Изумруд. Пересекая грань

Катарина долго не могла заснуть этой ночью. Сперва все не получалось устроиться поудобнее, когда тело все еще ныло, потом стали всплывать в голове самые приставучие мысли разного толка, а под утро и вовсе бессовестно похолодало, и в итоге для сна осталось всего два-три часа. А кто-то в это время работает, напомнила она себе сквозь сон, зябко кутаясь в одеяло незадолго до рассвета. Рунному контуру, выведенному на тепло внутри комнаты, требовалось какое-то время для подпитки, только настоящие мастера могли сразу заставить цепочки работать как положено. Аэлла, естественно, была далеко не мастером, и Катарина не стала ей об этом напоминать. Нужно время так нужно время, рассудила она. А на первое время можно и в одеяло закутаться поплотней. Но новый день неумолимо наступил, и как бы ни было тяжело выбираться из нагретого с трудом плена, это надо было сделать. Единственное радовало — боль из тела все-таки ушла уже через несколько минут после разлуки с одеялом. Потом все же предстояло спуститься, и скорее всего, снова столкнуться с Дайланом. И как это сделать, со вздохом подумала Катарина, когда прошлым вечером все сложилось таким кошмарным образом. И пусть она не смогла бы возненавидеть дракона за ложь и все его порывы облапать ее, или, не дай Пресветлая — какие-то выражения уже было невозможно вытравить из мыслей, единожды услышав — сделать что-нибудь еще возмутительнее. Как теперь смотреть на человека, который оказывался вовсе не тем, кем представлялся. Дайлан действительно встретился ей в следующие пару часов. Проводил взглядом, а потом опомнился, схватил за локоть в своей привычной бесцеремонной натуре и тут же выпустил, точно обжегся. — Ну что еще ты от меня хочешь? — через силу произнесла Катарина, не поднимая на него взгляда. Было удобнее рассматривать край рукава, чем теряться в пыльно-зеленых радужках. Но и сейчас что-то не давало покоя. Что-то было не так. — Да ничего мне от тебя не надо, и вообще… — фыркнул было Дайлан, встряхнул каштановой гривой и замялся. — Забудь. Я… в общем, неловко вышло. — Неловко? — Со всем этим вчерашним, — вздохнул он. — Повело, как последнего придурка, и… в общем, ты правильно мне залепила, я заслужил. Но чтоб ты знала, я не со зла. Так получилось. Катарина потеребила кончик спустившейся на грудь пряди волос — почудилось, или темно-каштановый цвет их стал отливать красным деревом сильнее, чем могло показаться за гранью? — и тоже вздохнула. — Я тебя услышала, — наконец произнесла она. — Я так понимаю, что все-таки от тебя помощи с Ди не дождешься? — Да не то что я не хочу помочь! — неожиданно вскинулся Дайлан. — Да там… да… было бы все так просто! Сначала он пытался отмолчаться, теперь придумывал какие-то оправдания, и все ради чего? — Забудь, — заставив себя улыбнуться ему в лицо, ответила Катарина. — В любом случае, вы привели меня сюда и дали гораздо больше, чем у меня могло бы быть без вашей помощи. Она даже не придумала ничего лишнего, что могло бы якобы быть попыткой подсластить пилюлю. Так и было. Дайлан был против ее возвращения в родной мир, и только когда прозвучало, что иначе ей не выжить, скрепя сердце согласился помочь. Но помог, не бросил. В этом разговоре больше не было смысла. Дайлан не мог или не хотел связываться с их — ее и Делии — проблемой, и точка. Он не был плохим человеком, но что-то болезненно покалывало внутри от мысли, что на деле выходит совершенно не то, что хотелось бы. — Дуешься, Рин? — почти миролюбиво бросил Дайлан вслед, когда Катарина прошла мимо. Она обернулась и покачала головой. — Совершенно, — Катарина и здесь не соврала. Обида, застилающая глаза, прошла еще вчера, остался лишь горький осадок. Но она не могла винить Дайлана. — Если ты и сам знаешь, что ведешь себя, как придурок, мне останется только защищаться, когда тебя опять переклинит. — Уж будь так любезна, — скривился Дайлан в усмешке. — Я же не этот, действительно. Эти саркастично-колкие интонации заставили вспомнить прошлый вечер. Что-то обидное кричала она тогда, и вроде бы даже высказала, что думает по поводу их сложной ситуации, когда обоим — и Дайлану, и Натаниэлю — нравилась Аэлла. И кажется, Дайлана тогда это здорово задело. Еще и сам обиделся, подумала Катарина, наблюдая, как Дайлан демонстративно удаляется, гордо выпрямившись. День выдался на удивление ясный, и солнечные лучи сочились сквозь окна в комнату, немного да прогревая. Во всяком случае, тепло это родилось не из успешно сработавшей цепочки. А могла ли она сработать успешно, вдруг подумалось Катарине, и если всем все равно, какая ведьма из нее получится, то почему бы не попробовать самой разобраться в этом вопросе. В библиотеке было неприятно находиться как минимум из-за стерильно-холодного ощущения бледно-серых стен без единого окна и высоких потолков с матово-серебристыми шариками светильников. Ни одной лишней детали декора, ничего, что выдавало бы ее принадлежность к обжитому дому, что могло придать залу хоть какое-то желание в нем находиться, лишь тонкий слой пыли и самый необходимый минимум мебели и то — не менее мертвенно-светлой и жесткой. Старательно отгоняя от себя мысль, что находится почти что в операционной, Катарина торопливо просматривала корешки книг, то и дело косясь на входную дверь. В голове мелькали трусливые мысли, будто застанут ее здесь, и случится что-то неладное. Хотя казалось бы, когда они с Аэллой обнаружили здесь ту самую коробку с газетами, ничего страшного не произошло. Каждый легкий шум заставлял вздрогнуть и замереть, и это вовсе не настраивало на нужный лад, более того, в таком напряжении поиски того, что могло бы помочь, довольно затянулись. Как искать нужное, когда ты даже не знаешь, что ищешь? Катарина не знала, сколько времени провела в поисках, но в один момент дверь громко скрипнула и с хлопком закрылась. Кто-то зашел, щелкая каблуками, и она поспешила вернуть на полку томик, который даже не успела еще раскрыть. Сердце гулко заколотилось. — А, это ты тут? — светлый силуэт Аэллы смотрелся в этом окружении невероятно гармонично, точно сама она была частью комнаты. Непонятный испуг тут же растворился. — И давно? — Наверное… а который час? — выдала Катарина. — Полдень почти, — Аэлла нервно потеребила манжету блузки. — То есть, где может быть Нат, ты не в курсе. Я думала, ты с ним. На мгновение Катарине стало стыдно. А вдруг и Аэлла теперь расстроится, что ее счастью мешает кто-то чужой? Вряд ли она предполагала, что сложится так? — Я его видела только вчера вечером, — осторожно произнесла Катарина. — Он… проводил меня до комнаты и ушел. Она тут же мысленно укорила себя за сказанное. Ну зачем делать свое положение еще хуже и упоминать, кто и куда ее провожал? Аэлла опустила глаза и предсказуемо хмуро покачала головой, прикусывая костяшку согнутого пальца. Расстроилась, конечно, поняла Катарина и уже было хотела начать извиняться, но высшая заговорила первой. — Если бы возвращался… значит, до сих пор, — пробормотала Аэлла, обрывая фразу, и вскинула на нее взгляд. — А ты-то чего тут хочешь найти? Внезапная смена темы не могла не обрадовать. Вместо того чтобы обсуждать, кто кого обидел и что между кем происходит, можно было свести разговор к вещам более прикладного характера. Однако оказалось, что разбираться в рунах вовсе не проще. Услышав попытки Катарины оправдать свой интерес к рунам так, чтобы это не казалось обвинением, Аэлла лишь повела плечами и усмехнулась. «А меня не проще было спросить?» — заметила она, и что-то победное тогда мелькнуло на ее лице. К тому же Аэлла действительно лучше ориентировалась в этом стерильно-холодном массиве, и нужный фолиант в мягкой кожаной обложке — бессовестно оттягивающий руки, пришлось заметить Катарине — нашелся почти сразу. Точнее, всего за несколько минут против нескольких часов, потраченных самостоятельно. Вручая тяжеленную книгу, Аэлла долго ворчала про «да сдалось это все» и «мозги сломать можно». До того, как лично знакомиться с искусством рунической вязи, а не наблюдать лишь со стороны за этими чудесами, Катарина только и могла, что улыбаться этому ворчанию, но стоило попытаться окунуться в это самой, как желания смеяться стало в разы меньше. Больше трех десятков самих символов, еще с десяток вспомогательных, да еще и набор только самых простых первичных связок, каждая из которых имела свое название — как можно было считать это забавным? Казалось бы, руны — такие же буквы, складывающиеся в слова, а уже слова, становясь в повторяющиеся комбинации с помощью знаков препинания, формировали какой-то определенный смысл. Со временем фолиант казался все более притягательным в качестве подушки, с его-то мягкой обложкой, и к вечеру таким соблазном взывал к Катарине, когда символы едва ли не пускались в пляс в ее глазах, что она не могла не прислониться щекой к мягкой коже, пообещав себе — ненадолго. Пока солнце нагрело комнату за день, было невероятно приятно завернуться в одеяло, обнять огромную книгу, как мягкую игрушку, с какой засыпает ребенок, и прикрыть глаза. Непозволительной ошибкой казалось забыть, что даже в другом мире тело работает по тем же принципам и жить на топливе из информации не может. В животе заурчало, толкнулся к горлу склизкий комок голодной тошноты, и это заставило Катарину очнуться от затянувшейся дремы. За окном уже давно стемнело, успела заметить она, прежде чем снова услышать недовольный гул в животе. Вот же, они с Аэллой стащили пару булочек ближе к полудню, казалось, это было вот-вот, но теперь на дворе явно была ночь. С надеждой, что никто не застанет ее ночных похождений, Катарина решилась не ждать до утра, а спуститься и поискать что-нибудь, чтобы унять тошноту. В особняке царила совершеннейшая тишина, лишь тихо поскрипывали под ногами половицы. Взмолившись, чтобы никто не проснулся от ее вылазки на кухню, Катарина прошла к лестнице и наконец вполне успешно спустилась. Перекусить тоже получилось так, чтобы никто не заметил, бесшумно и быстро. Решив вернуться через большую лестницу. Катарина прошла другим коридором. В общем зале свет горел круглые сутки, и по нему всегда можно было пройти, не боясь споткнуться обо что-то в потемках. Но этой ночью — хотя скорее время близилось к рассвету, заметила Катарина, взглянув на большие часы в зале — половина желтоватых светильников либо не горели совсем, либо тускло мерцали самым жутким образом. Она зябко повела плечами и плотнее закуталась в плед, сложенный так, чтобы не попадаться больше под ноги. Ощущения были, будто все вокруг пыталось воссоздать атмосферу какой-нибудь истории об ужасах: полумрак, моргающие огни, полная зловещая тишина. Нужно было скорее возвращаться, решила Катарина, поднимая взгляд к верхним ступеням лестницы, и в этот момент в угрюмом полумраке раздался приглушенный хриплый стон, заставляя вздрогнуть. — Кто здесь? — пискнула Катарина, торопливо осматриваясь вокруг, надеясь, что существо, издавшее стон, хотя бы окажется человеком. Но никакие сверхъестественные силы ей не угрожали, по крайней мере, ничего такого, что было бы различимо человеческим глазом. Зато когда Катарина догадалась чуть опустить взгляд, почти у самой арки, ведущей в зал, поперек прохода протянулась длинная черная тень. Катарина с опаской сделала несколько шагов к ней, стараясь ступать как можно тише, и различила в темной тени вполне человеческие очертания. А следом — и рассыпавшиеся ручейками знакомые длинные черные волосы. — Натаниэль! Осознание того, что она впервые позвала его по имени, пришло гораздо позднее. Тогда же дикий страх за то, что случилось нечто непоправимое, смел все мысли, и полумрак зала, казалось, отступил, и все остальные заботы стали вдруг чем-то простым и глупым. Его с трудом удалось развернуть лицом вверх. Катарина настолько привыкла к его ровно-спокойной маске, что едва ли не мученическая гримаса, исказившая его черты, показалась страшным сном. Она поспешила ущипнуть себя за запястье, и боль ответила — нет, это вовсе не сразивший на фоне усталости кошмар. — Ты как? Что с тобой? Что сделать? — тут же зачастила Катарина, оглядывая его. Крови, кажется, не было, какого-то оружия или вообще следов драки тоже не наблюдалось, на глаза попались лишь ссадины на кистях рук. Но это же не значило, что все в порядке! Он с трудом набрал воздуха в грудь, чтобы выдохнуть едва разборчивое: — Пройдет. Оставь меня здесь. — Предлагаешь мне тебя бросить лежать полутрупом на полу? — вскинулась Катарина и снова поозиралась. — Надо… надо… ох, да хоть туда сейчас тебя дотащить. Все будет хорошо, слышишь? Через боль — точно ему и губами шевелить было невмоготу — Натаниэль почти что усмехнулся. — Оставь, — повторил он негромко. — Обойдешься, — упрямо заявила Катарина, склоняясь. Первая проблема состояла в том, как бы удобнее было его приподнять, чтобы хоть как-то протащить с десяток метров до ближайшего дивана. Словно заметив ее замешательство, Натаниэль закусил губу и с глухим стоном приподнялся на локте. Ему стоило больших усилий удержаться в таком положении, и Катарина поспешила вцепиться в него, ухватывая под мышками. Хоть он и казался тощим, но веса в нем было вполне прилично, и пока мелкими шажками, под шум дыхания сквозь стиснутые зубы — его от боли и ее от предельного напряжения — удалось добраться до цели, казалось, прошла вечность. Теперь было время второй проблемы. Дотащить — еще полбеды, а вот закинуть теперь тело, которому и пошевелиться-то было больно, оказалось еще труднее. Снова закусив губу, на этот раз даже до крови, Натаниэль умудрился через боль оттолкнуться ногой от пола, точно пытался бросить самого себя, чтобы была хоть какая-то возможность его поднять. Но в этом полу-броске, полу-рывке Катарина не удержала равновесие и сама неуклюже оперлась бедром на твердый подлокотник, предварительно ударившись о него довольно ощутимо. На следующий день определенно обещался быть синяк. Натаниэль дышал поверхностно и часто, будто даже это причиняло боль. Когда больным тяжело дышать, надо их приподнять немного, вспомнила Катарина, но поблизости не оказалось никакой подушки, а подлокотник, как оказалось, был слишком твердым, да и чересчур высоким. — Потерпи немного, я сейчас схожу разбужу Аэллу, и… — начала она. Действительно, скорее всего, это было лучшим выходом, высшая наверняка догадалась бы, что делать, даже если не знала наверняка, и как знать… — Не надо ее звать, — шикнул Натаниэль, перебивая ее. И у Катарины не нашлось никакой решимости возражать. А следом в мыслях мелькнуло совсем невообразимое. Так если подушки нет, ее можно чем-то заменить, и раз под рукой у нее — только она сама… — Сможешь немного приподняться? — спросила она. Натаниэль ничего не ответил, и лишь с болезненной гримасой рывком поднялся на локтях. Но и этой пары мгновений хватило, чтобы соскользнуть с подлокотника на край дивана и поскорее устроить его голову к себе на колени. Растрепавшиеся волосы, не собранные ничем, упали ему на лицо, и Катарина неуверенно потянулась, чтобы убрать их. Только сейчас она заметила мелкие иголки и обрывки листьев, что вплелись в волосы диковинным образом. Да и пахло от Натаниэля хвоей, влажной землей и чем-то еще неуловимо-лесным. Это сколько же он провел в лесу, если так, только и ахнула мысленно Катарина, осторожно вытаскивая кусочек листа и пару иголок. — И чем мне тебе помочь? — осторожно спросила она, внимательно заглядывая в его лицо. Мученической гримасы больше не было, но и до привычного спокойствия было далеко. — Пройдет, — едва слышно повторил Натаниэль, прикрывая глаза. Он не шевелился, и уж тем более никак не реагировал, когда она осторожно смахивала лезущие в лицо пряди. Убирая очередную, Катарина задела кончиками пальцев его лоб и ахнула. — Да у тебя же температура! — Нет у меня температуры, — негромко, но уже почти в прежних терпеливых интонациях отозвался Натаниэль, даже не открывая глаз. — Да есть же! — воскликнула она и приложила руку к его лбу. Ладонь тут же пропиталась жаром. Изнутри заскреблось горькое чувство собственной беспомощности. Вспомнился усталый взгляд Натаниэля после ночи в городе, когда он все равно пришел за ней присмотреть, а теперь она не могла сделать ничего, чтобы хоть как-то помочь. В груди что-то замерло болезненно, застучало — и вдруг прохладным ручейком прошило от сердца к ключице и пронеслось к ладони, которая до сих пор лежала на горячем лбу Натаниэля, точно притянутая магнитом. Он на мгновение распахнул глаза, светлые, полные немого возгласа, вздохнул наконец рвано и шумно, полной грудью, поморгал почти растерянно и замер, как и не было ничего. — Все хорошо? — обеспокоенно спросила Катарина, внимательно всматриваясь в его лицо. Неведомая прохлада, казалось, сочилась с пальцев и впитывалась в горячую кожу. — Я не… или?.. Слова не давались, не складывались во фразы. Что-то изменилось. Что-то происходило. Но Катарина не могла понять, ни что это, ни как оно действует на Натаниэля, ни что ей делать. — Все хорошо, — наконец произнес он, точно сам пытался ее успокоить. Боль почти стерлась с его лица, оставляя лишь привычную сдержанность, а Катарина все не могла отнять ладонь. Но она чувствовала, что жар под ней тоже уходит. Странное тягучее чувство опустошающего умиротворения постепенно наползало вместо тающей паники. Теплая макушка Натаниэля лежала на ее коленях, волосы чуть щекотали кожу, и таким запредельным расслабленным доверием веяло от него, что казалось страшным преступлением однажды это доверие предать. Страх отступил, и мягкая усталость начинала брать свое. Катарина едва сдержала зевок и покосилась на большие часы. Становилось дурной привычкой засыпать за пару часов до рассвета. Она откинулась на спинку дивана, устраиваясь поудобнее, как только возможно было в ее положении — Натаниэль даже не шелохнулся, видимо, дремота завладела и им — зарылась пальцами в густые жесткие волосы и тоже прикрыла глаза, забываясь усталым поверхностным сном. Утро встретило легкой тянущей болью в затекшей шее и мягким прикосновением ее же пледа. Натаниэля поблизости не наблюдалось, и, видимо, он покинул ее уже давно. В первые минуты все произошедшее показалось лишь странным сном, но на запястье расплылся синяк, а к краю рукава прилипли несколько еловых иголок, и это напомнило — все случилось на самом деле. И все же, что произошло тем вечером, только и могла гадать Катарина, кутаясь в плед, скорее по привычке, чем от настоящего чувства холода. А вообще можно было бы ее разбудить, сказать, что все в порядке, прежде чем оставить вот так, мысленно проворчала она, с трудом поднимаясь на ноги. Кончики пальцев еще чуть пощипывало легкой прохладой, хлынувшей по телу ночью. Это чувство шло тогда изнутри, откуда-то из груди, и казалось очень странным. Внезапная догадка пронеслась в мыслях яркой вспышкой, заслонившей все остальное, и Катарина поспешила подняться к себе. Там, отшвырнув плед, точно он был виноват в чем-то, она открыла записную книжку, в которой делала пометки и кое-как рисовала иногда. Была одна схема, которую Катарина начеркала буквально пару дней назад, пытаясь разобраться в том, что же такое Потоки, откуда берется волшебная энергия и куда девается, и что-то подсказывало, что ночное чувство было с этим связано. Коряво нарисованный человечек, больше напоминавший обведенный по контуру пряник в форме человека, какие пекли на какой-то праздник, носил в груди тщательно закрашенное чернильное сердце слева и пустой светлый шарик правее и выше, посередине груди. От этого светлого шарика расходились линии: одна, совсем тоненькая, спускалась, то и дело отдавая веточки, а в низу туловища расходясь на две; вторая же, куда массивнее, делала изгиб к шее — Катарина невольно прижала пальцы к ямочке между ключиц — и там расходилась к голове и рукам, где взрывалась соцветиями. Вот что было этой чудной прохладой. Потоки. Ее проснувшиеся Потоки. Осталось только вспомнить это чувство, снова представить, как прохлада течет по телу — и наконец увидеть, как капли ее срываются с кончиков пальцев несколькими светло-красными искрами. Катарина изумленно простонала, падая на кровать. Так в чем же был секрет, что заставил внутреннее нечто перестать хранить, а направить наружу? Теперь можно было пробовать учиться, как же пользоваться этими самыми Потоками. Только лучше, чтобы пока что об этом никто не знал — зачем хвастаться достижением, которое для остальных обитателей мира было навыком, впитанным едва ли не с молоком матери? Хотя вряд ли дело на самом деле было в родителях, со вздохом признала Катарина, чувствуя, как подбирающаяся эйфория от внезапного открытия рассыпается мелким холодным песком от одной мысли… да, о том, что было раньше. Никто не вмешивался в эту нахлынувшую грусть, тщательно прикрытую улыбкой и мыслью, что хорошего в ее положении все-таки больше. Аэлла, встретившись с ней ближе к полудню, внимательно всмотрелась в ее лицо, чуть склонила голову набок, как птичка — точно пыталась прочитать мысли — и с грустной полуулыбкой вздохнула, решив не комментировать. «Она любит его. А я встаю на пути» — подумалось Катарине, и от этой мысли на душе стало только хуже. Она ожидала, что Аэлла и спросит в очередной раз про то, видела ли она Натаниэля, и наверняка стоило рассказать ей, как ему было плохо этой ночью. Но тогда пришлось бы рассказать и о том, как она укладывала его к себе на колени, перебирала волосы и так отчаянно хотела ему исцеления, что… …даже Потоки рванули? «Что ты так меня рассматриваешь?» — внезапно рассмеялась тогда Аэлла звонким колокольчиком, похлопав ее по плечу, прежде чем удалиться по своим делам, и сам смысл ее слов дошел с большим запозданием. Насколько же сильно ей хотелось помочь человеку, уже принадлежавшему другой, что это даже отключило инстинкт самосохранения? Но самое противное, какой же отвратительной лгуньей была она сама, и при этом умудрялась обвинять в том же Дайлана. Кто бы предъявил ей самой такие претензии. Надо было поговорить. Хотя бы просто потому, что нельзя было так демонстративно фыркать в лицо человеку, будучи испорченной ровно настолько же. Ради Делии. Ей нужны были хоть какие-то зацепки, хоть что-то, что можно было сделать в нынешнем ее положении, раз уж Дайлан сам не мог ее найти. Тогда и ему бы не пришлось ей врать. Вечером Натаниэль даже не вспомнил о ней — и к счастью, наверное, думала Катарина, нарезая круги по первому этажу. Ей наверняка не хватило бы смелости даже просто посмотреть на него после случившегося ночью. Нужно было время пропустить через себя все то, что изменилось. В этих мыслях Катарина остановилась на верхней ступеньке маленькой лестницы, ведущей на подземный этаж. Туда заходить ей не случалось, но все происходит когда-нибудь в первый раз, решила она, и храбро зашагала по коридорам. Аэлла что-то говорила о лабораториях, и ее рассказы отдавали атмосферой, годной разве что для книжки-ужастика, представлялись разные кошмары, но взгляду представали лишь одинаковые двери. Чуть приотворенной в этот поздний час оставалась лишь одна. Подсматривать в последние пару недель становилось непозволительно стойкой привычкой, и Катарина осторожно заглянула в щелочку и затаила дыхание. То ли божество судьбы, которому поклонялись почти все в этом мире, действительно существовало, и нечто вхожее в круг высших сил услышало ее желание, то ли можно было начинать хвастаться своей удачей. С крайне сосредоточенным выражением лица Дайлан склонился над столом, загроможденным множеством разных инструментов, которые Катарина не то что не могла назвать, она и видела-то их в первый раз. В его пальцах что-то тоненько поблескивало в призрачном синем сиянии, и она невольно залюбовалась. Неизвестно, сколько времени так прошло, пока она стояла в дверях, а Дайлан плел замысловатое нечто, прежде чем в один момент чудо сорвалось с его пальцев. Он выругался, громко и грязно, и стукнул по столу с такой силой, что инструменты тоненько зазвенели. Катарина вздрогнула, сорвавшись на вдохе, и только потом поняла, что ее вполне могли услышать. Дайлан развернулся и мрачно посмотрел в ее сторону. По спине пробежал холодок. — Я немного не в том настроении, чтобы слушать нотации, — заявил Дайлан, отворачиваясь. — А ты думаешь, что я собираюсь читать нотации? — осторожно спросила Катарина, не рискуя перешагивать порог. Он дернул плечами. — Понятия не имею. Но ты же такая правильная, а я такая мразь. — Собственно, поэтому я тебя и искала, — призналась Катарина, все же делая шаг через порог. — Потому что ни черта не понимаю, что происходит. И я не говорила, что ты мразь. — Говорила, — кивнул Дайлан. В позе его сквозило напряжение. — Уже забыла? В лицо точно горячей воды плеснули. Он-то не забыл. Разве стоило бы ждать, что он пропустит ее гневные восклицания мимо ушей? Естественно, Дайлан обиделся, и довольно крепко. Казалось, только вчера они сидели за одним столом, таскали друг у друга булочки и говорили об этом мире со смехом. И почему только выходило вот так? Он ведь пытался извиниться, пока не сорвался снова. А теперь что, ей повторять этот же проклятый порочный круг? — А что еще я тебе сказала? — со вздохом спросила она, надеясь, что хотя бы эта попытка поговорить не выльется в обмен оскорблениями. — Меня… переклинило тогда. Опять. Я даже сама не слышала, что несу. — Да не, больше ничего такого, — Дайлан отозвался таким же горьким вздохом и с этим вздохом точно выпустил из груди что-то, мешающее пошевелиться как хочется. — Да и формулировка была немного другой. Забей. Нерешительно приблизившись, Катарина различила свежие ссадины на его скуле — притом что она сама била по другой и явно гораздо раньше. — Подрался? — спросила она, прикинув первый всплывший в мыслях вариант. Дайлан покачал головой. — Упал неудачно, — вяло оправдался он, но этому верилось с трудом. Катарина не стала наседать на него с расспросами дальше. Сейчас вопрос доверия был настолько призрачным и хрупким, что лишь коснуться его — и придется начинать сначала. Дайлан снова вздохнул, пристукнул несколько раз ребром ладони по столу, едва не сбросив на пол пару инструментов, и, точно какая-то мысль заставила его передумать, повернулся к Катарине. Взгляд у Дайлана в этот момент был на редкость жестким, решительным, едва ли не воинственным. — Вообще хорошо, что ты пришла. Мне надо с тобой поговорить. Я… — он сделал паузу и произнес наконец, чеканя каждое слово, — действительно знаю, где Дел. Без шуток. И меня заколебало быть для всех последней сволочью.