Изумруд. Пересекая грань

Свист плети снова и снова раздавался в ушах, как напоминание, и вскидываясь из забытья, он чувствовал, как горят оставленные ей следы. Он не знал, сколько провел в постели, потеряв счет времени; жар сплавлял дни в мгновения, а мгновения слипались в долгие тянущиеся дни. Уже потом выяснилось, и где он, и в каком лазарете слег, и что кто-то пытался к нему пройти, пока лихорадка от воспаленной раны лишила его сознания, а врач из высших с сочувствием в голосе, но не на лице, сообщил, что швы будут растворяться долго, а на месте раны останется шрам, и если этот шрам оставлен с помощью магии, то свести его не получится. Перспектива остаться навечно помеченным этой психопаткой его совсем не радовала, но это было меньшим злом и вполне достойной платой. Да, девочку-ведьму было жалко, да только пришлось сделать то, что был должен, а значит, и принять последствия этого тоже было его долгом. Личность посетителя недолго оставалась тайной. Когда где-то на периферии сознания замелькало ощущение, очень похожее на далекий, тянущийся нитью запах, он уже догадывался, кто оказался неподалеку и постепенно приближается. Пахло — ему больше нравилось называть это именно так — зеленой влажной весной, свежим и порывистым ветром, и этот запах встречался ему не в первый раз. Он понял, что не ошибся, когда встретился глазами с золотистыми радужками. Волосы юного принца еще оставались невнятного мышино-русого цвета, но он знал, что еще несколько месяцев — и они тоже станут отливать золотом, и тогда теряться среди людей будет сложнее. — Чему обязан? — спросил он, стараясь не смотреть на принца. Было слишком стыдно вспоминать прилюдное унижение и свою боль. Сделав один-единственный в жизни подарок, дед просил носить его с честью и не позорить своих братьев и сестер. У него не получилось, и амулет висел под рубашкой на цепочке, спрятанный от чужих взглядов. Он был недостоин его демонстрировать, тем более для того, чтобы оправдывать им свои поступки. — Мне подумалось… я хотел бы извиниться перед тобой за то, что случилось, — тихо произнес Арвин; он тоже прятал взгляд, сжался напряженно, глупый, будто ему могло хоть что-то угрожать. Ранить самого себя было бы проще, чем поднять руку на кого-то из близнецов. — Причем тут ты? — он знал, перед ним древнее существо, обитающее в этом мире семнадцать веков, но не мог воспринимать принца иначе чем каким он был сейчас — мальчишкой, чуть младше его самого, бестолковым и наивным. — Тебя там не было, когда я… когда все случилось. — Но нужно было, чтобы был, — виновато потупился Арвин. — Я знаю, пока не вырасту, я ничего не могу, но все же ждут, а я не делаю ничего. — Вот будет тебе пятнадцать, и все вспомнишь. Нельзя же запустить время, чтобы летело поскорее. Утешать кого-то он не умел, единственное, что получалось, так это прикоснуться, как будто касанием можно было внушить спокойствие. Арвин, почувствовав руку на плече, только расстроился еще сильнее. Это было неправильно, сидеть с одним из двенадцати звездных принцев в больничной палате и уговаривать его не просить прощения за неизбежное, точно младший братишка жаловался, что его не пустили играть соседские ребята. — Не обязательно, — грустно ответил Арвин. — Пятнадцать это так, средняя отметка по классу, вспоминают и раньше. И я… прости, что так вышло. Уж лучше порка, чем втравить в зачистку вот этого ребенка, подумал он, но принцу совсем не стоило этого знать. — Переживу как-нибудь, — сказал он вместо этого. — Так что не стоило извиняться. — Я хочу вспомнить, честно, я стараюсь! Ведь и имя твое я, кажется, знаю! — Арвин всплеснул руками. — То есть, в смысле, до этого, и… да что я за принц-то такой, что ничего не могу? И тут он скривился и совершенно неожиданно расплакался, спрятав лицо в ладонях.  — Ты-то живой, — всхлипывал звездный принц, как ребенок, — а если что-то еще случится? Если бы я только мог вспомнить, ничего не случилось бы, ты бы не пострадал, все потому, что я… бесполезная тряпка! Мне так жаль!.. Будущий шрам под повязкой невыносимо зачесался. Вот чего никак нельзя было предположить, что Арвин придет к нему в палату плакаться о собственной бесполезности. — Вспомнишь, — когда принц затих, он устало вздохнул, наблюдая, как тот вытирает слезы рукавом. — Я уверен. Арвин поднял на него взгляд, полный надежды и такой искренней благодарности, что боль и зуд в будущем шраме моментально утихли. Весна порывом свежего прохладного ветра постучала в окно, наплевав на все законы природы и конец июля на дворе, точно раскрылись два призрачных светлых крыла, что еще остались, и на мгновение и самому стало так легко поверить в чудо, которое все изменит. *** Катарине начинало казаться, что она делает что-то не так. Стоило продвинуться хоть немного в вопросах доверия с Натаниэлем — это далось нелегко, едва ли не со скандалом, да и синяки от падения еще немного ныли — несмотря на все, включая тот факт, что она вставала между двумя людьми, якобы не сумевшими друг другу признаться, как выяснилось, что в целом ей доверять никто не собирается. Иначе как можно было объяснить, что каких-то три дня назад никакого кольца не было в помине, и Аэлла заметно нервничала, а стоило ей намекнуть Натаниэлю, что с потерей работы мир не рушится и всегда все можно начать заново, изменилось в первую очередь это, причем в полной тишине? И кольца совершенно точно не было до их разговора по душам, Катарина была уверена в этом все больше с каждым воспоминанием о ладони, тепло обхватывающей ее замерзающие пальцы. Казалось бы, стоило радоваться, но она почему-то не могла. Крайне неловко было возвращаться домой под одним зонтом, убрать который Натаниэль потянулся далеко не сразу, точно и не заметил совсем, что дождь кончился. Хотя немудрено потеряться в мыслях, когда твои отношения с девушкой вышли на новый уровень, оправдывала его Катарина, гадая, каким же образом все произошло. Но еще более неловко стало, когда обнаружилось, что Дайлан искал ее, и ждал уже не первый час. Он даже не сказал ничего, заметив их на пороге ее комнаты, лишь смерил ее разочарованным взглядом, протянул руку к тетради Делии, подхватив, и удалился. Достижение номер два — обиженный дракон, с горечью заметила она. С Аэллой за два дня тоже не получилось поговорить, она только и делала, что отмахивалась, говоря, что занята, и Катарина старалась не смотреть на ее руки, боясь заметить радужный отблеск металла. С ней не хотели говорить, потому что она в чем-то виновата, подумала она, и это совершенно не добавляло уверенности в себе. Впрочем, Натаниэль как раз не собирался от нее шарахаться, хотя иногда накрепко уходил в свои мысли, и они практически не разговаривали последние два дня перед полнолунием. Это сильно давило, хотя ничего некомфортного не было в этом молчании. Ко всему прочему, еще и зелье, отмеченное первым в списке, так и не собиралось действовать, хотя было добросовестно выпито по вложенной инструкции, и засыпать в холодной комнате было практически невозможно, а те крохи сна, что все-таки прорывались к ней, были не самыми радужными. Эта ночь должна была выдаться самой тяжелой, зелья оставалась последняя порция, и теперь можно было только надеяться, что поможет хоть на этот раз. Склянки с зельями выстроились на краю стола и поблескивали порой, напоминая о себе, но смотреть на них уже было неприятно. В холодное утро перед ведьминским праздником чувства одолевали крайне противоречивые. С одной стороны, хотелось поскорее спуститься в тренировочный зал — как Катарине казалось, она делала успехи — и там получить очередную порцию молчаливого одобрения, потом они обычно так же молча шли вместе перекусить и расходились на несколько часов, чтобы позже повторить, и этот новый порядок начинал входить в приятную привычку, даже несмотря на крайне редкие слова. Но в то же время где-то за занавесом, хранящим тайну, что-то произошло, что-то изменилось между двумя людьми, и расспрашивать об этом Катарина не хотела, да и не могла, слова застревали в горле при каждой попытке завязать разговор. Радовало одно — Дайлан забрал тетрадь Делии с ее письмом, а значит, собирался ее отдать. Делия получит письмо, думала Катарина, узнает о том, что она рядом и все будет в порядке, они дождутся, когда будет можно встретиться, и вдвоем будет куда проще обжиться на новом месте. Так и не сумев разобраться в рунной вязи по периметру комнаты, которая совершенно определенно не хотела работать, Катарина решила поискать среди книг Лиаты что-то попроще, если это вообще было реально. В прошлый раз с поисками книги помогала Аэлла, но не хотелось выставить все так, что она ткнет высшую носом в свои промахи. Им и так, видимо, предстоял неприятный разговор, не хотелось злить Аэллу еще и этим. К тому же Катарина все еще надеялась разобраться в этом сложном искусстве, и это наверняка могло пригодиться где-нибудь еще. Вообще вся эта ситуация, думала Катарина, спускаясь по лестнице с большим томом в обнимку, была слишком сложной. Казалось бы, чего проще, пользоваться тем, что люди готовы помочь, проводят с тобой время, и радоваться тому, что все вполне удачно складывается, но эти мысли — сначала просто о неозвученных чувствах этих двоих, а теперь и о кольце — не давали покоя и оставляли ее с чувством человека, выброшенного на обочину. По крайней мере, ей казалось, что беспокоит ее именно это. В стерильно-светлом углу библиотеки две девочки, ученицы Лиаты, шептались над каким-то фолиантом, несмотря на раннее утро. Катарина проскользнула мимо них к полке, с которой в прошлый раз выудила рунный справочник, и с трудом втиснула книгу на место. Ей было почти жалко расставаться с этим томом, на который иногда было так удобно положить голову, как если бы он был подушкой, но иначе пользоваться им было тяжеловато. Но на замену этой настольной книге не нашлось ничего, что могло показаться бы Катарине интересным — по большей части потому, что она и предположить не могла, что на этих полках могло бы ей подойти — и еще раз взглянув на настороженно обернувшихся девочек, поспешила выскользнуть из библиотеки. — Я думала, ты первым делом пойдешь что-нибудь слопать, — раздался чуть дальше в коридоре голос Аэллы. Катарина повернула голову, встречаясь взглядом с высшей, и выдохнула. Она не хотела мешать ей, не хотела ссориться, но что-то определенно складывалось не так. — Ночка выдалась нервная, — пробормотала Катарина. — Не хочется что-то есть. — Нервная из-за ваших секретов? Она вздрогнула. Голос Аэллы звучал звонко и певуче, но чувство, что что-то все-таки она сделала не так, лишь усилилось. — Каких секретов? — решила уточнить Катарина. — Ну ты понимаешь, ночь, кухня, полог безмолвия на всю комнату. Пойдем, ты к себе хотела подняться? — пропела Аэлла, вышагивая к лестнице. — Мне столько хочется с тобой обсудить! Катарина последовала за ней, лихорадочно соображая, как быть. Так значит, когда Натаниэль получил этот пакет с документами и рассказывал потом ей о своих бедах, а за порогом что-то мелькнуло, ей не показалось! Аэлла действительно была там, и через наложенное заклятие не смогла расслышать ни слова. Теперь она злилась на то, что между ними были какие-то секреты, о которых сама Аэлла не знала? Они поднялись в напряженном молчании, и когда Катарина прикрыла за ними дверь, Аэлла оперлась бедром о край стола и скрестила руки на груди. — Рина, что тут происходит? — требовательно выдала она, впиваясь светлым взглядом. — Только не говори, что не происходит ничего, я же вижу! — И не буду, — Катарина почувствовала себя крайне виноватой. Но как было доказать Аэлле, что в ее планах не было пункта «все разрушить»? — Но… точно не все в порядке. — Нат что-то рассказал тебе тогда? — поинтересовалась Аэлла, не сводя с нее глаз. — Все эти заглушки — явно его рук дело, не твоих. О чем вы говорили? Скандалить Катарине не хотелось. Но вот так вот докладывать о том, что было ей доверено, она совершенно не хотела. — Почему бы тебе не спросить у него самой? — негромко ответила Катарина, предчувствуя бурю в ответ. — Я не могу сказать. Ей бы сказать, что они просто болтали, подумалось ей тут же, но кто бы поверил в такое? — Думаешь, я бы стала выспрашивать у тебя, если могла бы у него хоть что-то выяснить? — фыркнула Аэлла, нетерпеливо шлепнув по столу. Склянки на нем жалобно задребезжали. — У меня нет другого выхода. — Тогда это не мои тайны, — Катарина покачала головой. — Если Натаниэль не станет рассказывать это кому-то еще, то и я не должна. Я думаю, тебе-то он может доверять, — добавила она, — и расскажет и сам. — Да в том-то и суть, что не расскажет, Тень вас забери! Не чужие совсем, но он молчит как язык сожрал! — воскликнула Аэлла, снова припечатывая по столу кулаком. Время растянулось, как густая ириска, когда Катарина в ужасе замерла, наблюдая за взметнувшейся рукой Аэллы, сбивающей неловким движением задребезжавшие склянки со стола. Стекло кратко блеснуло, прежде чем тоненько всхлипнуть, разлетаясь на осколки. Катарина кинулась к стеклянному крошеву на полу. И как теперь быть, как утихомирить реагирующие на полнолуние Потоки? Аэлла виновато затихла. — Рина… я не хотела, — выдохнула она едва слышно, чуть отступив. — Там… что-то важное было? — Ничего такого, — Катарина покачала головой, собирая остатки бутылочек с зельями в наскоро свернутый из бумаги кулек. Зачем теперь было осуждать Аэллу за то, что произошло по недосмотру? Как будто это вернуло бы ей зелья, а высшая расстроилась бы еще больше. — Не бери в голову. — Что ж, хочется тебе молчать, молчи дальше, — после тяжелой паузы наконец припечатала Аэлла и зашагала к двери, нервно выстукивая каблуками. Когда она скрылась, Катарина села на край кровати, обнимая себя за плечи. Нет, нельзя было больше так втираться в доверие к Натаниэлю. Ее появление раскатывало по камешку что-то наверняка очень важное, из-за нее ссорились люди, которые собирались всегда быть вместе, и никакое ее желание не было слишком веской причиной что-то ломать. Она должна соблюдать дистанцию, решила для себя Катарина с горечью в мыслях, когда все же нашла в себе силы спуститься в тренировочный зал, осталось потерпеть еще немного, дождаться, когда Делия узнает о ней, и тогда все будет хорошо. Натаниэль ждал ее. В его руках Катарина заметила небольшой блокнот, в котором он что-то чертил размашистыми движениями, устроившись на ступеньке лестницы, и пока она не оказалась в паре шагов от него, даже не поднял головы от своего занятия. — Доброе утро, — осторожно подала голос она, догадываясь, что вряд ли кроме этих слов они обменяются какими-то другими. Натаниэль действительно промолчал, лишь рассеянно кивнул, переведя на нее взгляд от покрытых линиями и символами страниц, и выпрямился резким движением. От этого движения что-то отделилось от блокнота, блеснув, и мягко спланировало на пол. Катарина поспешила нагнуться и поднять. В ее пальцах оказался выглаженный и сложенный вдвое самый обычный фантик от конфеты, темно-синий в блестках, напоминающий кусочек звездного неба. И зачем только ему таскать такое в блокноте, удивилась Катарина, осторожно протягивая фантик Натаниэлю, стараясь не соприкоснуться случайно пальцами. Уже третий день она прикладывала все усилия, чтобы не допустить ни единого лишнего касания, и не могла объяснить сама себе, зачем так стремится оградить себя. Получалось с переменным успехом, но даже от этого было тошно. Хорошо еще, думала Катарина, что он не выясняет, что не так, хотя даже немного хотелось, чтобы ее затормошили, выяснили, что ее беспокоит, забрались к ней самой в душу, чтобы попытались понять. Но и молчание было не худшим вариантом. Этот злосчастный фантик все не шел из мыслей, не давал покоя, было в нем что-то знакомое, что Катарина все никак не могла вспомнить. И в самый ответственный момент, когда ей так нужно было сохранять внимательность, память подбросила кусочек вечера в «Золотой лилии». Эти звездные конфетки Аэлла тащила с собой из-за грани, и, кажется, даже говорила, что кому-то в подарок. Руки сами собой опустились, и Катарина замерла. Значит, все это действительно было для него. Не было никакой ошибки. Может, стоило рассказать Аэлле о том, что произошло за время, прошедшее с их перехода из другой реальности? О листьях, застрявших в волосах, о бумагах в толстом пакете, о подпольной аптеке? Может быть, стоило помочь понять друг друга лучше, а не увеличивать ползущий раскол между двумя людьми, что тянулись друг к другу? Она опомнилась, когда жесткая горячая ладонь накрыла ее лоб. — На простывшую ты не похожа, — до ужаса ровным тоном, как будто и не было никаких перемен, заметил Натаниэль. — Давай-ка ты сегодня попробуешь взять себя в руки? — Мне просто чуть-чуть нехорошо стало, — соврала Катарина, старательно пряча глаза. — Голова закружилась. — Голова закружилась, говоришь, — повторил он за ней и покачал головой. — Что ж, сегодня мое вмешательство не идет тебе на пользу. Мучить не стану. Да что сегодня происходит, была готова взвыть Катарина, второй раз за день наблюдая, как от нее уходят, в фигуральном плане едва ли не хлопнув дверью. Неужели все это ее рук дело? От этих мыслей на душе становилось еще хуже. Целый день — Катарина уже почти забыла, каково это — пришлось быть предоставленной самой себе. В попытке выветрить ненужные мысли и посильнее вымотать себя перед решающей ночью она даже выбежала за ограду, пробежав несколько кругов вокруг нее, не решаясь слишком отдалиться. Это даже действительно помогло, но всего на несколько часов, и ближе к закату нужно было снова искать способ отвлечься. Тогда Катарина снова отправилась к коробке с газетами, благо на этот раз никто не появлялся в холодно-стерильном помещении библиотеки, и до самой ночи просидела в дальнем углу — один на один со своими мыслями. Ее никто не трогал. Близилась полночь, когда Катарина все же решилась попробовать поспать. Прошла, казалось, вечность, а сон все не шел. Лунный свет лился сквозь каждую щелочку, едва ли не просачивался в легкие, и порой становилось совсем тяжело дышать, несмотря на холод в комнате. Так нельзя было дальше мучиться. Катарина решительным рывком поднялась с кровати, сдергивая следом одеяло, и замоталась в него. Часы ехидно указывали, что с первых попыток заснуть прошло едва два часа. Может, подумалось ей, если снова найдется чем отвлечься, хотя бы той же прогулкой по дому, заснуть станет легче. Но темные коридоры вовсе не внушали умиротворение. Катарина обошла кругом весь этаж, шепотом считая маленькие светильники на стене. Спустя семнадцать светильников она вернулась к комнате, но легче не становилось, и она направилась к большой лестнице, ведущей вниз. Рядом со ступеньками одеяло предательски попалось под ноги, точно как в первое ее утро здесь, но на этот раз некому было бы подхватить ее, потеряй она равновесие. Катарина плотно сжала губы, высвобождая из-под ног уголок одеяла, и подтянула его повыше. Кого она собиралась обманывать, решая держаться на расстоянии? Это был совсем не выход. Сделав еще кружок по нижнему этажу, в тех же расстроенных чувствах Катарина вышла к другой лестнице, спрятавшейся где-то в углу здания, и видимо, это был тот же жуткий ход, что поднимался наверх. Если пройду им до конца, значит со мной не все так плохо, решила она и выдохнула, сделав первый шаг. Эта мрачная крутая лестница со ступеньками, на которых едва помещалась нога, Катарине совершенно не нравилась. Сердце гулко колотилось в груди, точно где-то там наверху ждало что-то страшное, и стоит сойти с последней ступеньки, придется вступить с ним в смертный бой. Нет, что же там может быть страшного, пришлось убеждать себя к второму пролету. С четвертого открывался проход на этаж с ее комнатой, и дальше путь становился еще сложнее, так как света было все меньше, и наступать приходилось еще аккуратнее, чтобы лишний раз не оступиться. Катарина останавливалась на каждой ступеньке, чтобы поправить на плечах одеяло, и снова делала маленький шажок, и снова замирала. Но вот что-то замерцало наверху — к этому времени она уже перестала считать и пролеты, и ступеньки, а идти было все тяжелее — и Катарина остановилась, пытаясь понять, не чудится ли ей. Но где-то наверху был тусклый, но свет, а значит, одной тайной могло стать меньше, и это вдруг придало сил. Она поспешила наверх, минуя ступеньку за ступенькой, и когда оставалось только сойти с лестницы и пройти к тонкой полоске света под дверью, злосчастное одеяло все-таки снова попало под ноги. Катарина неуклюже покачнулась и грохнулась на пол, мысленно отмечая, что на одеяло падать все же не так больно, как могло бы быть, поскользнись она на голом камне. Она потерла висок, садясь прямо на полу, и свет позади нее из тонкой щелочки вспыхнул, ненадолго лишая возможности что-то увидеть после того, как несколько минут Катарина провела в почти полной темноте, а из света потянулась тонкая длинная тень. Видели боги, она не искала встречи специально. — А я-то думаю, кто бы это мог быть в третьем часу, — знакомый голос прозвучал практически с облегчением. Вот и решила держаться подальше, подумала Катарина, понимая, что и самой на душе стало немного легче, когда выяснилось, что здесь, наверху, живет вовсе не чудовище. — Как ты вообще додумалась сюда забраться? — Ты опять будешь надо мной смеяться, — пробормотала неловко она, кое-как поднимаясь и встречаясь с Натаниэлем глазами. — Просто гуляла и… исследовала дом. — После того, как я тебе чуть ли не прямым текстом заявил, что рано или поздно ты нарвешься на неприятности, если твой нос однажды окажется там, где не нужно? — впрочем, особой строгости в его голосе не было, и Катарина лишь пристыженно опустила глаза и переступила на месте, чувствуя, как зябко стопам на холодном камне. — Заходи уж, раз добралась. Вот чего она не ожидала, так это допуска в убежище, особенно после случившегося утром. Катарина вопросительно посмотрела на него, до последнего сомневаясь, не шутка ли это, но Натаниэль меньше всех походил на человека, способного к таким сомнительным розыгрышам. Он со вздохом чуть заметно кивнул, отступая туда, где было светло, и, кажется, заметно теплее, чем вокруг. Вот от этого она отказаться уж точно не могла. — Так-то ты тоже не спишь в третьем часу, — осторожно заметила она, закрывая за собой дверь, чтобы тепло не уходило из комнаты. — А помнится мне, собирался вернуться к нормальному режиму. Так вот откуда был свет на верхушке башни, тут же сообразила Катарина, поднимая глаза к высокому потолку с балками. В тишине стало слышно тихое потрескивание, и она окинула комнату взглядом, замечая и уютного вида камин с брошенной перед ним шкурой какого-то пушистого зверя, и узкий книжный шкаф с парой полок, заполненных стопками исписанных листков, и рабочий стол с несколькими раскрытыми книгами, и гнездо из разнокалиберных подушек на широкой постели, где вполне могли уместиться человек пять. Здесь хотелось оставаться подольше, тем более — холодной осенней ночью, когда совсем не спится. — Все, что мне пока удалось, так это сместить этот режим на пару часов, — Натаниэль покачал головой, возвращаясь к столу, где над книгами в мнимом беспорядке разметались несколько листов бумаги, исчерканных какими-то символами. — А так у меня есть пара лишних часов ночью, раз уж все равно не спится. — И при этом ты обычно все равно полдня возишься со мной, — Катарина вздохнула, снова бросая взгляд на приткнувшееся у камина удобное на вид кресло. Стопы тут же закололо от желания поскорее погреться. — Как же ты все успеваешь? — Без постоянных вылазок в город у меня стало неприлично много времени, — ответил он, собирая записи в одну стопку и помещая их под одну из книг. — Так что никаких проблем, разве что только если тебе что-то не нравится. Устраивайся уже, — не выдержал он, заметив ее взгляд, — я же вижу, что мерзнешь. Катарина поспешила юркнуть к креслу и устроиться в нем, поджав ноги, пока хозяин комнаты не передумал насчет своего гостеприимства. — Извини, что помешала, — выдала она, укутавшись так, что из своеобразного кокона торчала только голова. — Просто… зелья не сработали. Про то, что все три склянки разлетелись в мелкие осколки, говорить не хотелось. Кто знал, вдруг такое отношение к добытому Натаниэлем для нее обидит его. — Ты не виновата, что ведьмы слабеют в полнолуние, — отозвался он где-то позади — она не могла обернуться за спинку кресла и увидеть его лицо, но вполне могла себе представить это терпеливо-сдержанное выражение. — С тобой и так в последние дни что-то творится. Оставайся, если хочешь. — Правда можно? — Катарина едва сдержалась, чтобы не вскочить на месте. Неужели все-таки заметил? — Но как же?.. — Если бы мне очень понадобилось твое отсутствие, я мог бы просто не открывать дверь, — заметил Натаниэль, шагая почему-то к закрытой двери. — Так что отогревайся. Я сейчас вернусь, — добавил он, заметив, что она повернула к нему голову с вопросительным взглядом. Дверь снова закрылась за ним, и на этот раз Катарина могла себе позволить осмотреться внимательнее, раз уж появилась такая возможность. Ее же не просили ничего не трогать и не рассматривать, правда? Она выскользнула из своего кокона, и осторожно ступая по шершавому ковру, в первую очередь рассмотрела цветастые подушки разных форм и размеров. Ей так и представлялось зрелище, как сдержанно-спокойный Натаниэль ночью зарывается в них, собирая вокруг себя гнездо, и улыбка сама собой изогнула губы. Отсюда, повернув взгляд к столу, она смогла заметить, что рядом с книгами лежит тот вскрытый пакет с документами, за которым Натаниэль рванул в одной рубашке — а сейчас она уж точно могла догадываться, что мерзнуть он не любит так же, как и она сама. Предупреждение, что она влезает, куда не надо, вспомнилось только в момент, когда Катарина уже с осторожностью складывала лежащую над пакетом книгу с закладкой в виде того же звездного фантика из ее мира, чтобы взглянуть на посылку поближе. Кроме имени получателя в виде краткой надписи «н. Аургас» и адреса, записанного каким-то шифром после названия города, на пакете был лишь большой красный треугольник печати с несколькими символами внутри. Без имени отправителя было невозможно понять что-то еще, и Катарина, внимательно вслушиваясь, раздадутся ли шаги, достала сшитые по краю листы плотной гладкой бумаги, больше напоминавшей тончайший пластик. От того, что было выведено ровным красивым почерком на этой стопке листов, бросило в дрожь. В ее руках, судя по заголовку, был отчет о вскрытии, и следом приковало взгляд выведенное в графе «регистрационные данные» имя. Погибшая, чье тело отправили на экспертизу, носила гордое красивое имя Ригантона. Ригантона Аургас. Не могла быть общая фамилия банальным совпадением, не засиживаются до трех часов ночи ради человека, с которым всего лишь совпадает часть полного имени! Любопытство так и заскреблось внутри, и Катарина с трудом заставила себя вернуть листы в пакет и прикрыть его обратно раскрытой книгой — каким-то вроде бы медицинским справочником. Так значит, дела в управлении касались чьей-то смерти, и когда Натаниэль потерял возможность что-то сделать, когда умер кто-то близкий ему, а ему связали руки, выкинув на улицу, вообще было удивительно, что он действительно как-то умудряется пытаться начать все заново. В ее силах было хотя бы помочь отвлечься от произошедшего, подумала Катарина, решительно шагая к книжному шкафу. Даже чуть поодаль от камина стопы приятно покалывало от тепла, и это так отличалось от одинокого холода в ее комнате, что казалось почти сном. Дверь распахнулась в полной тишине, когда она рассматривала безликие корешки тех книг, что были повернуты ими наружу — большая часть демонстрировала неровный массив страниц, и невозможно было догадаться, что там было — и гадала, как могла бы Делия забыть здесь обо всем. Катарина вздрогнула, оборачиваясь. Она ожидала услышать шаги, но вернулся Натаниэль настолько бесшумно, что даже не верилось, что он передвигается по земле, а не по воздуху. В его руках исходила паром кружка, и это слишком напоминало ту ночь, когда ему доставили пакет. — У меня немного дежавю, — призналась Катарина с неловкой улыбкой, когда он приблизился и протянул кружку ей. — Серьезно, ты ходил за какао? — А по-твоему, ты можешь, а я — нет? — Натаниэль чуть склонил голову набок, не сводя с нее пристального взгляда. — Считай, сегодня моя очередь угощать. К тому же, если бы сейчас на кухню пошла ты, то и пролета не прошла бы без падений. Или не так? Катарина смущенно опустила взгляд. Складывалась плохая традиция падений с участием лестницы, и каждое из них от него не скрылось. — Ну скажи еще снова, что у меня плохо с устойчивостью, — пробормотала она. — Заметь, ты сама это сказала, — отозвался Натаниэль, возвращаясь к столу. — Так что ради своей же безопасности, смирись. С теплой чашкой в руках — несмотря на дежавю — Катарина не возражала. Тем более, что от шкафа ее не отгоняли и вообще допускали ее присутствие здесь. Пока она рассматривала повернутые к ней корешки книг, Натаниэль зашуршал своими записями, видимо, в поисках какого-то конкретного листа. Где-то там в книгах, блокнотах вместо закладок были два красивых фантика от конфет из ее мира, и от этого распирало обжигающим любопытством, чудным образом уживающимся с сомнением, что ей стоит знать правду. Действительно знать, а не догадываться, и даже вкусный напиток — вот чего точно не ожидала — не мог отвлечь. — А можно неприличный вопрос? — выдала Катарина наконец, решившись. — Смотря насколько неприличный, — отозвался Натаниэль, оборачиваясь к ней. — Но я слушаю. — У тебя в блокноте и в книге фантики от конфет вместо закладок. Вот они… откуда? — По-твоему, мне нельзя любить сладкое? — почти фыркнул Натаниэль. Неужели обиделся, вскинулась она, поспешив повернуться к нему. — Нет-нет, я не о том! — Катарина помотала головой. — Я… в общем, они ведь из моего мира. Просто любопытно. Или здесь я тоже сую нос куда не следует? Натаниэль неловко отвел взгляд и тихо вздохнул. — Когда Аэлла отправляется за грань, она всегда старается утащить что-то оттуда, — пояснил он, переводя внимание на стопку листков в руках, — для меня. — …потому что ты любишь сладкое, — закончила Катарина и поспешила выставить перед собой раскрытую ладонь — вторая рука все еще была занята чашкой — точно защищалась, настолько сердито блеснули его глаза. — Все-все, молчу! — Потому что мне интересен мир за гранью, — поправил Натаниэль вполголоса. — Ее сувениры… всегда что-то разное. Она это знает. И стоило ли поднимать тему, зная ответ. Они действительно были настолько близки, что знали друг друга до мелочей. И Аэлла знала, что он вступится за нее, внезапно осознала Катарина, она устроила все это представление, пытаясь разжалобить не Лиату, нет, ее целью было надавить на жалость Натаниэлю, который интересовался миром за гранью, и уж совершенно точно заинтересовался бы человеком из этого мира. Хорошо придумывать планы, когда знаешь, как человек поступит. Не зная, что и ответить, Катарина прошагала к креслу и, поставив рядом с ножкой опустевшую кружку, снова закуталась в одеяло. — Поэтому я тебе и интересна, да? — зачем-то наконец спросила она, вглядываясь в танцующие язычки пламени. Зрелище завораживало, приковывало взгляд, и все беды вокруг отступали. — Это хотя бы честно. — Знала бы ты, сколько в тебе света, Кари. Точно кто-то другой, кто-то совсем незнакомый и такой теплый произнес это едва слышно, как будто слова были лишь плодом воображения, как и это чужое, но в то же время действительно принадлежащее только ей одной имя. Никто не называл ее так — до него. — Я могу тоже задать тебе вопрос? Видимо, тоже неприличный? — вдруг произнес Натаниэль после неловкой паузы. — Смотря насколько неприличный, — смущенно пробормотала Катарина, пряча нос в складках одеяла. — Почему из всех, кто обитает в этом месте — именно я? Ты могла бы пойти с бессонницей к той же Аль, она ведь привела тебя сюда. С Дайланом у вас тоже какие-то общие дела еще с твоего появления здесь, но к нему ты тоже не пошла сегодня. Вместо этого ты пришла, хоть и не нарочно, но получается, опять же, ко мне. Почему? Он говорил негромко и вкрадчиво, без единой тени упрека в голосе, и не хотелось ни спорить, яростно отрицая то, что действительно происходило, ни припоминать его отношения с Аэллой. Кари — называл он ее. И все остальные неувязки могли просто идти к чертям, потому что это звучало слишком хорошо и правильно. — Я не знаю, как это лучше сказать, — неуверенно начала она, не смея высунуться из своего кокона, — мне ты нужен. Ой, то есть не то, я хотела сказать… в смысле то, просто я не имела в виду… то есть не в том смысле нужен, я..! Слова вырывались одно за другим нервной чередой, новым маленьким камушком в лавину паники, и Катарина уже вскочила, как была в одеяле, не распутавшись, готовая оправдываться за свою неуклюжесть даже в словах. Натаниэль стоял к ней спиной, зажимая рот ладонью, и плечи его подрагивали. Она замерла, не понимая, что происходит, нужно ли подойти или лучше его не трогать, и что из ее слов вызвало такую реакцию, пока не услышала тихие звуки, слишком напоминавшие что-то вроде мелкого частого чихания. А потом Натаниэль вдруг совершенно бессовестно рассмеялся, в голос, все еще пытаясь зажать рот ладонью и заглушить все звуки, но это у него никак не получалось. На него впору было бы обидеться, но Катарина сомневалась, что хоть кто-то в этом доме, кроме Аэллы, вообще слышал, как он смеется. — Да ну тебя, — буркнула смущенно она, закутываясь обратно в свой кокон. — Теперь ты совсем надо мной смеешься. И все же слышать это дорогого стоило, вспомнить только равнодушно-бесчувственную маску на его лице при их первой встрече, а теперь он приносил ей какао и смеялся над ее глупостями, кто бы мог подумать. — Извини, это не со зла, — сказал Натаниэль наконец, когда получилось унять смех. — Боги, ты действительно уникальна, особенно для ведьмы. Ну как так с тобой получается? Катарина повернула голову, выглядывая из-за края спинки кресла. Он смотрел на нее с улыбкой — едва заметной, сдержанной, но вполне искренней. Не обиделся. Не отстранился, хотя мог бы. — Это плохо? — на всякий случай уточнила она. — Вовсе нет, — Натаниэль покачал головой. — Меня очень даже устраивает. — Это главное, — пробормотала Катарина, поправляя одеяло на плечах. На душе отлегло, и закопошившееся было внутри волнение постепенно притихло, хотя от гулкого сильного сердцебиения было никуда не деться. Натаниэль вернулся к книгам и записям, возвращая в комнату затишье. Казалось, больше ничего не осталось за пределами этой комнаты, существовал лишь этот маленький спокойный мир, и постепенно от тепла уютно потрескивающего в полной тишине огня рядом веки отяжелели. То, что с ней говорят, дошло далеко не сразу. — …ты меня слышишь? Спать в кресле — не лучшая идея. Катарина потерла глаза. Оказалось, она успела прислониться к изгибу спинки кресла виском и каким-то странным образом задремать. Ей, конечно, было уже не привыкать лишь урывать сон по кусочкам, но лишать даже этого было тем еще свинством. — Ты меня прогоняешь? — она повернула голову к рабочему столу, выглядывая в очередной раз. Соображалось совсем туго. Натаниэль тихо вздохнул — ну хоть лицо ладонью не прикрывал, и то в радость — и кивнул куда-то за собой. — Там есть место для сна поадекватнее. Я поймал одну мысль, так что попробую за ночь доработать ее. Вспомнив, что там именно что его постель с горой подушек, Катарина вспыхнула. Сильнее ее смутить удавалось только Лиате с ее замечаниями по поводу влюбленностей и прочего, и теперь она снова не могла собраться с мыслями. — Ты серьезно? — только и смогла выдать она. — Вполне, — размашисто подчеркнув что-то на листке, отозвался Натаниэль, не глядя на нее. Видимо, мыслительный процесс действительно пошел в нужное русло. — Кресло — не самое лучшее место, проверено. Я пробовал. То и дело скашивая на него взгляд, Катарина кое-как поднялась из кресла и медленно зашагала к постели, подобрав за собой одеяло. А вот теперь свинство было как раз с ее стороны, завалиться посреди ночи и устроиться как у себя дома. Но если подумать, он сам предложил, так что она всего лишь согласилась на предложение, а уж в этом не было ничего плохого. Успокоившись от этих мыслей, Катарина вытащила одну из подушек, притираясь к ней щекой. Натаниэль определенно был прав, так было гораздо удобнее, и можно было бы передремать пока тут, а потом… Мысль потерялась, стоило Катарине устроиться поудобнее с другой подушкой в обнимку и закрыть глаза. Это была первая ночь, когда за мгновения к ней пришел настоящий крепкий сон, а не поверхностная дрема.