Затерянные в Серро Кастор

Послышался топот. Повернувшись к двери, я увидел, как ребята вваливаются в комнату и останавливаются, пораженные увиденным. Лаура стояла бледная, чуть дыша, грозясь вот-вот упасть в обморок. — Всем стоять! — скомандовал я твердым тоном. — Ничего не трогать в комнате, ни к чему не прикасаться, включая дверь — это место преступления, — видя, что они не реагируют, я прикрикнул, — быстро! Отметив, что они стали потихоньку освобождать комнату, я шагнул к Лауре. Она подняла на меня свои хрустальные очи и побледнела еще больше, ее начала бить дрожь — я схватил ее за секунду до того, как она начала падать. Подняв на руки ее хрупкое тело, я вышел в коридор. Все стояли молча. Аккуратно прикрыв дверь (стараясь не стереть отпечатки), я оглядел всю толпу: сейчас шок пройдет и начнется истерика. На девушек, думаю, в данный момент надежды нет. — Так, Лауре плохо, ей нужно помочь. Мануэль, пожалуйста, приготовь мокрую салфетку, а затем чай. Блас, срочно звони в полицию и объясни ситуацию. Все остальные, спускайтесь вниз. Сейчас. — Что с Гвидо? — хриплым голосом спросила Мия. — Он мертв. Как я и ожидал, все начали кричать, плакать, рваться к двери. Пришлось опять прикрикнуть и закрыть собой подступы к злосчастной комнате, краем глаза убедившись, что Мануэль и Блас пошли выполнять мои задания. — Томас, Маркос, Пабло, — зычно выкрикнул я, — отведите девушек вниз и налейте им выпить или просто дайте воды. Слава богу, парни меня послушались и уволокли девушек в гостиную. Не выпуская из рук свою ношу, я быстро спустился следом и опустил Лауру на диван в гостиной, чтобы оказать первую помощь. Она почти сразу пришла в себя. Обойдя всех представительниц прекрасного пола и убедившись, что они в относительном порядке, я повернулся к Бласу. Тот кивнул на мой вопросительный взгляд. Хорошо, значит полиция в курсе и скоро будет здесь, если конечно у них есть вертолет. Мне пришла в голову одна мысль и, выйдя из коридора, я зашел в свою комнату, плотно прикрыл дверь и вынул телефон. К счастью, в полиции Серро Кастор работали, очевидно, здравомыслящие люди, так что меня выслушали и согласились со мной. Отключившись, я задумался. Я также, как и все присутствующие на вилле — теперь подозреваемый, так что личности и документы будут проверяться весьма тщательно. Надо срочно доложить и совместно решить, что мне делать. Вернувшись через пять минут в гостиную, я застал довольно приемлемую ситуацию: кто-то плакал, кто-то просто сидел в прострации, но истерики или паники не наблюдалось. Что ж, ребята оказались крепче и устойчивее, чем я боялся. Я тихо подошел к Лауре, она уже сидела на диване и выглядела заметно лучше: хотя из глаз тихо струились слезы, кожа уже не была такой мертвенно-бледной. Присев рядом, я взял ее за руку: — Как вы себя чувствуете? — Не знаю, — она тихо покачала головой, едва шепча, — до сих пор не могу поверить, — внезапно она резко повернулась ко мне и с надеждой спросила: — А вы проверили пульс? Он точно… — бедная девочка не могла произнести вслух и признать, что ее друг мертв. — Да, проверил. Мне очень жаль, Лаура, — я старался говорить ласково, но твердо, чтобы не зарождать напрасных надежд. — Он совсем не плохой, вы знаете? Иногда говорит и делает глупости, но он — хороший парень, — она все еще говорила о нем в настоящем времени. Мое сердце, если честно, разрывалось от жалости («Что же ты делаешь, болван? Оставь ее. Не теряй голову!»), но облегчить ее боль я никак не мог. Лишь чуть крепче сжал ее руку. — Вам нужно выпить чаю, хорошо? — и получив в ответ слабый кивок, я нехотя пошел в столовую, чтобы налить ей горячего напитка — ей сейчас это необходимо. Вернувшись, я обнаружил на диване рядом с Лаурой Мариссу и Томаса, которые, сев с двух сторон, шептали ей что-то утешительное. Лаура, поблагодарив взглядом, приняла чашку из моих рук. Тут мы услышали рокот вертолета — полиция наконец прибыла. Хотя я к ним несправедлив: взглянув на часы, я понял, что прошло всего чуть больше пятнадцати минут с момента их вызова. Через несколько минут за дверью раздался шум, и я пошел открывать дверь. — Полиция Серро Кастор. Комиссар Фуэнтес. Вы сообщили об убийстве, — за порогом стояло пять человек во главе с их начальником, высоким смуглым комиссаром лет пятидесяти. Представившись, я коротко обрисовал ситуацию и пригласил всех в дом. Следующие полтора часа полиция делала свое дело — осматривала место преступления и дотошно опрашивала всех на предмет, кто что видел и где находился.

***

— Значит вы утверждаете, что не покидали кресло весь вечер, сеньор Эрнесто, — продолжал допрос инспектор Гонсалес, приятный мужчина чуть старше меня с умным проницательным взглядом и коротким ежиком белокурых волос. По его манерам в нем угадывалось его военное прошлое. — Да. И думаю, остальные свидетели это подтвердят. — Хорошо, мы это проверим. — Кстати, вы осмотрели на вертолете снег вокруг дома до того, как высадились? — Да, и никаких следов нет. Это вы звонили в полицию с этим советом? — спросил он и, увидев мой кивок, продолжил: — Вы можете сказать, во сколько примерно вы обнаружили труп? — В семь семнадцать, — отчеканил я, а инспектор недоверчиво вскинул брови. — Просто, поняв, что произошло преступление, я постарался по максимуму помочь в будущем расследовании: отметил время и выгнал всех из комнаты, чтобы сохранить следы. Гонсалес уважительно хмыкнул и отметил что-то в блокноте. — Вы сказали, что являетесь искусствоведом, и часто люди вашей профессии так правильно реагируют на месте преступления? — в голосе слышалась ирония. — О, просто я очень люблю детективы, — в тон ему ответил я. — Может у вас есть какие-то соображения? — со снисходительной улыбкой спросил он. — Ну, как я вам уже говорил, Гвидо заявил, что вечером откроются какие-то тайны, и это не понравилось почти всем присутствующим. Думаю, он собирался что-то рассказать, и кто-то из ребят решил этому воспрепятствовать. Это первое. Второе, судя по положению кинжала, это, на мой взгляд, не самоубийство, хотя точнее скажут ваши эксперты. Третье, он ушел к себе около трех, но так как тело не начало коченеть на момент обнаружения, убийство было совершено не раньше четырех часов вечера, а скорее всего — после пяти. В это время все ходили туда-сюда, так что, с одной стороны, убить мог каждый из них, с другой, они должны были видеть друг друга, так что, опросив всех и сопоставив показания, вы сможете многое прояснить. Четвертое, кинжал снят со стены столовой, так что его взял либо сам Гвидо, либо убийца. Ну и пятое — снег прекратил идти около пяти, так что, если эксперты подтвердят мои догадки о времени смерти, убийца однозначно кто-то из нас. Гонсалес подозрительно уставился на меня, но ничего не сказал. Вместо этого он опять застрочил в своем блокноте и, бросив еще один взгляд на меня, встал и пошел опрашивать дальше. А я задумался. Во-первых, что хотел рассказать Гвидо? И почему все так этого испугались? Во-вторых, я так и не вспомнил свою догадку, от которой меня отвлекла болтовня Мии. Не знаю, связано ли это с убийством, но ускользнувшая мысль вызывала у меня раздражение. В конце концов, полиция закончила все свои дела и удалилась, предупредив о том, что никто не должен покидать виллу, хотя, учитывая залежи снега вокруг, это предупреждение явно было лишним. Атмосфера в доме, конечно, оставляла желать лучшего: все были напряжены и раздавлены произошедшим, даже говорить друг с другом им было тяжело. Так что часам к десяти все разошлись по комнатам. А я сидел в своем уже излюбленном кресле у камина и пил свой скотч. — Вы позволите? — в гостиную вошел Блас с бокалом в руке и, подойдя к камину, обратился ко мне, указывая на кресло напротив. Стоял он твердо, но по глазам было видно, что он был изрядно пьян. — Присоединяйтесь, — я отсалютовал ему своим бокалом. — Сумасшедший день, да? — Завтра будет еще хуже, — ответил я. — Сегодня полиция лишь собрала первую информацию, вот завтра они возьмутся за нас всех по полной. — Надеюсь, они отметят ваши старания по облегчению их работы, — я лишь пожал плечами. — Хочу высказать свое восхищение: как вы управились с этой толпой — мне в свое время так легко это не удавалось, — он горько усмехнулся. Я промолчал. — Гвидо был неплохим парнем несколько лет назад, — он кинул взгляд куда-то наверх, к потолку, — со своими недостатками, конечно, но неплохим. Эта встреча с этими ребятами… — он задумался, — так много воспоминаний… Вы знаете, сеньор Эрнесто, они все повзрослели, — голос был полон грусти. — Простите, что я мешаю вашему уединению, просто сегодня так много произошло, а для остальных я — чуть ли не враг, — мне на секунду стало его даже жаль. — Я совсем не против компании. Тем более, вы хотя бы немного их старше, так что общение с вами мне интересно. Блас просиял и расслабился в кресле. — Хочу спросить, — продолжил он, — если вы не против. — Спрашивайте. — Сегодня, когда вы отдавали распоряжения, вы перешли на «ты», а потом опять стали обращаться ко всем на «вы» — это было специально? — Да, мне нужно было, чтобы меня быстро слушались, нужно было пробиться сквозь шок и оцепенение, и такое обращение действует быстрее. — Интересно, надо будет запомнить. — Я могу задать вопрос в свою очередь? — Конечно. — Я заметил, что вы постоянно поглядываете на Лухан, да и фраза Мии была довольно красноречивой. У вас что-то было? — не знаю, почему я полез не в свое дело, обычно мне это не свойственно, но сейчас мне стало казаться, что все эти любовные страсти, возможно, имеют отношение к делу. Он задумался, конечно нелегко открыться вот так незнакомому, по сути, человеку, но алкоголь и, возможно, долгое молчание разрывали его. Опустив голову, он на секунду зарылся пальцами в волосы, затем, рубанув воздух рукой, он явно принял решение и, вскинув голову, посмотрел мне прямо в глаза: — Это очень долгая история, поэтому не буду утомлять вас излишними деталями. Я долгое время ненавидел Лухан — ни за что, просто по своей глупости. Ненавидел так сильно, что неожиданно для себя полюбил, — он горько усмехнулся. — Когда она узнала о моем прошлом, я был уверен, что она будет издеваться, но вместо этого… она лишь стала ближе. Я попал в больницу, впал в кому на полгода, и все это время она была рядом, и когда я очнулся, она призналась мне в любви. Я был глуп и труслив, поэтому я просто сбежал — уехал на край света, скрывшись от нее и от своих чувств. Через год скитаний я понял, что не могу жить без нее, и решил вернуться. Не поверите, но она сразу приняла меня, будто все это время ждала и надеялась. Я ожидал ругани, криков, презрения, а она лишь сказала: «Ты вернулся», — его лицо просветлело. — Мы были счастливы — действительно счастливы. Лухан бросила Маркоса, но он остался рядом — как друг. Я однажды вытащил его на откровенный разговор, и он сказал, что не будет пакостить, для этого он видите ли ее слишком любит, но, если я оступлюсь — он будет рядом, — он замолчал, а я не вмешивался, судя по всему он впервые делился с кем-то, и это действительно ему было необходимо. Блас встал и налил себе ещё виски. Вернувшись в кресло, он продолжил: — Как я говорил, мы действительно были счастливы вместе. Лухан стала профессиональной спортсменкой, и, наконец, ее усилия принесли результаты — ее стали приглашать на международные соревнования. И тут грянул кризис, и моя фирма оказалась на грани банкротства. А Лухан нужны были большие деньги — ездить на международные соревнования, оплачивать тренировки — спонсоры предпочитали поддерживать уже известные имена. Она готова была отказаться от своего будущего, над которым она столько трудилась, но я не мог этого допустить. Дела на фирме шли все хуже, а Маркос, — он судорожно вдохнул, — он единственный наследник огромной империи и мог обеспечить ее всем. И я решил, что ей будет лучше с ним, — лицо Бласа на секунду перекосилось от боли. — Я порвал с ней, причем не лучшим образом — она не хотела уходить, и мне… — он с силой дернул себя за волосы, низко опустил голову и продолжил неожиданно хриплым голосом: — Я наговорил ей таких слов, за которые я себя, наверное, никогда не прощу. Вот и вся история. Я молчал, потому что слова утешения прозвучали бы нелепо. Он поднял голову и продолжил: — Самое смешное, что буквально через полгода я решил все свои проблемы и стал еще богаче. Но было уже поздно… — А Лухан? — Она выиграла первенство страны и едет на чемпионат мира, — он говорил с такой гордостью, — и она — основной кандидат на попадание на следующую Олимпиаду. Ее теперь называют главной надеждой Аргентины. А ее помолвка с Агиларом стала одним из важных светских событий. Мы молчали и лишь тиканье часов отмеряло время.

***

На следующий день «Утро не задалось» — думал инспектор Гонсалес, глядя на начальника, говорившего по телефону с Генеральным комиссаром полиции Аргентины. Вначале Гонсалес был даже рад звонку, прервавшему затянувшиеся причитания комиссара Фуэнтеса, однако, наблюдая сейчас за то бледнеющим, то краснеющим шефом, он уже не знал, чего ждать. Наконец, Фуэнтес положил трубку и судорожным движением провел ладонью по лицу. — Вот так дела, — оторопело пробормотал он, затем повернулся к своему заместителю и резко, хриплым голосом приказал: — Быстро привезите мне с виллы Густаво Эрнесто. Все время ожидания комиссар не находил себе места: он то перечитывал бумаги, то ходил из угла в угол, словно измеряя свой кабинет, то садился в кресло с закрытыми глазами, что-то шепча. Он продумывал каждое слово будущего разговора, так что, к моменту прибытия этого Эрнесто, он был взвинчен и раздражен. Когда в комнату следом за Гонсалесом неслышными шагами вошел посетитель и занял кресло, комиссар выдержал паузу и, открыв для солидности папку с делом, заговорил: — Доброе утро, сеньор Эрнесто. Поговорив со всеми участниками вчерашних событий, мы можем с высокой долей вероятности исключить вас из списка подозреваемых, — отметив благодарный кивок иностранца, он продолжил: — Однако у меня есть один вопрос. Он выдержал еще одну паузу, на этот раз подавшись вперед и вперив свой взгляд в собеседника, и медленно, растягивая слова, проговорил: — Кто вы, сеньор Густаво Эрнесто?