает. Катарина прислушалась к своей интуиции, догадываясь, что это именно то место, где изо дня в день пропадает Делия. На дальней стене, почти в самом углу, что-то поблескивало, привлекая внимание, и Катарина направилась туда. Это был странный рисунок, напоминающий детские каракули, сделанный краской с добавлением блесток. Он выглядел подозрительно новым по сравнению с состоянием стен вокруг и находился на высоте примерно полутора метров, что тоже заставляло задуматься о его происхождении. От клубка каракуль, перечеркнутого поверх грубым росчерком какого-то лезвия — неужто кто-то напился и резвился с ножом? — серебристым подтеком тянулась к полу такая же ниточка краски. На полу ниточка завивалась в кляксу, на поблескивающем пятне которой стояла покрытая пылью деревянная фигурка, напоминающая увеличенную в пару-тройку раз шахматную пешку. Катарина опустилась на корточки и протянула руку к фигурке. Это было так странно, но дерево казалось совсем теплым, как человеческое тело, и было обточено очень гладко, если не считать раскола на вершине. Не задумываясь, Катарина сунула фигурку в карман и зашагала прочь, уверившись, что в заброшенной постройке не было ничего подозрительного. — Ну что? — почти нетерпеливо спросила Делия, завидев ее. — Тишина, пустота, пыль, знатное местечко, — усмехнулась Катарина. — Как ты там только сидишь? Я бы не смогла, вдруг какие-нибудь пьяные зайдут? — Мне нравится, и никто туда не заходит, — Делия пожала плечами. — И что, действительно ничего? — И я ничего не почувствовала. Вот, смотри, нашла интересную штучку. С этими словами Катарина вытащила из кармана находку, и Делия почти что испуганно уставилась на фигурку, извлеченную на свет: — Зачем ты ее забрала, ты что? Катарина окинула деревяшку сомневающимся взглядом: — А что, это какая-то нужная штука? — Нужная, — немного нервно произнесла Делия, выхватывая фигурку из ее руки, — и ее надо вернуть на место, Фион это не понравится. Подожди, я сейчас. Катарина только и могла, что проводить Делию удивленным взглядом. И это ее серьезная подруга, переживает за деревянную фигурку, оказавшуюся не на месте, да еще и имена вещам раздает? Кого еще бы упекли к врачам, подумала Катарина с улыбкой. Прошла минута, две. Пять. Делия не возвращалась. *** Только от милости великой Алариен зависело, сколько раз Пророку действительно удастся зацепить тонкую ткань плетущегося будущего. Призрачные сны, нечеткие образы, предчувствия — все это считалось настолько изменчивым и несерьезным, что сил для расшифровки потрачено бы было больше, чем потом извлекалось пользы. Однако не все разделяли это мнение. Налирия Эммер, внучка покойной Линты Эммер, несла бремя предсказателя одиннадцать с половиной лет — чуть больше половины своей жизни. И несмотря на благосклонность богини, никто не мог предположить, что тем, кто был лишь запасом, младшей ветвью от крови первого Пророка, снова выпадет такая же честь. Кровь рода Глеамин, старшей ветви, всегда была сильнее, но последние лет пятьдесят, оправдывал их Светлейший Люциан, им крупно не везло. Чем дольше жил Пророк и чем благосклонней была к нему богиня, разрешая видеть своими глазами, тем больше предсказаний, Пророчеств, похожих на живые картины, им доставалось. Вот и в зале Пророчеств, записываемом именно так, с большой буквы, никогда не было абсолютной симметрии. Каждое Пророчество оставалось небольшим светящимся шариком на нити своего предсказателя, и Налирия знала имена предшественников в «винограднике», как прозвали зал между собой, едва ли не наизусть. Мельонен Глеамин, старая Мелли, трудилась на благо народов с тысяча шестьсот пятидесятых годов, и среди относительно свежих ее гроздь выглядела самой внушительной. Не оборвись ее жизнь в восемьдесят шестом, предсказаний было бы еще больше. Следом за ней висела маленькая гроздочка Флэммелин Глеамин, ее внучки, которую жалела половина аристократических семей, а вторая половина вздыхала, что девчонку перевоспитает только ремень. Однако в ее грозди попадались шарики едва ли не вдвое больше, чем у продуктивной бабки. Но уже в девяносто пятом Эммеры понадобились богине, и все годы, пока ждали очередного перерождения Люциана, видениями страдала бабушка Линта. Но прежде чем дар в злосчастном четырнадцатом году странным образом перешел, казалось бы, снова от бабушки внучке, в ряду появился четырехлетний промежуток в еще две нити, и вопреки правилам, на них не значилось имен. Одна держала на себе хорошо если с десяток небольших шариков, часть из них продолжала мягко мерцать золотистым светом, обозначая, что будущее в них еще вероятно, но пока не пришло, а некоторые потемнели, точно покрылись тонким слоем копоти — и это значило, что эта временная линия оборвалась, что-то вмешалось, оставив сцену без возможности сбыться. Такие были и у предыдущих Пророков среди погасших, но все еще светлых сбывшихся предсказаний, но эта куцая гроздь несла слишком много оборвавшегося будущего. А следующая же нить и вовсе красовалась только одним шариком, что еще не покрылся темнотой, но и не гас все годы, что Налирия оставалась Пророком. Люциан в первый же их визит в «виноградник» запретил трогать эти две увечные ветки, но на свою голову Налирия все-таки потянулась к мутному одинокому шарику, пока будущее в нем еще не совсем исчезло. Потом она горько об этом пожалела, вспоминая незнакомую рыжеволосую девушку, что была с ног до головы запятнанной кровью, и в ладонях ее лежали священные песочные часы, которые Светлейший никогда не снимал с цепочки на шее. И вот ранней осенью двадцать пятого года одинокий шарик вдруг засиял изо всех сил, точно богиня спустилась и поцеловала его. Но разве могла Лира признаться, что нарушила запрет?