Изумруд. Пересекая грань

Все было как в тумане, когда Катарина поднималась из подвала. На ее счастье, никто не попадался навстречу, иначе сложно было бы объяснить адекватно, что произошло несколько минут назад. Так сложно было разобраться в общем сумбуре мыслей. Если ее хотели использовать, но не использовали до сих пор, было ли что-то, что этому помешало? Ноги сами несли ее наверх, дальше и дальше, мимо жилого этажа, к башне. Только на последнем лестничном пролете перед площадкой она остановилась и отдышалась. А зачем она шла сюда? Зачем Натаниэль тогда взялся ее опекать? Даже не так, зачем Аэлла заставила его тогда вступиться за нее и взять под опеку? Она знала что-то такое, что и предъявила вместе с ее появлением. Но что это могло быть, Катарина никак не могла понять. И как бы все ни складывалось, теплая комнатка на верху башни была ее убежищем, в котором не беспокоили кошмары, не изводил ночной холод и даже потокам внутри было так уютно и спокойно. Как хотелось надеяться, что Натаниэль не пытался ее обмануть. Но так ли было на самом деле? Она не знала, но все же упрямо преодолевала ступеньку за ступенькой. Если подумать, то у него было больше всех возможностей направить ее туда, куда было нужно, но ничего такого не произошло. Дверь поддалась легко, войти в комнату Катарине ничто не мешало. Он действительно все еще оставил для нее брешь в защите, чтобы она могла пройти в любой момент. Ее ждали, у нее была своя подушка, ее присутствие уже стало чем-то привычным. Так что же пошло не так? — Все в порядке? — услышала Катарина и кое-как вернулась в реальность из мрачных мыслей. Может, стоило рассказать Натаниэлю все, про подслушанные разговоры и про лабораторию? Если уж и он ее хотел использовать, то это ничего бы не изменило, но зато было бы честно. Но Катарина не смогла признаться. — В порядке, — сказала она, приближаясь к его столу, на котором постепенно восстанавливался привычный порядок. А хаос она развела за считанные секунды, вспомнилось ей, и стало немного неловко. Но и этого хватило, чтобы перебить схватившую за горло тревогу за себя. — Ты полминуты стояла на пороге, — заметил Натаниэль, поворачиваясь к ней из-за стола. — Думала, прогоню я тебя или нет? — Мне кажется, было бы нелогично сначала звать вернуться, а потом прогонять, — отозвалась Катарина. Просто находиться здесь уже грело душу. — Вряд ли ты настолько быстро меняешь свои решения. Нет, он не мог ее использовать, наконец уверилась она. И пусть ему было все равно, когда она его поцеловала, теперь это так мало значило. Как бы Натаниэль ни ворчал на нее, как бы ни злился или даже игнорировал порой — он все равно был на ее стороне, когда это было нужно. Катарине очень захотелось потянуться к нему и обнять, хотя бы на пару секунд, даже не говорить ничего, просто побыть близко-близко и не думать ни о чем. Но она просто остановилась рядом с его столом, разглядывая вырастающие аккуратные стопочки книг и бумаг. — Такое ощущение, что ты обдумываешь какой-то план, — сказал Натаниэль вдруг, резко отодвигая стул и поднимаясь. — Что опять случилось? Аль какие-то капризы опять придумала? Ну вот как можно было не тянуться к нему? Даже ответ сам придумал вместо нее. Хотя скорее не придумал, а напомнил, почему все же изначально она искала Гвена — не подслушивать же. — Она хотела вчера наконец пойти на мировую, — пояснила Катарина, — но ей стыдно за все, что она натворила, и так и не смогла поговорить с Гвеном. Ну, я и предложила объяснить все ему самой. Мне не сложно, а ей может полегче будет. Натаниэль вздохнул. — Так или иначе, она опять перекидывает свои проблемы на кого-то другого. Зря ты на это пошла. — Вы еще успеете ее повоспитывать, — Катарина даже сама удивилась себе, — ну сколько еще можно мучиться? Вы хотели, чтобы она признала, что виновата —так она признала. Кому от этого лучше будет? — Ей повезло иметь такого защитника, — усмехнулся Натаниэль. — Ладно, дело ваше. Думаешь, мне все это нравится? Он с такой легкостью отвлекся. Катарине даже стало немного стыдно за такие попытки не выдавать свои приключения. Что бы он сказал — ну я же говорил? Наверняка сказал бы. — Ей без него плохо, — пробормотала Катарина, опуская взгляд. — Я просто… мне такого не хочется. Вряд ли можно было сравнить с муками Аэллы то, что чувствовала еще совсем недавно она. Хотелось быть поближе, и не две минуты в день, а гораздо больше. А чего хотели от нее? Нечаянная мысль уколола, снова возвращая в реальность. — Мне тут подумалось, — вдруг произнес Натаниэль, и голос его звучал как-то неровно. — Надо было это раньше сказать, конечно. Если тебе удобнее здесь ночевать, может, останешься? Он не уговаривал. Не настаивал. Просто озвучивал то, что она и сама говорила до этого — да, ей было здесь теплее и удобнее, несмотря на то, что тепловой контур в ее комнате теперь работал нормально. И быть может, если бы Катарина не подслушивала разговор в подвале, то сейчас радовалась бы, ловя выпадающие из ритма удары сердца. Но сейчас оно лишь дробно стучало от вновь проснувшейся тревоги. — Ты решился пожертвовать подушкой? — попыталась отшутиться Катарина, не рискуя смотреть на него прямо. — Учти, в комплекте идут приставучие попытки загнать спать, и жалобы приниматься не будут. — Когда это я жаловался? — фыркнул Натаниэль, но как-то совсем беззлобно. Да, это ей было тоже нужно, и так хотелось, чтобы было с ней и дальше. Но… все могло измениться уже сегодня, и даже не было наверняка известно, получится ли у нее снова обнять отвоеванную подушку и устроиться поближе к теплому боку, а потом утром выслушивать недовольное ворчание и тихо смеяться, собираясь на очередную пробежку. Она не знала. — Я тут хотела у тебя спросить, — осторожно произнесла Катарина, переводя взгляд на стол — все лишь бы не смотреть в лицо. — А кто-нибудь еще знает, что я все-таки донор? На столе остался раскрытым блокнот, где Натаниэль делал — даже при ней иногда — пометки. Только теперь Катарина вспомнила, что где-то уже видела такие листы с рамочкой, заполненные штрихами туши — тушечница тоже стояла на его столе. Что-то такое было, что-то не давало покоя. — Да что такое с тобой сегодня? — послышался голос Натаниэля, то ли взволнованный, то ли недовольный. — Ну что это значит, спрашиваешь и как будто тебя больше тут нет. — А… да я так, задумалась просто, — Катарина покачала головой. Какая-то промелькнувшая мысль скрылась. — Так что ты говорил? — Говорил, что если ты ни с кем этим не делилась, то знать никто не должен, — терпеливо повторил Натаниэль. — И почему тебя это вдруг заинтересовало? — Да просто вспомнила, что мы с тобой говорили, — она снова посмотрела на блокнот и торопливо отвернулась. — Это хорошо, что никто не знает. Спасибо. И за подушку тоже, я бы с удовольствием воспользовалась твоим предложением, правда. Только мне еще кое-что сделать надо. С каждым словом Катарина отступала все дальше, пятилась обратно к двери. Она догадывалась, что выглядит жалко, что сбегает в самый неподходящий момент, но пока наседали мысли о том, что кто-то может ей воспользоваться — вздохнуть спокойно не получалось. Гвен не знал, что она и так донор. И если ее силы, такие ничтожные, были все же нужны… надо было попробовать не бежать в страхе, а встретить проблему лицом к лицу. Вдруг получилось бы повернуть все так, чтобы никому не пришлось страдать? Но только как лучше было поступить? Если бы кто-то мудрый знал заранее и подсказал, какой дорожкой лучше пойти, чтобы все сложилось удачно, было бы гораздо проще жить. А жить хотелось, и очень даже. Но как бы ни считалось постыдным просто так опускать руки — одна она бы не смогла устроиться в этом мире, который все еще до конца не принимал ее. Чем больше Катарина отдалялась от прогретой комнаты в башне, тем больше волнение захватывало ее. Все сильнее хотелось сбежать и забыть все, как страшный сон. Но это не решило бы ничего. Светлый силуэт мелькнул где-то вдалеке, когда Катарина очутилась наконец на первом этаже. Она могла еще повернуть назад и сделать вид, что ничего не случилось, а могла пойти следом и наконец разобраться в том, что происходило. И она была бы не она, если бы выбрала первое. Почему же, подумала Катарина, шагая вслед за Гвеном во внутренний дворик, все вышло именно так. Холодный осенний ветер тут же неприветливо обдал дыханием, и она поежилась, но теперь не отступила. — И долго ты за мной следишь, котик? — спросил Гвен, повернув голову к ней. — Иди лучше в дом, а то вдруг протянет. Голос у него был какой-то совсем грустный, и это раскрошило в мелкую пыль последнее, что останавливало. Катарина покачала головой и шагнула к нему, стараясь не обращать внимание на ветер. — Я крепче, чем ты думаешь, — храбро заявила она. — Не протянет. Да и какие мелочи, всего лишь холодный ветер, когда решается совсем другое. — Поэтому ты ищешь местечко потеплее? — заметил Гвен с тенью улыбки на красивом лице, и этот намек был красноречивее других слов. — И давно ты знаешь? — спросила Катарина, неловко отводя взгляд. Не этого она ожидала. Нет, было конечно дело, они заговаривали про ее попытки уложить Натаниэля спать и про то, как невозможно иметь с ним дело с утра пораньше. Но сейчас это звучало совершенно иначе. — Ты особо не скрывала, — отозвался Гвен, шагая к ней и стащил с плеч короткую накидку. — Будь умницей, перестань капризничать. Простынешь — что с тобой делать? Плотная ткань укутала ее теплом и слабо уловимым чужим запахом. Катарина машинально схватилась за края накидки, укутываясь плотнее. И пускай Гвену такая погода вообще не была помехой, он и в лесном озерце купаться умудрялся, от его вида в одной безрукавке было немного не по себе. Им можно было любоваться вот так тихонечко издалека, прослеживать взглядом плавные линии широких плеч, ловить светлую улыбку, заглядывать в прозрачные голубые глаза и наконец стыдливо отводить взгляд, не вынеся. Но глупо замирало сердце совсем от другого. Катарина сделала еще полшажочка вперед, оказываясь еще ближе, и не почувствовала ничего, кроме той же неловкости. Может, кто-то назвал бы эту ситуацию такой романтичной — как же, такой красивый мужчина укрыл своей накидкой, стоит так близко и смотрит внимательно. Но Катарина смотрела в красивое лицо и понимала, что ей все равно. — Уйди, ладно? — негромко попросил Гвен и отступил первым. — Тебе действительно не стоит мерзнуть. — Так ты хочешь, чтобы я не мерзла или чтобы ушла? — Катарина осталась на месте, и он тяжело вздохнул. — Да, котик, я хочу, чтобы ты сейчас ушла. Из меня сейчас не лучшая компания. Нет, если бы Гвен действительно хотел ее использовать, он не прогонял бы ее сейчас. Что-то расстроило его, и где-то в глубинах разума Катарина догадывалась, что правильнее было бы послушаться и оставить человека в покое, раз того просят. Но она считала иначе. — И что, я ничем не могу помочь? — спросила Катарина, не сдвинувшись ни на шаг. — Просто мне… не нравится оставлять людей одних, когда у них что-то плохо. И я не думала, что даже у тебя бывает такое. Последнее она совсем не хотела говорить, это вырвалось совершенно случайно. Гвен криво улыбнулся ей: — Что мы с тобой говорили про то, как ты так и лезешь запачкаться? И ты считаешь меня лучше, чем я есть. Это нормально, но все же… — Да куда лучше, — протянула Катарина, — что у вас за привычки себя так принижать? Что ты, что… Про Натаниэля она так и не смогла сказать, но Гвен вдруг снова улыбнулся сквозь тоску в глазах, понимающе, как будто заранее все знал. — Да уж, Нель часто так делает. А что я, я даже не целый, котик, — сказал он, качая головой, точно говорил с маленьким ребенком, — я в лучшем случае просто половинка себя, а вовсе никакой не герой, как кто-то думает. И вряд ли когда-нибудь все вернется как было. Катарина смотрела на него и не понимала, что Гвен пытается ей сказать. Что он имел в виду под половинкой себя? — А куда делась остальная часть? — спросила она, не зная, может ли вообще задавать такие вопросы. Гвен не стал ее отчитывать и не разозлился, лишь снова покачал головой и отступил чуть дальше. — Неважно. Тебе лучше уйти. Тем более, что почему-то ты меня сейчас боишься. Если так, то у тебя еще меньше причин находиться здесь. Как у него это получалось, не могла понять Катарина. Как он вытаскивал из человека что-то такое, о чем и думать не собираешься? Свой страх Катарина старательно запихивала в самые дальние уголки, пытаясь быть смелой и идти навстречу очередному испытанию, но это не могло убить страх полностью. Катарина вдохнула полной грудью и шумно выдохнула. Нет, если уйти сейчас, понимала она, то вернуться к решению встретить все лицом к лицу будет практически невозможно. — Не тебя, — призналась она, с трудом произнося слова достаточно громко, чтобы их можно было расслышать. — Я хотела сказать… я подслушивала, когда вы были в лаборатории. И это… немного меня удивило. — Ты это слышала? — сдавленно произнес Гвен и снова покачал головой, светлые пряди, вылезшие из косы, качнулись из стороны в сторону. — Даже если так, я надеюсь, что ты слышала и то, что я отказался. Тебе ничего не грозит. — Почему? Если тебе так важно, чтобы я где-то сработала донором, то почему вдруг что-то еще имеет значение? Не проще было ли сказать мне, что от меня требуется? Он посмотрел на нее практически оскорбленно. Катарина поежилась под этим пронзительным взглядом. — Я повторю еще раз, — сказал Гвен негромко, но четко, — лично для тебя: я против принуждения и насилия. Есть другой путь. — А никакого принуждения и не нужно, — пробормотала она, собираясь с духом. Возможно, об этом действительно стоило молчать, но если для Гвена было неправильным заставлять ее, то для нее — скрываться, когда у нее была возможность быть полезной. Он сделал свой выбор. Теперь она была готова сделать свой. — О чем ты? — произнес Гвен, на его бледном лице полыхнул болезненный румянец, а в глазах сверкнула тревога такая, что Катарина не могла не удивиться. Что такое он уже придумал себе, что эта мысль заставила его занервничать? — Лиата не знает. Я донор, — тихо, почти шепотом призналась она и вскинула голову, глядя ему в глаза. Не отводить взгляда, сказала она себе, отступать больше нельзя. — Может быть, не такой хороший, но донор. И я подумала, что можно попробовать… ну, что-то, зачем вам было нужно это. — И ты даже не уточнишь, что именно от тебя нужно? — вкрадчиво поинтересовался Гвен. — Просто вот так возьмешь и предложишь себя? — А что, я разве могу хоть что-то? — выпалила Катарина. Так хотелось быть сильной и уверенной, но получалось только кричать, как ребенок, и едва ли не плакать. Но, к ее счастью, обошлось без такого позора, слезы не шли, только что-то защемило в груди, будто в огромном кулаке. — Что у меня осталось? Может, хоть так смогу сделать что-то полезное. Гвен напряженно молчал. — Это опасно, котик, — сказал он наконец тихо. — Ты только вчера едва перенесла истощение, подумай о себе. — Но перенесла же, — ответила Катарина. Даже ей было видно, что и он не знает, как быть. С одной стороны было что-то дорогое ему, а с другой — жалость к ней, и Гвен прямо на ее глазах разрывался надвое. — Я не знаю, получится ли то, что вы задумали, ты прав. Но мы должны хотя бы попробовать. Я готова. Было бы проще, если бы ее подозрения были реальностью. Им нужна помощь — она вызвалась. Но нет. Любой выбранный путь причинял кому-то боль. — Девочки, которые пытались провести ритуал до тебя, погибали, — произнес Гвен, и от звука его голоса огромный кулак, сжавшийся в ее груди, резко ухнул вниз. — Ни одна не смогла остановиться, когда уже было понятно, что завершить не получится. Перед глазами промелькнула крохотная фигурка Росин, дремлющей в лаборатории. Только дремлющей ли? Ханиур осталась одна сегодня, и это только подтолкнуло к догадке. — Последней, кто проводил ритуал, была Росин? — спросила Катарина дрожащим голосом. Ей было жалко девочку, даже несмотря на то, что виделись они не так часто, да и то обе они постоянно косились на нее недовольно. — Но она же… маленькая еще была, чтобы быть донором? — Прости за откровенность, — Гвен вздохнул, — но Росин мы забрали из подпольного борделя. Да, она была младше тебя, но так уж сложилось. И каждая до нее шла на ритуал добровольно, надеялась, что вот у нее все получится, и Лиата выведет их в нормальную жизнь. Таков был договор. Но ты ничего не заключала, и не обязана… — То есть по договору девочка должна была успешно провести ритуал, а за это получила бы какое-то хорошее место? — стараясь унять дрожь в теле, уточнила Катарина. — А что договор говорил про неудачные попытки? Ну, если бы смогла остановиться в нужный момент. — Даже в таком случае она оставалась с Лиатой до завершения ученичества, и место потом искала себе сама. А за выполнение ритуала ей бы полагалась приличная сумма, которой бы хватило на свое жилье или на оплату дальнейшего обучения. С учетом того, что у них ничего не было… они предпочитали идти на риск. — Как и у меня, — ровно, неожиданно для самой себя, ответила Катарина. Действительно, у нее больше не было ничего и никого, кроме этих странных людей, что были так добры к ней. Плакать больше не хотелось, странная решимость пойти до конца охватила ее. Больше не быть бесполезной, попытаться совершить чудо — вот чего хотелось ей в этот момент. Ритуал можно было прервать даже в случае неудачи, сказал Гвен, а значит, опасности было немного. — Но как ты можешь быть уверена, что у тебя получится подать энергию? — осторожно поинтересовался Гвен, замер вдруг на мгновение и едва заметно улыбнулся, посмотрев с надеждой, точно Катарина предлагала ему подарить нечто невероятно ценное. — У меня уже получалось, — призналась она. — Натаниэлю как-то ночью было нехорошо, он из леса пришел, и я попыталась ему как-то помочь, не знала, как, но получилось само собой. Я после этого и колдовать смогла наконец. Щеки снова обожгло от воспоминания о темных прядях между ее пальцами и тяжелом тепле на ее коленях. — И когда это тебя угораздило? — поинтересовался Гвен, повернув голову в сторону двери, и Катарина вздрогнула. Все это время они были не одни. Сколько же Натаниэль слышал из их разговора? Наверняка достаточно, чтобы понять, что она проигнорировала его наказ. — Когда Денелу отравили, — признался Натаниэль неохотно, выходя из тени рядом с приоткрытой дверью. — Так что и сорвался, все на нервной почве. — Жаль, что мы так и не узнаем, кто это был, — отозвался Гвен. — В итоге все списали на сердечный приступ из-за переутомления? — И расследовать не стали, новому начальству не захотелось копать… ты мне зубы не заговаривай! — Натаниэль вдруг опомнился. — Мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? — Ну ты же слышал, — Гвен пожал плечами, — Рина хочет помочь нам в ритуале. — Даже и не думай, — припечатал Натаниэль, взглянул так пристально и хмуро, что стало еще больше не по себе. Но это не могло больше заставить ее передумать. Пусть он обижался бы потом за то, что она пошла против его слов и рассказала все Гвену. Сейчас была возможность что-то изменить для них… если бы ей повезло больше, чем всем ее предшественницам. — Мне тоже это не нравится, — поддержал Гвен. — Но… вдруг получится? Вдруг другого шанса не будет? И такая надежда была в его голосе, что предать ее казалось крайней жестокостью. Катарина вздохнула. — Я хочу попробовать, — сказала она, старательно не глядя в лицо Натаниэлю. Его можно было понять, он просил ее молчать, а она… — Если уж я получилась такой, то может есть смысл мной воспользоваться? — Я не собираюсь хоронить еще одну! — вскинулся он. — Не вздумай, слышишь? Тебе не хватит сил. Что-то внутри отзывалось ласковым теплом и сладко ныло от осознания, что ему совсем не все равно, что с ней будет. Но нельзя было поддаваться. Катарина шагнула к нему, решительно поднимая взгляд. — Вчера утром мне тоже не хватило сил, — сказала она негромко, всматриваясь в светлые серые глаза, что снились ей иногда ночами. И так сложно было понять, что именно он думал в этот момент. — Но ты пришел мне на помощь, хотя я тебя обидела. Так разве если я попробую сделать то, что нужно вам, ты больше не станешь помогать? Натаниэль молчал, хмуря темные брови. — А ведь она верно говорит, — вдруг произнес Гвен. — Мы давали девочкам кристаллы для подпитки, но из них надо брать самому. Если за ней кто-то встанет на подхвате как источник… — Попробую — это одно. Ты вряд ли сможешь, — пробормотал Натаниэль, и Катарина осмелела достаточно, чтобы сделать еще пару торопливых широких шагов к нему, и без раздумий протянула руки, заключая его лицо в ладони. — Так держи меня, чтобы я смогла, — голос снова срывался, и внутри все переворачивалось от его прозрачного взгляда, но она не могла отступить сейчас. И Натаниэль сдался, перехватил ее ладонь, прикрывая глаза, и прижал к щеке на мгновение таким доверчивым жестом, что все внутри снова глупо затрепыхалось. — Гвен? Ты еще держишь полог? — спросил он наконец ровным тоном, отнимая ее руку, но не выпуская из своей. — Тень с вами, мы попытаемся. Катарина оглянулась, глядя на Гвена вопросительно. Тот кивнул с улыбкой. — Ты имеешь в виду ту штуку, чтобы никто не услышал? — спросила она, снова повернувшись к Натаниэлю. — Но почему я ее не видела? — Потому что ее и не должно быть видно у нормальных людей, — проворчал Натаниэль. Стоило самой догадаться, что заклинание неслышимости по идее должно быть и не видно, чтобы никто не догадался, что здесь выключили звук. Аэлла вот догадалась, то ли по отсутствующему звуку, то ли по цветным разводам купола у Натаниэля. Прежде чем он начал снова что-то говорить о собственных проблемах с магией, Катарина мягко сжала его ладонь. Вот теперь, с привычным теплом его тела рядом, становилось зябко в одной накидке Гвена поверх обычной одежды. — Мне кажется, вам не стоит долго находиться на улице в таком виде, — заметил Гвен, едва различимо делая уже знакомый ей пасс. — Внутрь, оба. — Куда? — поинтересовался Натаниэль, перехватывая ее озябшие пальцы так, чтобы полностью согреть своими, и неизвестно от чего сейчас было теплее, от этого или от самого факта его заботы. — В лабораторию, — решительно заявил Гвен. На этих словах сердце пропустило лишний удар, и вовсе не из-за близости Натаниэля, которой стоило бы радоваться сильнее. Действительно, зачем было тянуть. Правда, ужасно коробило от факта, что Лиата узнает все-таки то, что они с Натаниэлем хотели от нее скрыть. — Прямо сейчас? — уточнила Катарина, послушно следуя обратно в дом. Натаниэль все еще держал ее ладонь в своей, и от этого было спокойнее. — У нас есть несколько часов, пока Лиата не вернется туда, — отозвался Гвен. — На случай, если у Рины что-то не получится, она все еще остается с нами, и если Лиата будет знать о ее умении — ничем хорошим это не кончится. — Не очень-то вы ей доверяете, — пробормотала Катарина. — Хотя живете у нее и мастером называете. Натаниэль тихо фыркнул, одним этим звуком выражая свое к этому отношение. — Она нам не мастер. У нас есть кое-какие договоренности и обязательства между собой, вот и все. — Мой отец, светлого ему неба, был ее мастером, в этом и вся связь, — сообщил вдруг Гвен. — А по поводу этого дома… теоретически он скорее принадлежит Аль. Катарина обернулась на него, тут же выпустив из поля зрения порожек под ногами, и споткнулась бы, если бы Натаниэль не удержал ее, вздохнув обреченно. — Как так? И почему теоретически? — Ей — потому что наследство. А теоретически потому, что не передавалось официально, — пояснил Гвен и свернул к лестнице, ведущей к подвалам. Теперь пути назад не было. С каждым шагом, с каждой ступенькой на пути к лаборатории становилось все тревожнее. А что, думала Катарина, если у нее не получится? Что, если все их доверие окажется напрасным? — Если ты передумала, — негромко произнес Гвен, останавливаясь перед дверью, — мы уйдем отсюда и про причину спрашивать не будем. Это только твой выбор, котик. Катарина глубоко вздохнула, чуть сжала пальцы Натаниэля, который так и не выпустил ее руку, и покачала головой. — Я должна попытаться. Я… не смогу потом спать спокойно, если все оставлю просто так, если есть хотя бы маленькая вероятность, что получится. — С этим как-то связано то, что ты раскопала на восемнадцатый год? — вдруг спросил Натаниэль, и сердце на мгновение остановилось. Голос у него стал совсем серьезный, и это только подогрело ее тревогу. — Ты о чем? — Гвен перевел вопросительный взгляд на него. — У тебя какие-то подозрения? — Не то чтобы подозрения, но хотелось бы прояснить некоторые моменты, — Натаниэль разжал пальцы и повернулся к ней. — Пока не стало слишком поздно. — Почему именно сейчас? — произнесла Катарина едва слышно. — Почему ты не спросил меня раньше, если в чем-то подозреваешь? — Потому что ты узнала про восемнадцатый год, но почему-то не стала меня расспрашивать. Хотя твое любопытство это нечто настолько неубиваемое, что мне только гадать можно, что же такое заставило тебя молчать? — Мало ли что случилось в этот год, чего ты вдруг? Ты ее пугаешь, — с мягкой улыбкой сказал Гвен, но голос его почему-то дрогнул. И откуда он знал о холодной волне испуга, прошедшей вдоль позвоночника? — Не только год угадать, но и месяц? — пояснил Натаниэль, — и если это заткнуло ее любопытство, то поверь, не совпадение. Да, Аль рассказала ей, как ты вывез нас, но она-то толком не знает ничего. Он вроде бы и не обвинял ни в чем, но слышать, как по косточкам разбирается ее поведение, было не слишком радостно. И ведь Натаниэль был прав. Услышав от безымянного белого силуэта о том, что в злополучном восемнадцатом году кого-то убили, в глубине души она не слишком хотела знать какие-то подробности драмы, которые бы наверняка разбили ей сердце. Хватило и того, что существо в аквариуме надрывно звало ее «моя Рейн» — хотя та исчезла за гранью миров… в том же восемнадцатом году. И все, что о ней напоминало — листок с рисунком. Катарина вздрогнула. У Аэллы был рисунок на выдранном листе из блокнота. — Как ты узнал? — тихо спросила она, не глядя на Натаниэля. Какая-то догадка мелькала прямо у нее перед глазами, только протяни руку и схвати. Что же, что же связывало все это? — Твой почерк я уже знаю, — со вздохом произнес он и выудил двумя пальцами из кармана брюк неровно сложенную и уже помятую бумажку. — Вряд ли ты стала бы записывать дату просто так. Катарина судорожно похлопала по карманам штанов, вспоминая, куда дела записку. Но карманы были пусты, а записка была вот она, в пальцах Натаниэля. Видимо, в какой-то момент выпала где-то у него. — Сложить два и два не так сложно, как ты думаешь. Итак, что ты выяснила? — Нель, — почти ласково произнес Гвен, — разве теперь это важно? Нам… в любом случае придется в определенной степени посвятить ее в случившееся. Тем более, этого не выйдет избежать, если все получится. И она права, почему ты решил начать допрашивать ее прямо сейчас? — Не надо, — Катарина покачала головой. — Если его это волнует — я скажу. Хотя мне действительно не очень хотелось это обсуждать. Просто… одно дело говорить про всякие миски с кремом или кружева глупые, — на этих словах Гвен так понимающе улыбнулся, что она догадалась — ему тоже известно, о каком эпизоде речь. — Об этом еще можно как заговорить, а как заговоришь о том, что где-то кого-то убили? Улыбка тотчас же схлынула, и в полумраке подвального коридора лицо Гвена показалось бледнее бумаги. — Я не знаю деталей, но понимаю, что случилось что-то такое, что кто-то умер, кого-то увезли далеко от дома, а кто-то пропал без вести за гранью, — продолжила Катарина, надеясь, что не выкопает этим признанием себе могилу, но бедное сердце колотилось так, что вот-вот выдохнется и затихнет. — И понимаю, что это что-то пережили вы оба и пережила Аль. Рисунок был сделан тушью на листке. Листке с красивой рамочкой по краю, братья-близнецы которого оставались на своем месте в блокноте, лежавшем сейчас на письменном столе в башне. И может, тушь не передавала в полной мере цвета, но светлые прозрачные глаза девушки с рисунка встречались ей и позже. Пальцы дрожали, но Катарина подняла руку и указала на дверь лаборатории. — А еще, — заколачивая последний гвоздь в крышку своего гроба, произнесла она, — я слышала, как она зовет Рейн. Она думала, что я — это она. Она и сказала мне про восемнадцатый год, про свадьбу и… что не такой счастливый год оказался. Оба они долго молчали, глядя то на нее, то друг на друга. В итоге Натаниэль опустил взгляд в пол и тихо спросил: — Значит, ты все равно забралась туда, куда я просил не лезть? Но в его голосе не было ни раздражения, ни злости — лишь призрачная грусть, и только с ней Катарина поняла, чего он хотел теперь. — Такой вот выбор я сделала, — ответила она. — Я помню, ты говорил мне, что я пожалею, если влезу. Но… если так я могу стать хотя бы частью вашего мира, то оно того стоит. Что бы ни случилось дальше. «Хотя бы частью твоего мира» — хотелось бы сказать ей. Натаниэль остановился вовсе не потому, что только сейчас вспомнил о ее записке. Он хотел ее остановить. Снова оттолкнуть — и снова дать возможность выбрать. Дать понять, насколько отличается от сказки их болезненная реальность. Только вот вместе с болью они принесли ей такое тепло, которое было бы сложно отыскать. — И как же далеко ты готова зайти? — Сколько потребуется, — сказала Катарина в полной тишине. — Я не боюсь. Все, кто до этого был ей дорог, отказались от нее. Смерть уже топталась когда-то за ее плечом, терпеливо ожидая своего часа, и теперь было даже все равно, насколько ее чувства взаимны. Было совсем не жалко подарить себя, если это могло принести кому-то, кто смотрел на нее иначе, хоть немного счастья. А боль… физическую боль можно было вытерпеть, душевная была страшнее. — Слушай внимательно, — сказал Гвен, поворачиваясь к ним спиной, чтобы открыть дверь в лабораторию, — ты должна будешь молчать о том, что видела здесь. «Да кому я расскажу?» — хотелось ответить Катарине, но она лишь молча вздохнула и кивнула, хотя он ее и не видел. — Надеюсь, что ты понимаешь, что есть… вещи, о которых не стоит говорить на людях, — добавил Натаниэль, цепко хватая ее за запястье. Несмотря на ровный и даже до обидного суровый тон, у него подрагивали пальцы. — И то, что тебя подпустили к таким вещам — не привилегия, а ответственность. Стоило ли повторять о сохранности тайн. Как и той, что существует наркотик, способный лишить человека инстинкта самосохранения. — Думаешь, я могу вас предать? — выдохнула Катарина, послушно следуя за ним в лабораторию. — При том, что сейчас… — Нель, возьми себя в руки, — тихо, но уверенно произнес Гвен, замыкая дверь. — Вам обоим сейчас нужно сохранять спокойствие и не выходить из себя. А если ты начнешь говорить гадости, лучше не станет ни тебе, ни ей. — Лучше объясни ей, в чем дело, — пробормотал Натаниэль, делая глубокий вдох и выдох. Вот кто боялся сразу за двоих. Катарина медленно, но верно разомкнула свободной рукой его пальцы, стиснувшие ее запястье, и сжала его ладонь в своей. — Я расскажу тебе небольшую историю, котик. Жил однажды человек, — мягко, точно заводил сказку, начал Гвен. — У него была большая власть, многие люди его боялись, но многие и любили. Таким людям обычно суждено быть в одиночестве, но у этого человека были друзья, хорошие верные друзья. Он много работал для того, чтобы подняться на ту вершину, которую завоевал спустя годы, друзья его не оставили, а потом появилась и девушка, которая его очень полюбила. И пришло время, когда они сбежали на север, ушли за горы, к его лучшему другу и его семье. Их там приняли, как родных, а потом этот человек понял, что станет отцом. Катарина слушала, затаив дыхание. Было что-то невыносимо пронзительное и тоскливое в ровном ласковом голосе Гвена, и она ни в коем случае не хотела его обрывать. Натаниэль тоже молчал, опустив взгляд. Знакома ли ему была эта история? — Но семья девушки не приняла ее решения. Они принадлежали к очень… решительному культу Пресветлой, и многие ее действия по их мнению были преступлением против богини. Они отказались от нее, даже больше — ее родной отец отправился следом, чтобы найти ее и убить. Потому что она предала Пресветлую, и за это только смерть посчитали достойным наказанием. Он убил родную дочь, после чего всплыли подробности и других действий культа. Его как главу казнили, культ разбежался. С каждым новым словом, тихим и почти отчаянным, было все тяжелее. Катарина и до этого догадывалась, что не все здесь будет гладко, что своя боль и свои трагедии случаются в любом месте, но знать, что случилось именно с этими людьми, было еще больнее, даже пусть рассказ Гвена не был до конца понятен. — Все думали, что теперь-то станет тихо, — голос его вдруг дрогнул, — но потом, через годы, остатки культа снова объединились и начали действовать. И мстить. Они нашли человека, нашли его семью, нашли его союзников и лучшего друга. И осенью восемнадцатого года сначала отравили друга, а потом и его самого убили. Крайне жестоко. Это долго скрывалось, только потом представили как несчастный случай. Только такой был несчастный случай, что гроб пустой был. И мы сбежали — те, кто остался. Почему… вот почему в людях даже здесь было столько жестокости? Здесь была магия, были прекрасные волшебные края, чудеса и надежда на лучшую жизнь, но почему же кто-то так не ценил это все и все испортил своей ненавистью и кровопролитием? Катарина еще не понимала до конца, кто есть кто в этой истории, но сердцу уже было так горько и больно за всех тех, кто пережил это, что хотелось рвануться вперед и обнять Гвена, расплакаться снова на его плече и хоть как-то поделиться теплом. Но даже поступи она так, выпусти этот порыв утешить — он бы сорвался. Натаниэль был прав — ее знание было не только привилегией, но и тяжелой обязанностью, в том числе обязанностью сдержаться в нужный момент. Она осталась на месте. И Гвен выдержал. — Но до этого несчастного случая в этой семье произошло еще кое-что, — сказал он уже совершенно спокойно. — Никто не знал. Девочка по имени Рейн была очень влюблена, только вот замуж ей было еще рано. Ей в тот год только тринадцать исполнилось. Правда они очень не хотели ждать, и вдруг что случится, а еще дважды вдвоем пытались сбежать из дома, потому решили устроить им отсроченный брачный контракт, который бы потом, в шестнадцать положенные полноценно сработал, а отметить это как настоящую свадьбу. Никто не знал, она проболталась об этом накануне только младшему брату. Только вот от магнотариуса никто не вернулся, и ее больше никто не видел, единственное, что удалось найти — это замершее тело и след портала за грань. — Тело — это она? — спросила Катарина после мрачной паузы, кивнув в сторону потайного помещения с аквариумом. И все же ее догадка о Рейн была верной. Только вот что-то в рассказе Гвена все равно было не так, и она не могла понять, что именно. — О… она каким-то образом замкнула на себе Потоки, — запнувшись, сказал Гвен. — При этом время не остановилось, рана, которую она получила, зажила в первую же неделю и тело сейчас находится в полном порядке, хотя и нуждается в поддержке. Но физически… она не может проснуться. Или не хочет, я не знаю. Я бы не поверил, что ты смогла как-то с ней поговорить через закрытое сознание, но… ты знаешь от нее то, что не знает никто другой. — Она зовет Рейн, — медленно произнесла Катарина. — Рейн тоже была ведьмой, так? Но когда в последний раз я пришла с ней поговорить, она приняла меня за нее. Только в последний раз. И если вы как-то различаете, где чьи Потоки, то все объяснимо. Оставалось совсем немного, оставалось вытянуть из общего клубка всего пару ниточек, чтобы остальные, распутавшись, наконец разложились в нужную картину. — Чем же? — Натаниэль поднял на нее хмурый взгляд, от которого другому человеку захотелось бы отступиться. Но она-то знала. — Когда я пришла к ней в последний раз, у меня не оставалось в Потоках практически ничего своего. Я почти опустела тогда, но ты был донором, и в моих каналах была по сути не я, а ты. — А до этого? — поинтересовался Гвен, шагнув к ней. Как будто и не было мгновение назад щемящей сердце тоски в глазах, он смотрел на нее решительно и с той самой непредаваемой надеждой, и от этого взгляда и сама Катарина почувствовала себя почти уверенно. — Я говорила с ней, когда засыпала рядом, — ответила она, обернувшись к нему. — Но тогда все было совсем по-другому, тогда я не видела ничего, просто слышала голос, а в последний раз почти увидела. Она вышла на контакт не потому, что это я такая молодец, а потому, что она почувствовала контакт со знакомой энергией, она же у родных братьев и сестер одинаковая должна быть, правильно? Но я-то девушка, у меня там еще что-то отличается, потому и совпало так, что я — это якобы Рейн, потому она и отозвалась! Все стало в один момент так просто и логично, что становилось даже страшно, а нет ли в этом таком простом выводе какой-то ошибки. Ведь если сложная задача решается в две строчки, не значит ли это, что ты решаешь ее не так? — Пожалуй, дотянуться тебе так будет действительно проще, — пробормотал Гвен, теребя кончик светлой косы, перекинутой через плечо, — да уж, почему раньше нам не пришло в голову звать… вот так? Точнее, никто и не звал, и не мог позвать, девочки хватали вслепую. Катарина уставилась на него. — Так ритуал… это ритуал, чтобы она проснулась? Ей уже представлялись кровавые пентаграммы и свечи, катрены нараспев в темноте и прохладный ветер. Но зайти в лабораторию и разбудить спящего человека?.. — А что, ты ждала чего-то другого? — Гвен слабо улыбнулся сквозь набежавшую грусть. — Да, все, что нам нужно — вернуть человека к жизни. И твой ход мыслей действительно интересен, но если так… то тем более ты не справишься без поддержки. — И с чего вы взяли, что без поддержки? — со вздохом произнес Натаниэль. — Куда я денусь. Его теплые пальцы чуть сжали ее ладонь, но Катарина и без этого понимала, что в его словах нет такого уж недовольства, как могло бы показаться. Это в первые дни она могла бы повестись, думать в первую очередь о том, какая же обуза ее присутствие. Но не теперь. — Идем уже, — неохотно отпуская теплую ладонь, произнесла Катарина. Она могла бы и не решиться вот так, и нужно было подтолкнуть себя, точно сделать глубокий вдох и нырнуть в холодную воду одним стремительным движением. — Ты же понимаешь, что ты не о… — начал было Натаниэль, догоняя ее. Катарина перебила его, даже не глядя. — Не обязана. Но я хочу это сделать. Мне важно это сделать. Столько, сколько я смогу. — Мы не можем знать, как на тебе это отразится, — напомнил он. Катарина остановилась перед тем, как шагнуть в кладовку с аквариумом. — Мне достаточно того, что ты меня поддержишь. Даже я поняла — на тебе не отразилось то, что ты вытащил меня тогда. Тебе ничего не стоило меня заполнить. И… я даже не буду спрашивать, что такого особенного в тебе и Аль. Просто если ты действительно будешь… ну как это говорится, на подхвате? — она перевела на него взгляд и заставила себя не опускать голову, — то я ничего не боюсь. Натаниэль посмотрел на нее, молча, пристально, и прикрыв глаза на мгновение, покачал головой, словно говоря «Ты невозможна». Им ничего не стоило заставить ее. Сделать все так, как нужно было для ритуала. Но этого не произошло, и Катарина шла добровольно. Перешагнуть порог уже знакомой комнаты на этот раз было куда проще. Не было мысли о том, что делать, если ее вдруг обнаружат. Уже обнаружили так-то. Внутри этого полумрака ничего не изменилось — прежний контейнер, полный мутной жидкости, смутно угадывающийся силуэт человеческого тела и тянущаяся к нему трубка из странной конструкции. — Нам нужно по сути повторить то, что привело к отклику, — негромко напомнил Натаниэль из-за плеча. — Здесь должны были оставаться пустые кристаллы. — Чтобы создать у меня нехватку сил? — уточнила Катарина, хотя это вовсе и не нужно было. Повторить так повторить. Хотелось пискнуть что-то вроде «а если у меня не получится?», но удалось заставить себя не нести совсем уж чушь. — Полностью не получится, и мы на это не пойдем, — сказал Натаниэль, подпустив в голос строгих ноток, — но если все действительно так и было, если у тебя получилось отозваться из-за меня… — …то мы это сделаем, — заключила Катарина. Сейчас от нее зависело, как закончится их очередная попытка, и меньше всего стоило цепляться за рукава и искать спасения. Почувствуй хоть кто-то из них, что она готова сбежать — и все сорвется. Потому что — вот странно — они не хотели ей рисковать без ее полного на то желания. Холодный прозрачный кристалл лег в ладони неприятной тяжестью. В голову сразу полезли ненужные мысли, вспомнилось, как фыркнула Лиата, узнав, что работать с кристаллами Катарина не умела. Так и не научилась с того дня, где бы взять практику, когда сами донорские способности стоило скрывать? Но теперь нужно было на голом энтузиазме суметь с первого же раза. — Все в порядке? — спросил Гвен, приближаясь к ней с каким-то небольшим свертком в руках. — Ты так смотришь на этот кристалл… — Я просто первый раз берусь именно за кристалл, — неохотно пояснила Катарина, снимая наконец его накидку и откладывая в сторону. — До этого только… были живые объекты. — Нужно сосредоточиться на кристалле, — мягко пояснил он, плотно обхватывая ее ладони своими, и твердые грани кристалла еще ощутимее впились в ладони, но больно не было. — В этом ничего сложного. Не отвлекайся на посторонние мысли. — А ты что, знаешь этот процесс? — все же не удержалась Катарина и только потом сообразила — Гвен и до этого пытался сработать как донор, о чем сам и сказал. Но как же… — Знаю, — он не стал ей напоминать, лишь подтвердил мысль. — Направленной передаче учиться долго, если нет нужного инстинкта. В мое обучение это тоже входило. Зато она могла сама, без обучения, без лишнего физического контакта и прочих глупостей. Могла нечто недоступное даже такому, как Гвен. И эта теплая, немного гордая мысль, ударилась импульсом в кончики пальцев, растворяясь в холодном стекле кристалла. Теперь она чувствовала тонкие нити энергии, текущие сквозь тело к пустому кристаллу, который принимал все, что она собиралась отдавать, и эти моменты длились бесконечно долго, прежде чем Катарина заметила, что ладони Гвена пропали, а холодный кристалл потеплел и замерцал всей поверхностью густо-бордовым цветом. — Нужен еще, — произнесла она уверенно, когда поняла, что больше в кристалл не поместится, и отложила его. — Одного будет мало. — Как только почувствуешь себя нехорошо, останавливайся, — напомнил Натаниэль, практически вырвал у Гвена пустой кристалл и передал ей. И что это вдруг было? Второй кристалл наполнился немного быстрее, чем первый: направлять энергию было проще, когда понимаешь, как это делается, на практике. На середине третьего Катарина ощутила подступающую к горлу знакомую тошноту и торопливо убрала кристалл. Теоретически, она смогла бы наполнить и третий, но выдержало бы это ее тело? — Я знаю, что мало, — пробормотала она, без новой подсказки шагая к Натаниэлю и протягивая к нему руки, — но так даже лучше, да? Быстрее выкачать получилось. Что тот закатывает глаза, она могла догадаться, даже не заглядывая в лицо. Было так удобно уложить подбородок на его плечо и прикрыть глаза — совсем ненадолго, просто чтобы восстановиться. Теплые, ласковые чужие Потоки просачивались в ее тело, напитывали опустевающие каналы и теперь вовсе не казалось, что ими можно захлебнуться. На секунду даже показалось обидным, что все это тепло лишь для ритуала. Но что, если она заслуживала большего? — Когда почувствуешь себя нехорошо, останавливайся, — голос Натаниэля слышался где-то у виска, и она не знала, какое выражение было в этот момент на его лице. — Что бы ты там себе ни могла придумать, у меня нет никакого желания, чтобы ты тоже ушла. — Только если сам прогонишь, — отозвалась Катарина и наконец отступила, старательно пряча глаза. Теперь предстояло самое сложное — повторить фокус с проникновением в сон на глазах у других людей. И как тут было сосредоточиться, Катарина представляла смутно, тем более когда частое сердцебиение подступало к горлу — и вовсе не от тревоги за предстоящее. Как же невовремя это было! Холодное стекло под пальцами казалось уже совсем знакомым. И не первый же раз звала, не первый раз слышала голос, полный боли, но сейчас все было совсем иначе. — Я попробую дозваться, — сказала она, неуверенно повернув голову к Гвену. — Сделаю все, что смогу. — Будь осторожна, — напутствовал он, приближаясь к ней в пару шагов. — Возвращайся, когда будет совсем тяжело. Мы найдем другой способ. — Это ты говоришь только чтобы я не дергалась? Гвен покачал головой. — Кто-то может и сдался, но я буду и дальше искать, что может помочь. И вряд ли остановлюсь. — Но почему? — не выдержала Катарина, посмотрела на него просяще. Хоть и делали больно эти тайны, но так сложно было понять, что к чему. И Гвен вздохнул, снова качнул головой и склонился к ней со спины так, что светлые пряди пощекотали шею. А после вкрадчивым шепотом произнес на ухо всего два слова, казавшиеся полным бредом, и Катарина даже подумала, что ослышалась. Но что-то такое надломленно-тоскливое звучало в его голосе — точь-в-точь как тогда во дворе, что ей пришлось мысленно сказать самой себе — а кто знает, чему еще стоит удивляться в этом новом чудном мире. — Ты это серьезно? — спросила она тихо. Гвен кивнул. — Только так, наверное, я смогу тебе ответить. Не знаю, устроит ли тебя это. Не то чтобы теперь все выглядело иначе, но было немного проще решиться. И Катарина, набрав воздуха в грудь и не оставляя больше себе шанса отступить, закрыла глаза и мысленно бросилась в темноту. На этот раз это было точно спрыгнуть в темный пустой колодец, точно в кроличью нору. — Ты не Рейн, — произнес голос мгновение спустя, когда мысленное падение остановилось. — Хотя и пахнешь точно как она. Худощавый светлый силуэт мелькнул перед ней, точно выскользнул из темной материи из-под ног. Все меньше было в нем от раненого зверя — и все больше от человека, то ли благодаря словам Гвена, то ли из-за того, что вскрылись другие обстоятельства. Спокойный, почти бесцветный голос своими интонациями напоминал кого-то, но Катарина не могла до конца понять. — Но ты все равно говоришь со мной, — возразила она. — Они сказали, что ты не хочешь просыпаться. — Где Рейн? — снова упрямо спросил силуэт. — Почему ты как она? — Там тебя очень ждут, — попыталась снова Катарина. Возможно, если дозваться не получалось, потому что звали чужие, и Рейн была единственной ниточкой, то шанс был в том, чтобы пробудить хоть какой-то интерес. А это значило, что на прямой вопрос нельзя было отвечать. — И что? — желтые глаза мелькнули в сгустке света, сощурились скептично. — А если не соглашусь, ты заставишь меня? Почему, почему же кто-то так хотел выжить, чтобы дать хоть какой-то смысл своему существованию, а кто-то отчаянно сопротивлялся? Сказать, что Рейн жива, и что все не так страшно, Катарина не могла — каким же обманом это бы было, окажись вдруг, что мир за гранью на самом деле убил ее. И в самом деле, если человек не хочет жить, какое же у нее было право заставлять? Но Катарина слышала раньше этот надрывный вой, слышала что-то такое потаенное и сокровенное, что не смогла обмануться этим безжизненным равнодушием. — Пойдем обратно, — попросила она, протягивая руку к силуэту. — Пожалуйста. Силуэт отступил, и Катарина заметила, что ноги по щиколотку вновь увязали в темноте сознания и точно таяли. Нет, она не могла упустить! — Ты так и не сказала, почему ты пахнешь Рейн. Если это какая-то уловка — прочь отсюда. Темнота вокруг сгустилась и сдавила со всех сторон, точно множество шариков с водой. — Я уйду только с тобой! — крикнула Катарина, делая еще шаг к стремительно погружающемуся в темную пустоту силуэту, хотя даже шевелиться было невероятно трудно. — Стой! Погрузившийся в темноту силуэт обернулся — и она вдруг увидела перед собой лицо. Равнодушно и холодно нечеловеческими желтыми глазами на нее смотрел Гвен, и она замерла на мгновение, забыв о сказанном ей перед прыжком в сознание. Как же его красивому лицу не шло это выражение презрения. — Ты же хочешь узнать, что случилось с Рейн? — выпалила Катарина, сквозь густеющий мрак кидаясь к растворяющемуся очертанию силуэта. — Вдруг только ты можешь сейчас ее спасти? Пожалуйста… без тебя все так плохо. Силуэт замер, и с трудом пробиваясь через темноту, Катарина протянула ладони, хватая сгустки тусклого света, формирующие руки. Длинные жесткие пальцы, которые она вдруг почувствовала в своей хватке, дернулись, но она не могла теперь отпустить, сжала широкие ладони крепко-крепко и попыталась сделать хоть шаг назад. Темнота не пускала ее. — Ты представляешь, что такое больше не увидеть тех, кого любишь? — негромко произнес хриплый низкий голос. — Какой смысл существовать, когда в твоей жизни больше нет любви? Это не силуэт таял, растворяясь в темноте, вдруг осознала Катарина, это ей все тяжелее было оставаться в чужом спящем сознании. Времени было все меньше, но ее еще не вытолкнули, ее еще могли послушаться. «Возвращайся!» — другой голос ввинтился в мысли острой иглой, и что-то дернуло ее вверх, но усилием Катарина отмахнулась от тянущей силы. Не теперь, когда осталось совсем чуть-чуть. — Тебя любят и ждут, — с трудом выдохнула Катарина, изо всех сил удерживая жесткие ладони в своих. — А любить самому гораздо проще, чем добиться этого от кого-то. Пойдем? Можно было сколько угодно думать о взаимности и плакать от несправедливости любого из миров, но в этом было еще меньше смысла теперь. Но может, что-то все же просочилось в ее голосе, и искаженное суровым выражением красивое лицо дрогнуло, как будто по воде прошли круги, и в тот же момент совсем истаяло. Темнота вокруг вдруг ослабла, и хоть ничего не было видно больше, ощущение прохладной жесткой ладони все еще было с ней. Крепко сжав длинные пальцы, Катарина из последних сил рванулась наверх — прочь из темного колодца. Свет ударил в глаза с такой силой, что она не смогла удержаться на ногах и сползла на пол, все еще хватаясь за холодное стекло. Била крупная дрожь, пальцы свело от холода, и почти невозможным было полноценно понимать, что происходило. Кто-то кричал — Катарина не понимала, кто и почему. Хотелось одного — сжаться в клубочек, сохраняя хоть крупицу оставшегося тепла. А когда окатило холодной волной, она и вовсе едва не вскрикнула, но саднившее горло не позволяло выдать ни звука. Только минуту спустя она поняла, что волна была настоящей. Сложно не почувствовать, когда тебя обливают холодной водой, даже если это сделано не нарочно. Когда Катарина наконец смогла различать, что происходит, она увидела, что в крохотной комнатке позади лаборатории кроме нее не двое, а трое. Гвен торопливо дрожащими руками кутал худощавое тело в собственную накидку, которой все равно не хватало, а следом и Натаниэль сдернул рубашку. «Получилось» — устало подумала Катарина, глядя, как исчезают под тканью неприкрытые участки угловатого и несуразного — но женского тела. А потом она услышала приглушенный звук, похожий на сдавленное рыдание. Прижимая к себе истощенное тело спасенной женщины, сильный и надежный Гвен плакал. Его широкие плечи мерно вздрагивали, и он не мог разомкнуть объятий. Незнакомка шептала ему что-то, стараясь удержаться на ногах. Катарина не разобрала ничего, кроме «…ну что же ты, каран, ну хватит…», и даже в этом тихом было что-то сокровенное. «Я ведь даже не целый» — сказал Гвен ей еще тогда на улице. И то, что добавил потом, прямо перед ее погружением в сознание. Все сказанное раньше могло дать понять, насколько важно было совершенное ей сейчас, но только теперь Катарина чувствовала это на самом деле. Пусть картинка всего происходящего полностью не складывалась, но и это уже было не так важно. Все получилось. Сквозь слабость во всем теле и дрожь Катарина кое-как поднялась на ноги, и ее тут же подхватили, не давая упасть снова. — Мы же договаривались остановиться! — прошипел Натаниэль — а его она бы узнала и вслепую. — Что если… Горло все еще не слушалось. Катарина молча помотала головой и уткнулась лбом в подставленное теплое плечо. — Ну наконец-то, — прохрипел кто-то из-за спины. — Мне уж подумалось, вы этого котенка бросить тут решили. Катарина неохотно подняла взгляд. Даже в наброшенной кое-как одежде с чужого плеча, худая до невозможности и все еще мокрая, женщина перед ней умудрялась выглядеть гордо и независимо. Она опиралась на Гвена, ноги ее дрожали от слабости, но лицо — с едва знакомыми, но искаженными чертами — было совершенно невозмутимым. Желтые глаза ее выглядели совершенно дико, но Катарина больше не боялась. Она кое-как улыбнулась незнакомке и снова прислонилась к теплому плечу. Теперь-то можно было покапризничать? — Тебе совсем плохо? — негромко спросил Натаниэль, перехватывая ее за пояс и удерживая от падения. — Если нужно… — Устала просто, — с трудом просипела Катарина. Пока что голос не собирался возвращаться нормально. — Очень устала. Но я посплю и все пройдет. — Ты сам справишься дальше? — Натаниэль повернул голову к Гвену. — Ей нужно отдохнуть. Тот что-то ответил неразборчиво, но вслушаться Катарина уже не могла, так как в следующий же момент ее бесцеремонно подхватили на руки. Она сипло ойкнула, вцепившись в Натаниэля, доверчиво прижалась к обнаженному плечу, ощущая щекой неровную полосу, пересекающую ключицу, и прикрыла глаза. Теперь все должно было измениться к лучшему.