Изумруд. Пересекая грань

Все вокруг смешалось в водовороте из грязно-белого и бордового, расплылось и отчаянно жгло глаза. Боль в груди жгла раскаленным металлом и чувствовалась почти физически, хотелось закричать, срывая голос, но с губ не слетало ни звука. Тело замерло, точно связанное по рукам и ногам, а бордовые пятна перед глазами заплясали все отчаяннее, вызывая тошноту. Огромные величественные крылья, белоснежные и прекрасные… переломанные, залитые кровью и неестественно вывернутые в суставах — где-то даже было видно торчащую наружу кость — закрывали перед собой все вокруг, и становилось все тяжелее дышать. А затем кто-то закричал — и Катарина наконец проснулась. От кошмара, вставшего перед глазами, колотило ознобом. Она потянула на себя одеяло, закутываясь плотнее, и потерла влажные веки. Больно внутри было так, что и самой хотелось плакать. В первый раз, когда во сне замелькали кровавые картины, Катарина долго смотрела в одну точку, пытаясь понять, что вообще происходит, почему ей становится так тоскливо и откуда взялся этот кошмар. От того, что она не понимала ничего, легче не было. К несчастью, этот сон с крыльями был лишь очередным. После первого кошмара, набежавшего в ночь после того, как они разбудили в лаборатории Эйрен — такое имя они придумали, складывая более приличную официальную версию прошлого  — больше не осталось сомнений, что ночевать одной не лучшая мысль. Натаниэль предложил оставаться с ним — и ему теперь было терпеть ее постоянные пробуждения. Несмотря на то что в лаборатории все прошло хорошо, и даже ожидавшейся бури от вернувшейся вскоре после ритуала Лиаты не последовало, он все чаще ходил хмурый, а вечерами не вылезал из-за рабочего стола, однако вместо того, чтобы расчерчивать и расписывать что-то известное только ему, он лишь подолгу смотрел на книжный разворот. К тому, чтобы ложиться под утро, Натаниэль, к счастью, не возвращался, но засиживался так, просто глядя на страницы, допоздна. Не разбудил его очередной кошмар и в этот раз.  — Он опять? — спросила вполголоса Катарина, слыша свой хриплый голос точно со стороны.  — Опять, — хмуро подтвердил Натаниэль, откладывая книгу и поднимаясь. — И ты опять. Еще в первую ночь они оба слышали приглушенные крики неподалеку на жилом этаже, а наутро встретили Гвена с залегшими под глазами глубокими усталыми тенями. Это повторялось снова и снова, и догадаться, кто еще с криком просыпается от кошмара, было несложно. Сложнее было понять, почему чужие кошмары преследуют и Катарину. Но она не могла ничего сказать Гвену, потому что чувствовала за собой некую вину, и лишь неловко отводила взгляд. Никто не хотел, чтобы Катарина лезла в самое мрачное и больное, даже прозвучавшее в иносказании, и никому больше не надо было, чтобы эти истории звучали, ворошили прошлое и лишали сна. В конце концов, убеждала она сама себя, если за чужими историями столько боли и крови, то кому от этого станет лучше? Ее любопытство можно было унять, а чужие кошмары?  — Я не специально, — она покачала головой. — И мне вообще-то даже стыдно, что я смотрю то, что для меня не предназначено. Бывало, что Катарина подолгу не могла уснуть, снова и снова прокручивая в голове все произошедшее в лаборатории, и ей казалось, что произошло нечто настолько непоправимое, что страшно и придумать. А в совершении этого непоправимого была огромная доля ее участия.  — Верится с трудом, — беззлобно фыркнул Натаниэль, садясь на постель рядом с ней, и Катарина, пользуясь ситуацией, прислонилась виском к его плечу. Всплывшее в кошмаре зрелище снова замерцало перед глазами красно-белыми пятнами и стиснуло горло.  — Совсем плохо?  — Тошнит, — нехотя призналась Катарина, — там… нет, лучше не буду описывать. Страшное.  — Открыть окно? — предложил он и уже почти поднялся, но она вцепилась в его рукав.  — Лучше посиди так, — помотав головой, пробормотала Катарина и торопливо добавила, — если можно. «Мне лучше, когда ты рядом» — хотелось сказать ей, но не получилось. Чем-то неестественным отдавали эти слова, точно принадлежали какому-то дурацкому роману и были переписаны под копирку.  — Я поговорю с ним, — мрачно произнес Натаниэль после паузы. — Я все понимаю, но… тебя мучить незачем.  — Не надо, — Катарина сомкнула ладони на его локте, взяв под руку. — Ты что, хочешь, чтобы он кроме своих кошмаров еще и думал о том, что мне от них плохо? Тепло чужого тела возвращало ощущение реальности, и в тихой темноте кровавые пятна на белых перьях отступали из мыслей. Это было не здесь и не с ней.  — Попробуешь еще поспать?  — Только если ты тоже бросишь уже книжки, — не удержалась Катарина и сцепила пальцы на его локте понадежнее. Хотя захоти он вырваться по-настоящему — силы в ее руках точно не хватило бы. Никаких однозначных выводов Катарина сделать не могла. Он терпел все ее прикосновения, все порывы, с феноменальным спокойствием, и сам не рвался дотронуться. Роль какого объекта Натаниэль примерял таким образом на себя — оставалось только догадываться. Вот и теперь он лишь подставлял плечо, но ни движением, ни жестом более. У кого-то нет и того, думала Катарина и соглашалась с самой собой, что ей еще везет.  — Тоже считаешь, что ничего не получится? — мрачно заметил он, покосившись на стопку книг, между которыми то там, то тут торчали листочки с заметками.  — Почему «тоже»? — Катарина наконец расцепила пальцы и даже чуть отстранилась, заглядывая в его лицо. — Кто это тебе сказал?  — Я, — Натаниэль пожал плечами. Он ссутулился устало, но даже так в нем чувствовалось напряжение, как будто он был натянутой струной, готовой с жалобным звуком лопнуть от неверного прикосновения. — Знаю, что уже ничего не изменить, но все равно… и это очень сильно бесит. Это было странное чувство теперь — прокрадываться точно под кожу. Одновременно и сладкое, каким могло бы быть доверие на вкус, и горькое, как сожаление.  — Знаешь, я больше не стану тебя расспрашивать, — выдала наконец Катарина. — Я подумала… если это так плохо, то я обойдусь. Но если ты захочешь что-то рассказать, то тогда да, конечно, я не буду отказываться. Вдруг… я не знаю, накипело что-то?  — А ты хитрее, чем хочешь казаться, — фыркнул внезапно Натаниэль. — Чудесная иллюзия выбора. Прозвучало это все же с такой тихой обреченностью, что даже мысль о том, чтобы обидеться, не могла прийти. Нет, с какой-то точки зрения, было здорово, что он не сопротивлялся ее порывам. Но с другой…  — Нет, я вполне серьезно, — Катарина приподнялась и отползла чуть назад, из-за чего ему пришлось обернуться, — больше никаких выпытываний. Даже мое любопытство поддается дрессировке, знаешь ли. Последнее должно было прозвучать, как шутка, но Натаниэль отчего-то так хмуро посмотрел на нее, что голос сам собой затих. Да что же так его беспокоило? Но даже хмурый взгляд не остановил ее от того, что она собиралась сделать. Подобравшись со спины, Катарина протянула руки и прижалась, устроив подбородок на плече. Она не рискнула бы обнять его лицом к лицу, снова встретиться взглядами так близко. Но вот так, почти отстраненно, точно неизвестно, кто же это так посмел распустить руки, казалось вполне дозволенным.  — Я не знаю, как тебя благодарить, а ты продолжаешь считать, что у меня какие-то свои хитрые планы, — со вздохом сказала Катарина вполголоса, не отнимая рук. Натаниэль вздохнул следом, но вырываться не стал — напротив, чуть откинул голову, касаясь затылком ее плеча.  — Может, меня вообще благодарить не надо, — пробормотал он. — Ты еще успеешь во мне разочароваться. Катарина боялась пошевелиться и спугнуть.  — Ну это мое дело, разочаровываться в тебе или нет, — заявила она, стараясь звучать бодро. — Откуда ты знаешь? Если скажешь, почему мне надо разочароваться, тогда я подумаю. А пока что — нет уж.  — Потом сама пожалеешь. Испугаешься и сбежишь, — негромко пообещал Натаниэль и подался назад, точно она была большим креслом. Снова сдался, почти что без боя, подумала Катарина, чувствуя, как расслабляются под ее руками напряженные мышцы, и тоже поддалась, опускаясь в подушки. Для этого ей пришлось все же разомкнуть объятия, и пользуясь свободой, Натаниэль развернулся на бок, но отстраняться не спешил, и его макушка все еще оставалась у ее плеча. Смотреть вот так почти что сверху вниз было непривычно. Ворот его рубашки, расстегнутой на пару верхних пуговиц, чуть отошел, обнажая небольшой участок светлой кожи, оборванный по краю темно-розовой полосой, и Катарина не удержалась, протянула руку и коснулась. Этот шрам она увидела еще в тот день, когда Натаниэль на руках вытаскивал ее обессиленную из лаборатории, и до сих пор видела его как наяву — огромную темную полосу через ключицу, перегибающуюся за спину. Спрашивать, как так получилось, в тот раз Катарина не стала, но он, видимо, решил — раз уж она видела, то прятать нет смысла.  — И не противно тебе? — пробормотал Натаниэль, даже не думая отстраняться, лишь подтянул к животу подушку, укладываясь поудобнее. — Ты же такое терпеть не можешь. Она почувствовала, как щеки заливает краска. Нет, с чего она решила, что он забыл ее истерику из-за рассеченной брови?  — Я работаю над этим, — буркнула Катарина. — И на тебе… это другое дело.  — Может быть, — почти миролюбиво согласился он и дернул плечом. — Я уродством это не считаю, привык. Мне он не потому не нравится. Так и тебе можно не прятаться. А ведь Гвен говорил ей что-то похожее, вспомнилось вдруг, пытался убедить, что даже со своим шрамом она остается красивой. Показывал свое обожженное магией запястье, покрытое сплошным рубцом — левое, только теперь сообразила Катарина, и колдовать левой рукой Гвен не мог наверняка из-за ожога. Ее передернуло от мысли, каково это — однажды проснуться с мыслью, что лишился чего-то важного. Натаниэль понял ее дрожь иначе.  — Вернись под одеяло, — пробормотал он, собираясь подняться, — не хватало тебе еще мерзнуть из-за меня, и…  — Даже не думай, — Катарина торопливо вцепилась в его плечи, стараясь удержать, — сам же сказал, что пора спать. А одеяло я сейчас… только дотянусь… И вот как ему надо было дать понять, что уйти сейчас хоть за одеялом, хоть за чем другим — это напрочь разрушить такой драгоценный момент? А этого Катарина ой как не хотела. Впрочем, он терпеливо ждал, пока она все-таки найдет свое одеяло, и даже не возражал, когда частью одеяла она укрыла и его. Такой забавной была теперь эта нарочитая покорность, что ей страшно хотелось снова его расцеловать, но помня неудачную первую попытку, Катарина держала себя в руках. Но не было ничего страшного в том, чтобы улечься поближе, так, что к ногам прижималась подушка между ними, и прислониться щекой к его макушке. Одно дело было притискиваться неосознанно во сне, чтобы согреться, и совсем другое — эти неполноценные объятия, по-своему трогательные и доверчивые. Отпускать не хотелось совсем. Катарина вслепую снова осторожно огладила шрам и вытянула руки. Жесткие темные пряди точно сами просились в ладони, и она не стала сопротивляться порыву, провела пальцами, запутываясь, и тихонько вздохнула, закрывая глаза. Что-то бесконечно умиротворяющее было в этом всем, а покоя было так мало.  — Иногда я думаю, — едва слышно пробормотал Натаниэль, — а кто кого спасает? Среди всего, что творилось вокруг, даже этот вопрос, вряд ли подразумевающий ответ, был почти сокровищем, и от него стало тепло-тепло не только телу. И точно повинуясь этому теплу, кошмары отступили до рассвета. Оттого тяжелее наутро было вылезать не только из-под одеяла, но и из-под руки, пристроенной — скорее всего, во сне, как и она не могла до конца контролировать свои конечности — на ее талии. К тому же хоть как-то побеспокоить Натаниэля означало его разбудить, и пусть он потом сквозь невнятное ворчание снова засыпал… обычно. Теперь он даже никак не отреагировал на ее попытку выбраться, лишь только перехватил подушку поудобнее. Что же так его вымотало, только и оставалось угадывать. Катарина осторожно провела ладонью по темной макушке, но и это не вызвало никакой реакции. Нет, она не должна была взваливать на него еще и беспокойство о ее кошмарах — впрочем, ее ли? Хотя бы с этим она могла бы справиться и сама. Эта ночь выдалась особенно мрачной и темной из-за надвигавшегося новолуния, а дальше все должно было стать лучше, уговаривала себя Катарина, вспоминая о лунных циклах. Но уговоры не слишком помогали. Хмурый взгляд изжелта-зеленых глаз Эйрен, темнеющих с каждым днем, пробирал до косточек и, чтобы приблизиться, уже нужна была смелость. Как было легче говорить с образом в сознании, думалось Катарине. Эти мысли ненадолго, но отвлекли от холодного ветра, сквозившего между деревьями, и вернулась в дом она уже основательно продрогшей. Лучше всего было бы вернуться под одеяло, прижаться к теплым рукам и забыть, что вокруг этого безопасного островка существует что-то еще. Но нельзя было вечно прятаться и ждать чего-то. Катарина вздохнула и перехватила чашку с горячим чаем обеими ладонями. В такое раннее время, кроме нее, практически никто не бывал здесь, и ей доставались такие тихие моменты наедине с собой. Как назло, именно тогда в голову лезли самые грустные мысли.  — Что, тебе тоже плохо спится? — раздался преувеличенно бодрый голос и Катарина едва не выронила чашку от неожиданности. Не то чтобы Аэлла никогда не появлялась здесь в такой час, но все же тоскливые мысли слишком отвлекали от реальности, чтобы вовремя заметить кого-то поблизости.  — Тоже? — спросила она, подняв взгляд. У Аэллы снова были красные глаза, и причину этого Катарина вполне могла угадать, отчего на душе было не легче. К тому же в первый же вечер после самоубийственного прыжка в сознание Гвен мягко, но настойчиво указал — Аль совсем не стоит знать правду, незачем впутывать ее, а для объяснения хватит безопасной легенды. Но вот эта безопасная легенда, казалось, теперь привела к чему-то еще грустному.  — Брось, ты же больше меня рядом с Гвеном крутишься, — Аэлла пожала плечами. В ее голосе не было враждебности, лишь тихая печаль. — Или ты не видишь? «Больше, чем нужно, а еще и слышу» — могла бы ответить Катарина, но промолчала, кивнув в согласие.  — Они тебя обижают? — спросила Аэлла, сделав к ней несколько шагов. — Что вообще происходит такое в этом доме? На тебе в последнее время лица нет.  — Нет, никто меня не обижает, — Катарина покачала головой. — Может, просто из-за погоды. Оправдание было так себе, неудивительно, что Аэлла посмотрела на нее хмуро, с недоверием, но потом только вздохнула.  — Ладно, как знаешь, — пробормотала она и отвернулась, пробуя пальцами воздух над чайником: горячий ли? — Может, я маленькая была и могу не помнить, чтобы к крестному ходил учиться кто-то, кроме тети Ли, но… я чувствую, что вы мне где-то врете. И не понимаю зачем. Им не пришло в голову ничего лучше, чем представить Эйрен еще одной воспитанницей отца Гвена — теперь Катарина знала, что именно тот дал Аэлле имя, а здесь это значило очень многое и ставило человека едва ли не наравне с родителями. Врать ей было гадко, но обрывки чужих снов убеждали, что нельзя дать ей вспомнить то, как все было на самом деле, и заставить мучиться еще сильнее. И Катарина верила по меньшей мере в их желание уберечь.  — Я иногда думаю, — призналась она вполголоса, и это не было ложью во спасение, — что лучше бы вообще ничего не знать.  — Но это не в твоих правилах, — с хрустом откусив от яблока, беззлобно фыркнула Аэлла. — А если у нас для разнообразия обмен честностями, я в последние дни иногда думаю — зачем ты вот так со мной поступаешь? Чую, что зла ты мне не хочешь, это да. Но такое ощущение, что ты помогаешь у меня кое-что отнять. Без обид. Как хотелось сказать, что в их с Гвеном размолвке нет ее вины. Что никто не покушается его у нее отнять, да и никто не сможет встать на ее место, но обиженной Аэлле было бесполезно что-то доказывать, тем более если остальные обстоятельства показывали совсем другую картину.  — Без обид, — согласилась Катарина. — Я понимаю, что ты злишься, но…  — Ой, только не надо говорить мне, что все делается как лучше, — Аэлла замахала руками перед собой. — Я сейчас никому из вас верить не могу. А мне, знаешь ли, и так паршиво. И не надо меня жалеть, — заявила она, покосившись на Катарину, — это так, для справки.  — Не буду, — заверила Катарина. — Но не только я, никто не хочет тебя обидеть. Если бы в ее силах только было избавить ее от сомнений. Но на этот раз чужая тайна была такой, что выдать ее было бы тем еще предательством.  — К сожалению, мои ощущения не на всех распространяются. И увы, наверняка я могу знать только о тебе. Поэтому надеюсь, что тебе хватит совести, учитывая, что я тебе и так душу изливала, — припечатала Аэлла наконец, и схватив второе яблоко, торопливым сердитым шагом удалилась. Стереть себе память, чтобы отстраниться от всего происходящего, Катарина не могла. Но в ее силах было хотя бы попробовать узнать, как разорвать ненужную связь снов. Так было честнее. Катарина взглянула на часы. По примерным расчетам, у нее был еще почти час до того, как Натаниэль очнется после ночных книжных мучений, если даже не больше. И примерно в это же время по утрам пропадал Гвен, даже если в последние дни не высыпался, а значит она могла застать Эйрен в одиночестве. Так и получилось, к счастью. Катарина тихонько постучала в дверь и проскользнула в комнату. Худощавое тело, откинувшееся на подушки, все больше походило на нормальное человеческое. Ничего удивительного не было в таком состоянии после семи лет в растворе, который только поддерживал в теле жизнь. Благодаря лечебным зельям — Катарина видела целую батарею разноцветных склянок — тело Эйрен больше не походило на скелет, но и округлых румяных щечек тоже никто не ждал. Светлые зеленые глаза, почти растерявшие дикую желтизну, смотрели с молчаливым упреком, точно уже само существование Катарины было фактом прискорбным.  — Мне нужно с вами поговорить, — выдавила она, закрывая за собой дверь. Эйрен на мгновение устало прикрыла глаза, точно слова нанесли ей какое-то оскорбление, но кивнула.  — Я даже догадываюсь, о чем, — хрипло произнесла она. — Что, не нравится тебе? Катарина осторожно приблизилась и села на самый краешек кровати, надеясь, что не вызовет этим никакой отрицательной реакции.  — Вы ведь тоже… не радуетесь такому. Поэтому я подумала — может, есть способ как-то прекратить это?  — Мне не привыкать. Но вот то, что к нашей связи присосался кто-то третий, действительно совсем не радует.  — Вы же понимаете, что я этого совсем не хотела? — выдохнула Катарина. — Мне только нужно было вас разбудить, и до этого другие пытались, но не смогли. Так что же, я виновата, что мне повезло больше, чем десятку девочек до меня?  — Не повезло, — поправила ее Эйрен. — Ты оказалась настырнее других.  — Им нужны были деньги для лучшей жизни, — Катарина пожала плечами. — Я же ничего не просила. Просто хотела помочь, потому что в свое время спасли меня. Эйрен поморщилась.  — Тебя спасли и поэтому тебе нужно было дальше найти из-за чего страдать? Я тебя умоляю, прекращай, противно видеть, как ты себя жалеешь. Если бы не те нырки в сознание, где нельзя было спрятаться ни от себя самого, ни от нее, и не слова Гвена, то Катарина могла бы и обидеться на ядовитые слова. Но разок подержав в ладонях хрупкое и раненое, уже сложно было обмануться.  — Мне не себя жалко, а вас, — сказала она. — Вы оба не заслужили того, что с вами сделали. И Аль тоже, и… Эйрен тихо фыркнула, точно прочитав ее мысли.  — Надеюсь, Нель от тебя про жалость не слышит. А то с тебя станется пожалеть, что называется, в благодарность. Катарина смущенно опустила глаза. Даже слышать это домашнее имя было неловко, не то что самой так назвать.  — Не слышит. Я знаю, что он этого не любит. Еще неизвестно, кто кого жалеет, — добавила она, вспоминая сказанное им ночью.  — Хорошо же ты устроилась, девочка, — сказала Эйрен с осуждением в хриплом низком голосе, — он позволяет тебе собой пользоваться, а ты и рада. А вот это уже было неприятно.  — Я понимаю, что вам не нравится, что я прицепилась к вам из-за того, что разбудила, — отозвалась Катарина, покосившись на нее. — Но мое отношение к нему — это только его дело. Ну и мое.  — Ну извини, — Эйрен даже приподнялась, полностью садясь на кровати. В вырезе рубашки мелькнули острые торчащие ключицы. — Так уж получилось, котик, что я сейчас его ближайший родственник, нравится тебе это или нет. И да, его отношения меня вполне себе касаются.  — А я думаю, что он уже большой мальчик, чтобы разобраться, к кому и как относиться, — дурея от собственной наглости, выпалила Катарина. Нет уж, никто не мог вот так вставать между ними, только не теперь, когда Натаниэль едва-едва доверился ей!  — Относиться к неправильным людям — это у них семейное, — снова фыркнула Эйрен и опустила взгляд. Что-то нежное и отчаянно тянущее сердце шевельнулось, почти сладкой болью просочилось в ее сознание, такое едва уловимое и призрачное, но определенно настоящее. Знакомое, но на этот раз — чужое. Катарина замерла, осознавая только что произошедшее. Связь снова сработала, но на этот раз даже не во сне, и эта сладкая боль была не ее. Эйрен вдруг посмотрела на нее и сжала в пальцах одеяло с такой силой, неожиданной для ее больного тела, что Катарина вздрогнула.  — Пошла прочь, — рыкнула Эйрен. По ее бледному худощавому лицу пошли красные пятна. — И не смей мне больше попадаться на глаза.  — Я не хотела! — воскликнула Катарина, торопливо слезая с кровати и отступая. — Я правда не специально!  — Вон! — попыталась крикнуть Эйрен, срывая хриплый голос. — Вон из моей головы! Катарина отступила, с беспокойством наблюдая за ней.  — Ты меня не слышала? Прочь! С этими словами Эйрен потянулась к чашке, стоявшей на прикроватной тумбочке, и с силой швырнула ее в сторону Катарины. Все внутри оцепенело, и она зажмурилась, ожидая удара. «Неблагодарная тварь!» — зазвенел в голове голос, снова хрустнули осколки зеркала под ногами и подступила к горлу почти забытая голодная тошнота. Но новой боли не пришло. Катарина почувствовала, как ее обдало чем-то холодным и липким с едким запахом лекарства, сама чашка просвистела мимо нее и с жалобным звоном разлетелась на осколки, встретившись со стеной. Дверь позади нее скрипнула, и Катарина инстинктивно поспешила отшатнуться в сторону.  — Ну что тут у вас произошло? — со вздохом произнес Гвен. Выглядел он немногим лучше ее. В обрамлении потемневших от воды волос его лицо казалось еще бледнее. — По какому поводу ссора? Никто из них не ответил. Катарина не собиралась жаловаться, а Эйрен наверняка не хотелось признаваться в своих слабостях.  — Котик, — Гвен снова подал голос, — это произошло случайно. У нас… никогда до такого не доходило. Прости.  — Я тоже виновата, что влезла куда не надо, — Катарина покачала головой. В ушах все еще стояло эхо возмущенного крика, но голос принадлежал не Эйрен. — Бывает, просто срываются люди. Я знаю, не переживай. Но меньше горечи от этого нападения, всколыхнувшего память, не было.  — А что до тебя… зачем ты так с ней, каран? — с укором произнес Гвен, повернувшись к Эйрен. — Она же спасла тебя, почему нельзя хоть немного поблагодарить человека, а не швыряться всем подряд? А если бы ты ее ранил? Странное это было слово. После того как оно прозвучало в первый раз в подвальной лаборатории, Катарина потом все же решилась и спросила Натаниэля, когда тот кутал ее в собственное одеяло, что же означает «каран»?  — Сложно объяснить, — сказал он тогда ей, и смотрел при этом крайне задумчиво. — Насколько я знаю, изначально это было из какой-то священной книги. Это не то чтобы любовь, скорее даже что-то совсем другое. Когда кто-то тебе близок так, что ему, можно сказать, принадлежит часть твоей жизни, или даже почти вся. Кто-то, кому ты можешь сказать «вот я, в твоих руках». Фигурально выражаясь, конечно. Пусть и фигурально, думала Катарина, но ладони Эйрен с тонкими узловатыми пальцами покоились сейчас в руках Гвена. Кто кому принадлежал — наверняка не знал никто даже из них двоих.  — А меня кто-нибудь спросил, хочу ли я, чтобы меня спасали? — пробормотала Эйрен. — А теперь всякие девчонки врываются в мои сны и мысли, как к себе домой, притом что ее воспитывали вообще пустые, и в жизни здесь она соображает меньше, чем Тень. А я мало чем отличаюсь от трупа, и по твоей милости тут едва ли не в тюрьме. За что мне благодарить? Гвен выпустил ее руки и поднялся. В комнате почему-то стало невыносимо душно и почти тяжело дышать.  — Знаешь ли, тебя тоже не было со мной, когда это было так нужно. Мне пришлось голову заложить, чтобы детей вывезти, да и тебя тоже. А до этого кто отца похоронил? Тебе не приходилось смотреть, в каком состоянии его к нам доставили. Или, может, тебе показать? В сгустившемся воздухе просвистели и взметнулись белые вихри, сметающие все на своем пути. Перья огромных крыльев, с трудом помещавшихся в комнате, свистнули мимо Катарины и задели ее плечо. И только когда Гвен сложил одно из крыльев так, чтобы сгиб оказался перед его руками, до нее дошло, что он собирается сделать.  — Не надо! — взвизгнула она, вцепляясь в перья, оставшееся развернутым к ней, когда Гвен решительно взялся за край крыла. Как будто это могло его остановить. В ушах гулко застучал пульс, страх, выросший из ночного кошмара, снова поплыл по каждой жилке тела, и выпустить перья она уже не могла.  — Прости меня, — раздался голос Эйрен. Ослабленное годами тело еле слушалось, но она почти выпрямилась, вставая на колени на постели, и притянула Гвена за шею к себе. Катарина притихла, наблюдая за ними, и не смела даже шевельнуться, не то что подать голос. Гвен тоже замер, проговаривая что-то вполголоса — она не могла расслышать, что именно почти шепчет он Эйрен, но та слушала и не размыкала объятий. Наконец перья дрогнули и крылья исчезли, растворяясь в воздухе.  — Подай мне голубую склянку из коробки, — потребовала негромко Эйрен, скосив на нее взгляд. Она все еще не расцепила рук. Катарина вздрогнула от неожиданности и наконец отмерла. В ее пальцах остались два белых крупных пера — она что, настолько сильно сжала, что выдернула Гвену перья? И он даже не обратил внимания? Эйрен все еще смотрела пристально и сурово, и Катарина оглянулась в поисках коробки с зельями. Наконец та нашлась в углу комнаты, наполовину полная разноцветных колб и пузырьков. На подрагивающих от произошедшего ногах Катарина торопливо дошла до коробки и вытащила оттуда продолговатую склянку с голубоватым содержимым.  — Это надо развести в воде, — пояснила Эйрен с терпеливым видом школьной учительницы. — Нужна еще чашка. Справишься? Катарина вздохнула. Человек расколотил чашку едва ли не об нее, а потом еще и требует, чтобы ему принесли новую. Но кто бы еще сейчас это смог? Кивнув, Катарина поторопилась удалиться. На ее счастье, никто не попался ей по дороге, иначе было бы сложно избежать вопросов, почему у нее мокрые волосы и пятна на рубашке, а посвящать кого-то лишнего в произошедшее совершенно не хотелось. К моменту, когда Катарина наконец вернулась, в комнате было совсем тихо. Гвен лежал, уткнувшись лицом в колени Эйрен, и болезненно худые узловатые пальцы осторожно гладили его по волосам.  — Почему две? — вполголоса спросила Эйрен, покосившись на ее руки.  — Вдруг ты бросишь еще одной в меня, — пробормотала Катарина. — На всякий случай.  — Я не повторяюсь, — Эйрен фыркнула, но без прежней неприязни в голосе. — Но пусть будет.  — Эта связь… — осторожно начала Катарина. — Если есть возможность ее разорвать, я сделаю что нужно. Я не хочу трогать… настолько личное. Может, мне и не занимать любопытства, но… не до такой степени. Правда, я не вру.  — Я знаю, — просто ответила Эйрен. — Чувствую, что ты не врешь. Но скажу тебе честно — мне это все не нравится. И не жди от меня нежностей.  — Не жду. Потому что тебе и так есть кого любить, — пробормотала Катарина, скосив взгляд на светлые пряди, скользящие между худыми пальцами. Они оба допустили ошибку тогда в лаборатории. Не было никакого мира без любви, и в этом сердце тоже были люди.  — Снова лезешь мне в голову? — Эйрен угрожающе нахмурилась.  — Да нет, что ты, — Катарина замотала головой. — Просто догадываюсь.  — Оставь свои догадки при себе. Невозможно было нравиться каждому, вот и из этих двоих ласковым «котик» ее награждал только Гвен, хриплый же голос Эйрен превращал то же слово почти в издевку. Оставалось лишь смириться с несправедливостью.  — Хочешь, я буду помогать тебе поправиться? — внезапно для себя предложила Катарина. — Сил наверняка немного, но это же не значит, что надо действительно постоянно быть взаперти в четырех стенах. Эйрен приподняла светлую бровь каким-то смутно знакомым движением.  — Если Гвен тебя услышит, тебе несдобровать.  — Но не он же тебя довел до швыряния чашек, — Катарина пожала плечами. — Тебе… наверняка здесь скучно. Может, я могу тебе принести какую-нибудь книжку, тут же пусто совсем, любой с ума сойдет.  — А я тебе напоминаю про жалость. Катарина решила благоразумно промолчать, и Эйрен сдалась.  — Ну, попробуй меня удивить, — проворчала она. — Но это не значит, что я одобряю твое присутствие поблизости. Просто другого выбора у меня нет, Гвен упрям, как стадо баранов, и вбил себе в голову, что после этого сна меня надо оберегать, как хрустальную вазочку. А пока я не придумаю, что делать со связью, все равно придется тебя терпеть. Это было слишком знакомо.  — Тогда договорились, — заявила Катарина. — Пока что терпим и думаем, как быть.  — Сгинь уже, — беззлобно потребовала Эйрен. — А то еще разбудишь мне человека. И на этот раз Катарина предпочла послушаться. Но за пределами комнаты, пропахшей лекарственным запахом, дрожь накатила снова. Силы иссякли, точно закрыв дверь, Катарина перерезала какой-то провод, дающий возможность притворяться, что все в порядке. А в порядке ничего не было. Естественно, от Натаниэля все же не укрылось ни ее подавленное состояние, ни стойкий запах лекарства от ее волос, слипшихся в неопрятные сосульки, и испачканной одежды. Пришлось сознаваться.  — Нет, я, конечно, помню, было такое, чтобы на меня шипел, но чтобы кричать и кидаться вещами… — сквозь хмурое выражение лица мелькнуло недоумение. — Такое ощущение, что это другой человек был.  — Гвен тоже говорит, что это первый раз, когда Эйрен срывается, — Катарина вздохнула. — Это не самое страшное, к такому привыкаешь. Натаниэль приподнял бровь знакомым движением.  — Привыкаешь к тому, что на тебя кричат?  — Когда у меня проснулась магия, я стала меняться. И маме это не слишком нравилось. Потом, когда ребята меня забирали, они сказали, что она тут ни при чем, просто мелкий пакостный дух прилетел на мой запах. Но… так или иначе, была виновата я. Он приблизился к ней чуть ли не в мгновение и сжал плечо, точно она могла вырваться.  — Хочешь сказать, что вот это… — Натаниэль провел ладонью по ее лбу, и Катарина неосознанно зажмурилась.  — Да. Книжкой, — выдавила она с трудом и замерла, ожидая реакции.  — Значит, поэтому ты так его боишься? — уточнил он и провел пальцами по ее шраму, пересекающему бровь. — Мы можем найти нужного целителя. Если след не магический, то его можно свести. И напоминать ничего не будет. Только его беспокоило, о чем думает, чего боится и чего ждет она. Никто другой не хотел так ее доверия. И открыться было куда проще.  — Это хорошая мысль, — с трудом произнесла Катарина. — Я подумаю. Как проще было бы сейчас разреветься, броситься на шею и забиться в уголок, лишь бы не воевать ни с этим миром, ни со своим внутренним. Но как бы она помогала поправиться Эйрен, если сама бы сидела в болоте жалости к самой себе? Те слова больно жалили, что сказать, с язвительными комментариями проблем не было, но кроме яда в них было еще и что-то верное.  — Досыпать будешь? — поинтересовался Натаниэль. Он все еще держал руку на ее плече, но не вцеплялся, как будто она собиралась сбежать. — У тебя не утро, а какие-то приключения опять. И как ты их только находишь на свою голову, не понимаю. Какой же знакомой теперь была эта манера вздергивать бровь и любовно пересыпать фразы то ворчанием, то сарказмом. Хотелось представить маленького Натаниэля, который ходил хвостиком за беловолосой долговязой фигурой, повторяя интонации и мимику, включая выражение полного безразличия — и так наверняка было когда-то совсем давно, только уточнять не хотелось. Довольно было насильно влезать в чужие души.  — И чего ты улыбаешься так? — уточнил он, видимо, ожидая все же ответа на предыдущую речь. Катарина помотала головой.  — Когда я сюда пришла, ты обещал мне надо мной издеваться по утрам и вечерам, — отозвалась наконец она. — А теперь что, отказываешься? Натаниэль удивленно посмотрел на нее.  — Почему издеваться-то? Тем более это когда было, — заметил он. — И если ты будешь отвлекаться и думать о том, как вы поругались…  — Отвлекаться буду, — заявила Катарина. — Но наоборот, от всяких гадостей. Давно пора сбросить пар. Так ты со мной или все же отказываешься от обещаний? Впрочем, к вечеру она пожалела, что так откровенно спровоцировала его. Дыхание не срывалось так, как в первые дни, и тело слушалось гораздо лучше, но дикая усталость, обещающая потом еще и боль во всем теле, давно не напоминала о себе с такой силой.  — Самое время снова сказать, что я садист, — почти ехидно заметил вечером Натаниэль, когда она втирала в красные следы на коже лечебную мазь. Хотя бы и ему удалось отвлечься от уныния, которое преследовало его ночь за ночью. Катарина покосилась на него.  — Не дождешься, — так и подмывало совсем по-детски показать язык, но она сдержала порыв. — Может, мне не до снов теперь будет.  — Новолуние, — лицо его чуть помрачнело. — Вряд ли. Себя и в сознании сложно контролировать, а когда ты себя отпускаешь… нет, вряд ли.  — Мы придумали выход, — заметила Катарина. В перерыве между набегами на тренировочный зал она действительно залезла в библиотеку, чтобы принести что-то Эйрен, как и обещала. И тогда появилась одна странная, но многообещающая мысль. — Если наши сны не будут совпадать, или хотя бы будут пересекаться не так долго, то есть вероятность, что у связи ничего не получится.  — Его идея?  — Ты в меня совсем не веришь, — протянула Катарина. — Но да. Оказывается, Эйрен в стольких вещах разбирается. Если бы не связь…  — Да уж, самый надежный способ испортить отношения — это насильно прочитать мысли, — согласился Натаниэль и пересел ближе. — Дай сюда банку, у тебя еще на спине вверху синяк. Катарина безропотно отдала баночку с мазью и перекинула волосы на грудь, чтобы не мешали. Кто бы мог подумать тогда, что вместо того, чтобы отправлять ее в одиночестве зализывать раны, он сам возьмет в руки заживляющую мазь. Теплые пальцы прошлись по основанию шеи сверху вниз, задержались на выступающем позвонке и описали чуть ниже небольшой круг. Катарина прикрыла глаза и чуть наклонила голову. Даже легкая боль в синяках отступила куда-то на задний план, хотелось только, чтобы эти пальцы продолжали ее касаться, так мягко и почти осторожно.  — Когда это ты умудрилась так приложиться спиной? — его голос звучал практически над ухом, негромко и почти успокаивающе.  — Утром под конец, ты же меня уронил на спину, — нехотя отозвалась Катарина. Тихий теплый момент грозился растаять.  — Завтра пройдет, — пообещал Натаниэль. Ощущение прикосновения теплых пальцев тут же пропало. — Еще есть где-то?  — Кажется, еще где-то на пояснице есть, но я не уве… — Катарина судорожно вздохнула, прерываясь, когда его пальцы бесцеремонно забрались под майку, оглаживая поясницу.  — Действительно, — заметил Натаниэль тем же негромким умиротворяющим голосом, от которого хотелось собраться в уютный комочек. — Потерпи. Да было бы что терпеть, подумала она, жмурясь. Если синяки будут заживать с мазью за ночь, то за такое лечение можно и еще раз пострадать. Он был совсем близко где-то за ее спиной, теплые пальцы замерли, касаясь ее кожи, и нужно было бы совсем немного, чтобы преодолеть и это расстояние, лишь чуть-чуть откинуться назад. Катарина почти решилась, но в самый последний момент в дверь громко постучали. Она вздрогнула от неожиданности и отшатнулась, торопливо одергивая майку. Момент был напрочь испорчен. Натаниэль — не показалось ли? — тихо что-то прошипел сквозь зубы и поднялся, направившись к двери.  — Кому ты мог понадобиться в такое время? — пробормотала Катарина и потянулась за одеялом.  — Сейчас увидишь, — проворчал Натаниэль и открыл дверь. Но недовольное выражение лица тут же исчезло, стоило ему увидеть перед собой Гвена. Катарина заметила такой понимающий взгляд с порога и смущенно отвернулась. Было неловко, как будто он еще с той стороны двери слышал ее мысли.  — Что-то случилось? — спросил Натаниэль.  — Мне нужно твое зеркало, — негромко попросил Гвен, проходя в комнату. Рубашка на нем была застегнута не до конца. — У меня очень дурное предчувствие. Извини, что не вовремя. От этого «не вовремя» в лицо точно плеснули горячей водой. Нет, он может и не читал мысли, но о чем-то определенно догадывался! Но при чем здесь было зеркало? Вместо того чтобы направиться к тому небольшому зеркальцу, что висело на стене в углу, Натаниэль почему-то открыл ящик рабочего стола.  — Эйрен спит, — заметил Гвен, переведя взгляд на Катарину. — Вы замечательно придумали. Может быть, так тебе будет легче.  — Ты ведь не за меня больше волнуешься, — произнесла она и почему-то улыбнулась. — А это… мы разберемся. Хуже то, что тебе приходится видеть такие ужасы каждую ночь. Гвен протянул руку и коснулся ее макушки. Рукава его рубашки были закатаны по локоть, и взгляд сам собой упал на шрам от ожога.  — Я уже насмотрелся в реальности, а вот тебе это видеть ни к чему. Мне жаль, что так получилось. И с чашкой тоже.  — Ты бы правда его сломал? — не выдержала Катарина, заглянула в бледное лицо с тенями под глазами. Как же ошибалась Аэлла, держась на расстоянии.  — Не знаю, — произнес Гвен, посерьезнел на мгновение, словно из-под мягкого нежного наружного покрова сверкнул стальной шип. — Мог бы, если бы вы оба не остановили. Я почувствовал тогда, что ты боишься — и не за себя, и это отвлекло.  — Я испугалась, что ты сделаешь то же самое, что сделали… с вашим отцом, — с трудом произнесла Катарина. — Мне не хотелось, чтобы это повторилось с тобой. Это даже выглядело очень больно. Гвен прикрыл глаза на мгновение, точно пытался перетерпеть что-то.  — Спасибо, котик, — наконец произнес он и отступил. На заднем плане все слышался грохот ящиков. Натаниэль торопливо перерывал содержимое третьего, нижнего, и наконец достал бархатный мешочек с ладонь размером.  — А если бы оно понадобилось срочно? — с мягким укором произнес Гвен. — Разные ситуации бывают.  — Ага, конечно, дед на помощь позовет, — фыркнул Натаниэль и протянул ему мешочек. — Держи, хоть насовсем.  — Насовсем не положено, — Гвен строго посмотрел на него. — Ты знаешь правила. Было все любопытнее и любопытнее. Это зеркальце явно отличалось от обычных, тех, в которые заглядывают просто чтобы причесаться. Если захотят, объяснят, сказала себе Катарина, продолжая молча наблюдать. А потом Натаниэль вдруг покачнулся и схватился за висок, точно что-то невидимое ударило его по голове. Она подскочила, выпутываясь из одеяла, и торопливо подставила плечо, позволяя ему опереться. Натаниэль лишь на пару секунд посмотрел на нее почти с благодарностью, крепко обхватил ее и снова зажмурился от боли. Его глаза потемнели почти до темно-карих, и почему-то Катарина догадывалась, что случится с ними дальше. Гвен торопливо приблизился к ним и с силой отцепил его руку от виска.  — Ты слышишь? — спросил он требовательно, обхватывая его лицо ладонями. — Расскажи.  — Да глупости какие-то, — прошипел сквозь боль Натаниэль. — Пыльная тряпка, ящики какие-то. Не могли же зеркало выбросить?  — Кто там? Натаниэль долго молчал, но в конце концов открыл глаза. В радужках плескалось чистое золото.  — Девочка, — наконец произнес он. — Лица не вижу, чья не чувствую. Пахнет кровью немного. И… травы какие-то. Много. Гвен еще больше побледнел и отнял руки от его висков.  — Если через два часа я не вернусь — делай что хочешь, но поднимай Арвина или деда, — негромко, но четко скомандовал он. — Кольцо не снимай, может быть услышишь, если что случится. Аль ни слова. — Вернешься, куда ты денешься, — тихо простонал Натаниэль и встряхнул головой, точно пытался сбросить что-то. — Если первый раз вернулся, то не факт, что и на второй повезет, — с мрачной решимостью заметил Гвен и посмотрел на Катарину. От его серьезного взгляда было жутко. — Котик, присмотри пока за ним. Ничего страшного не случилось, но ему лучше пока одному не оставаться. — Можно было и не просить, — заявила она. Если что-то произошло, такое, что Гвен боится не вернуться, то меньше всего им сейчас нужно было утирать ей слезы. — Я еще чем-то могу помочь? Гвен покачал головой. — Спасибо, котик, — произнес он второй раз за вечер и вытащил из мешочка круглое зеркало. Мгновение — и его уже не было в комнате.