The lesser of a beautiful man

Он оказывается на заднем сиденье общественной угрозы, именуемой машиной Хэнка. Кожа изношенная и потрескавшаяся, его щетина цепляется за трещины, когда он прислоняется к спинке щекой, пахнет затхлостью и пряжка ремня безопасности впивается ему в бедро. Это чертовски неудобно и это лучшее, что произошло с ним за день, и если кто-нибудь попытается сдвинуть его с места, он, блядь, пнет его в лицо. Кроме того, он не уверен, почему Хэнк и Коннор посчитали необходимым накинуть на него свои куртки, но он определенно не возражает. Это довольно-таки уютно. Гэвин бездумно наблюдает за мельканием фонарных отсветов на спинке сиденья Хэнка, отсчитывая мгновения между ними. Остаточный адреналин растворяется в медленном дыхании, челюсти наконец-то разжимаются. Странная невесомость кроется в толчках неровной дороги, как будто он воздушный шарик, подхваченный ветром – он хочет, чтобы кто-нибудь сказал хоть что-то, чтобы зацепиться за это, иначе он просто улетит. Как по сигналу, машина поворачивает в последний раз и тормозит. Гэвин слушает, как Коннор тянет ручник, как обе их двери открываются и захлопываются. Дверь возле его головы открывается, от холодного весеннего ветра бегут мурашки. Легкое прикосновение к плечу. – Детектив? Мы приехали. Гэвин рычит, определенно не желая вылезать. – Ты не можешь спать здесь, Гэвин. Он чувствует желание побыть мудаком для разнообразия, так что он подтягивает одну из курток повыше, закрывая половину лица. Его ребра отзываются острой болью, напоминая, что ему не следует двигаться. Он все еще сдерживает стон, для разнообразия. Внезапно к его лицу прижимается рубашка и руки скользят под плечи и колени, вытаскивая его из машины – проклятая пряжка ремня безопасности метко бьет по заднице, самка собаки [1], - и его без труда поднимают жилистые руки. Гэвин шипит, частично из-за резкого порыва холодного воздуха, но в основном из-за напряжения, сковавшего ребра. Он обхватывает себя поперек груди. Проблема решена. Исключая то, что он смотрит вверх и видит перед собой лицо Коннора, который смотрит на него, и это еще одна чертова проблема. Это и то, что его несет как невесту парень, которого он послал нахер не далее как неделю назад. Он игнорирует проблему, слишком заебанный, и утыкается лицом Коннору в плечо. Он бубнит в очень чистую рубашку: «Привет». – Привет, – отвечает Коннор подозрительно довольным голосом. Они сталкиваются, когда Коннор захлопывает дверь машины бедром, и двигаются в сторону дома, и глаза Гэвина все еще решительно закрыты. Незначительное изменение температуры говорит, что они в доме, и знакомый запах Хэнкова жилища – старые книги, и собачья шерсть, и остатки растительного масла – делает его внезапно мягким и уязвимым где-то внутри. Руки Коннора сжимают его крепче на мгновение и глаза становятся горячими. И что это за херня, он не будет плакать, он взрослый мужик, блядь. Это чувство милосердно разрушено Хэнком, насвистывающим свадебный марш [2] откуда-то из коридора. Гэвин ухмыляется Коннору в плечо, пытаясь не чувствовать себя слишком благодарным за снятие напряжения. Он зовет (хрипит): «Эй, Андерсон?» – Да? – Иди ты нахер. Улыбка слышна в голосе Хэнка: «И тебя туда же, Рид.» Легкий поток воздуха от тихого смешка Коннора ерошит ему волосы. Его аккуратно доставляют в спальню, и он ловит головокружительную смену направления, когда Коннор поворачивается и опускает его вниз, умостив его задницу на кровать, предусмотрительно поддерживая за плечи, чтобы он не упал носом вперед. Он почти решает обидеться, но будем честны, он определенно пропахал бы пол лицом, если бы не эта поддержка. Он замирает на минуту, пытаясь прийти в себя, глаза все еще закрыты, и интересно, когда, черт возьми, он умудрился так устать. Видимо, пару полуночных бдений назад. Сотрясение, вероятно, ни при чем. Или сломанные ребра. Блядь. Что-то влажное и неопределенно ворсистое касается его лба, так что он открывает глаза и искоса смотрит на Коннора, который сидит на корточках между его ног и вытирает ему лицо? Мочалкой? Гэвин несколько раз моргает, пытаясь определить, как она, черт возьми, возникла из пустоты, пока не ощущает солидный вес Хэнка, продавивший матрас прямо у него за спиной, так что Гэвин просто сдается и позволяет себе упасть назад. Хэнк ловит его, ну конечно, это даже не вопрос. Немного неудобно сидеть, изогнувшись, но Хэнк такой крепкий и теплый у него за спиной, и Гэвин чувствует себя ящерицей под обогревателем, а глаза снова закрываются. Широкие костяшки коротко проезжаются по его животу, и его футболка задирается до подмышек и перетягивается через голову, уберегая его от поднимания рук. Это невинно и эффективно на самом деле, но Гэвин все равно чувствует себя говнюком, так что он выдавливает слабое: – Слушай, это здорово и все такое, но я обычно не готов, пока меня не угостят обедом. [3] Никто из них не покупается на это, но он получает болезненный щелбан по колену от андроида за все свои усилия и вымученный стон от Хэнка. – Рид, если ты хоть на секунду подумал, что тебе позволят забраться в кровать до того, как ты хотя бы немного умоешься, – рычит он сзади, весь такой рокочущий и с нежными руками, блядь, – ты фатально ошибаешься. – Я вполне могу свалить на диван, придурок, – бубнит Гэвин. Мочалка падает около правой руки и Коннор наконец подает голос, звонкий и непринужденный: – В твоем нынешнем состоянии? Уверен, ты сумеешь свалиться на пол и потерять последние три клетки твоего мозга. – Еще и диван испачкаешь. Ты покрыт грязью из подворотни и пятидневным потом, и чертовски воняешь. – Четыре дня, Хэнк. Четырехдневный пот. – Идите нахрен оба, – сонно отвечает Гэвин, откидывая голову, чтобы опереться на плечо Хэнка. Он собирается отстаивать свою точку зрения – ему нужно сохранить безупречную репутацию бессовестной задницы – но, как только он открывает рот, широкая грубая ладонь с мозолями от пистолета легко проводит по черно-фиолетовому ушибу на его ребрах. Это не больно на самом деле, но это заставляет Гэвина, нахмурившись, замереть с приоткрытым ртом. – Нет, – Хэнк наклоняет голову, его челюсть упирается Гэвину в висок. – Ты спас мой зад и пострадал сам, – он говорит мягко, вполголоса. – Ты не будешь спать на диване. Гэвин закрывает рот и смотрит вниз на Коннора в надежде на поддержку. Коннор поднимает бровь, откладывает мочалку в сторону, расстегивает Гэвиновы штаны и стягивает их одним плавным движением. К тому моменту, когда до него доходит происходящее и он начинает плеваться случайными оскорблениями (но в основном звучит «эй, эй, эй, эй»), его ноги уже подняты на кровать, и Хэнк подтягивает его к изголовью, пока голова не попадает на подушку. Он бросает на Коннора взгляд и тот ухмыляется в ответ, как настоящий говнюк. Внезапно Гэвин очень, очень рад, что решил надеть сегодня боксеры. Он решает, что основательно раздетый человек означает конец обсуждения, так что он просто бормочет что-то условно согласное и пялится в потолок, пока Коннор и Хэнк шастают по комнате, очевидно готовясь ко сну. С другой стороны, это швыряет его к крайности «Овердохуя [4] прикосновений» прямиком из «Никаких контактов во веки веков» и этот контраст заставляет его подвиснуть. Потому что вот в чем дело: Гэвин не практикует нежности. У него был случайный секс в прошлом, конечно, но никогда – серьезных отношений, и никогда не было так уж много обнимашек – объятия требуют слишком много доверия, как по нему, и ты никогда не знаешь, когда кто-нибудь воткнет тебе нож в спину за то, что ты нарушил негласное правило. Кроме того, инициирование случайного прикосновения подразумевает наличие кого-то очень близкого, или по крайней мере дружелюбного, чего у него на самом деле нет. Ну либо членов семьи, большинство которых уже умерли или не разговаривают с ним. И, срань господня, это чертова жестокая реальность, с которой ему приходится мириться, усугубляемая тем фактом, что бьет его исподтишка и сводит с ума. Он смутно ощущает резкий вдох, болезненно расширивший грудную клетку. Он зажмуривается. Он сжимает кулаки, лежащие на животе. Он не понимает, как он может быть настолько полностью сокрушительно одиноким в чьей-то постели. Он ощущает себя ебаной королевой драмы, нежной фиалкой. Он с силой выдыхает. Еще больше боли. Новый вдох. Держи себя в руках, Рид, черт побери. Холодные пальцы взъерошивают волосы и он замирает, не зная, бежать ли ему со всех ног или прильнуть к прикосновению. – Вам больно, детектив? Он желает прижать Коннора к груди и почувствовать его так сильно, как сможет. Он желает прижаться лицом к его шее и вдохнуть поглубже. Он желает обхватить этого чертова парня руками и ногами и никогда не отпускать. Он желает, он желает, он желает. – Я в норме, – говорит он вместо этого, прямо как идиот. – Уж конечно, – Хэнк ворчит откуда-то справа и что-то холодное и сухое касается его ребер, заставляя Гэвина зашипеть. Пузырь со льдом. – Это должно немного уменьшить боль, крутышка. Широкая ладонь задерживается у него на боку на несколько секунд дольше, чем это действительно необходимо, прежде чем убраться, и Гэвин падает обратно в желание, и это отстой, и ему это не нравится (на самом деле да). И вот, что он знает про Коннора: он всегда в курсе. Он всегда знает, когда Хэнк собирается взять еще пива, он всегда улавливает, когда Гэвин собирается сказать что-нибудь неуместное, он всегда понимает, когда любому из них нужно немного пространства. Он также всегда отмечает, когда любому из них отчаянно нужна компания. Он настолько наблюдательный, что если он однажды придет к Гэвину и признается, что может буквально читать мысли, Гэвин даже не обратит на это внимания. Так что, когда Коннор посылает Хэнку многозначительный взгляд через всю кровать и пристраивается слева от Гэвина, в то время как Хэнк ложится справа, он полагает, что не должен слишком удивляться. Он все еще несколько напряжен (очень сильно, в основном потому, что никогда не спал между ними раньше) и смутно надеется, что это не слишком заметно. Коннор дотягивается до тумбочки и выключает свет. Они все лежат на спине, вытянувшись по струнке, едва касаясь плечами, и проходит несколько весьма не комфортных мгновений в полной тишине. Гэвин неуклюже держит локтем пузырь со льдом на ребрах и изо всех сил старается не тянуться к ним. Он абсолютно уверен, что будет тем, кто не выдержит первым, потому что даже без сотрясения он обычно не способен держать рот на замке, но первым начинает ворчать Хэнк: «Окей, это чертовски нелепо.» Коннор мгновенно издает забавный звук слева от него: – Ты действительно ожидал чего-то другого? Гэвин велит себе не раскрывать рот, потому что он все еще наполовину в этой смущающей боли и просто хочет быть рядом с кем-то, кем угодно – и кроме того, это все еще их территория, их разговор, и в данный момент он просто будет некстати. И это то, кто он есть, нет? Правонарушитель в постели идеальной счастливой пары. Святый боже, он хуже всех. Он накрутил себя. Еще и локоть, удерживающий пакет со льдом, ощущается ледышкой. Глубокий вздох справа. – Я не знаю, какого хрена я ожидал, – бормочет Хэнк и затем крупная рука небрежно опускается на бок Гэвина – квадратная ладонь, широкие пальцы, мгновенно согревающие его кожу. Гэвин молчалив примерно как труп, глаза по-прежнему закрыты, и он не собирается издавать ни звука из опасения пересечь некую черту, но воздух со свистом вырывается из его легких с растерянным выдохом. И затем Хэнк подается к нему, аккуратно тянет за бедро, очевидно, оберегая его ребра. Пряди его волос скользят по лицу Гэвина, щекоча щеку. Матрас прогибается, когда Хэнк поворачивается лицом к нему. И Коннор тут как тут, сразу у него за спиной, практически мурлыкает ему в затылок, и это внезапно, и это слишком, это охренеть ошеломляет, это почти… – Так что, так и будешь лежать как мешок картошки, а? – Хэнк все еще ворчит, устраиваясь поудобнее. – Он ранен, лейтенант. – усмехается Коннор, скользя кончиком носа вдоль линии роста волос, искусственное дыхание дразнит чувствительную кожу и, о, бля, это нечестно, это несправедливо в конце-то концов. – Дайте ему немного времени, чтобы привыкнуть. И затем рука Коннора скользит вдоль руки Хэнка через живот Гэвина, и он аккуратно извлекает пузырь со льдом из-под локтя Гэвина и прижимает к ребрам Гэвина, удерживая его на месте. Притирается ближе, пока его губы не касаются плеча Гэвина. Поцелуй. Призрачный, но Гэвин ощущает его остро, как ожог на коже. Их сцепленные руки – стальные полосы, пересекающие его тело, тщательно избегающие его травмы, защищающие его от внешнего мира. И Гэвин должен мысленно потрясти головой, чтобы заставить себя думать, потому что это не должно быть настолько чертовски заманчиво, не должно быть настолько дьявольски… Хэнк дотягивается второй рукой и пристраивает голову Гэвина к себе на плечо, эффективно заглушая шум его разума, заставляя его со скрипом остановиться, убавляя до еле различимого шепота. Он хорош в этом. Что-то щиплет в глазах и Гэвин чувствует слезы, внезапные и непрошенные, жгучие за опущенными веками. Он хочет утонуть в этом, во всем этом – всеохватывающем чувстве принадлежности, безопасности, нежных прикосновениях, предлагаемых даром. Это не должно быть настолько дьявольски хорошо. – Расслабься, – шепчет Хэнк ему в макушку, и это звучит скорее как предложение, а не приказ, однозначный и грубый. – Удобно? – тихо спрашивает Коннор позади него, все еще прижимаясь ртом к плечу Гэвина. Сердце Гэвина делает сальто у него в груди, как приглашенная звезда в Цирк дю блядский Солей, в глотке сухо, колюче и туго, но он должен сказать что-нибудь немедленно, так что он попытается. Он попробует. Он скажет что-нибудь, что угодно. Потому что они оба стараются изо всех сил, для чего бы это, блядь, ни было, и Гэвин, хотя бы раз в жизни, отказывается быть мудаком. – Да, – умудряется прохрипеть он. Он ерзает и его тело касается уютного тепла при каждом движении. – Да, это так. Я. Это хорошо. Еще одна неловкая пауза. – Прекрасно. Это никак не отражает, насколько все восхитительно в этой ситуации в общем, и Гэвин внутренне сжимается от полного отсутствия навыков коммуникации, но он решает обвинить в этом боль, или давнюю травму, или что угодно. Это вызывает у Коннора довольный смех, и когда Гэвин смотрит вверх на Хэнка, он может увидеть в темноте довольный блеск голубых глаз, смотрящих на него. – Мы можем попробовать еще раз утром, – с усмешкой говорит он, и Гэвин должен ткнуться лицом обратно в его широкое плечо, чтобы не пялиться, потому что не доверяет себе. И черт побери, пристальные взгляды глаза в глаза это не то, что детектив Гэвин Рид мог бы делать. – Спокойной ночи, Хэнк, – говорит Коннор нежным теплым тоном, – спокойной ночи, Гэвин. Рука у Гэвина дрожит, когда он прижимает ее к руке Коннора. Он уже наполовину зарылся в волосы Хэнка, так что, он полагает, это справедливо. Он совершенно не ожидает, что Коннор поцелует его, снова, и в этот раз поцелуй менее неопределенный, менее похожий на то, что можно принять за игру воображения. Нет, в этот раз губы плотно прижимаются к загривку, и Гэвин, возможно, действительно умирает. Ну знаете, чисто для разнообразия. Его глаза закрываются, и он притворяется, что не сдвигается назад, к твердому телу Коннора, но натыкается на него прямо у себя за спиной. Он может чувствовать в ответ улыбку Коннора у себя за ухом.