Затерянные в Серро Кастор

Лирическое отступление. Блас. Тем же вечером на вилле. Темная комната, освещаемая лишь отблесками уличного света, казалась мрачной и таинственной. Блас стоял у окна, зажав в руке стакан с виски, бутылку которого он умыкнул к себе еще в обед. Одним залпом выпив спиртное (что-то многовато он в последнее время пьет), он уставился в окно на бесконечные снежные просторы. На душе было муторно. Лухан. Этот поцелуй всколыхнул столько воспоминаний: как давно он не целовал ее, не обнимал ее сильное, но такое хрупкое тело, не… Он с силой сжал виски — не думать, не думать, забыть. Зачем он поцеловал ее? Он почти забыл вкус ее губ и не вспоминал их совместную жизнь (сны не считаются). Но как только он прикоснулся к ней — все опять перевернулось с ног на голову. Он чувствовал себя наркоманом, которому дали недостаточную дозу — нестерпимо хотелось еще. Внезапно вспомнилась их встреча после его побега и годового отсутствия. — Блас? — она ошарашенно смотрела на него своими невозможными глазами и больше ничего не говорила. — Я тут… приехал, — поняв, как глупо это выглядит со стороны, он замолчал, глядя на нее исподлобья и сжав губы. — Надолго? — ее голос задрожал. Он выдохнул («Бежать — бежать отсюда быстрее, пока она не отвергла тебя, не рассмеялась в лицо!»). — Зависит от тебя, — вытолкнув слова с усилием, он вцепился в нее взглядом («Сейчас она тебя пошлет»). — Значит ты вернулся? — ее глаза от удивления или волнения стали еще больше («Боже, какая она стала красивая»). — Я не знаю, если я… — выдох, — нужен… — сказал, и чуть не завыл от отчаяния в глубине души. Вот и все, Линарес — твой ход. Она сделала шаг к нему и вдруг приложила свою ладонь к его щеке. Глаза невольно закрылись. И тут почувствовал ее дыхание совсем рядом. — Ты вернулся, — прошептала она и мгновение спустя он вдруг понял, что она целует его. Он не знал, до сих пор не знал, за что — за какие заслуги ему досталась Она. Возможно, где-то в глубине души он сознавал, что их счастье — недолговечно. Поэтому наслаждался каждым моментом рядом с ней. Или просто ни о чем не думал. Казалось, его способность трезво мыслить улетучивалась от одной ее улыбки, от одного поцелуя. Конечно, он не был подарком. Только когда она ушла, он понял, что жить с ним ей, наверное, было иногда тяжело. Особенно, когда он злился. Или ревновал. — Ты поздно, — он вышел из своего кабинета и мрачно оглядел только что зашедшую Лухан. — Да, мы засиделись, — ее лицо светилось, а на щеках был легкий румянец. — Ты, что — пила? — подойдя поближе, он с подозрением принюхался. — С ума сошел? У меня же режим, — она рассмеялась легко и непринужденно. — Кто был? — все так же мрачно спросил он. — Все. Наши. — И Маркос. — Ну конечно, — она склонила голову чуть набок. Он молча сел в кресло, не желая продолжать разговор. Но Лухан тут же легко вспорхнула ему на колени и провела рукой по щеке. — Не злись. Тебе незачем меня ревновать, — он фыркнул, дескать, и не собирался. — Мне никто не нужен. Я люблю тебя. Ты же знаешь. — Знаю, — от ее слов, улыбки и последовавшего затем поцелуя он расслабился и, выдохнув, уткнулся ей в волосы. Они во всем были разные. Даже вкусы не совпадали. Она болела за Боку, он — за Ривер, он любил слушать тяжелый рок, она — слезливые песни Хулио Иглесиаса, он всегда смеялся над этим ее пристрастием (кто ж знал, что после ее ухода он будет каждый день слушать эти девчачьи песни, чтобы почувствовать ее присутствие рядом), она любила проводить время с друзьями, он — дома (но чтобы она была рядом). Прошло два года, но дышать без нее легче не становилось, его любовь не стала ни на йоту меньше, как он ни пытался. Только потом он понял, что ни разу не сказал ей: «Я люблю тебя». Почему-то ему было трудно выдавить из себя эти слова. Он готов был носить ее на руках, исполнять ее малейшие капризы, как мальчишка радовался, если удавалось сделать ей что-то приятное, и часто — ночами — долго любовался ею во сне, забывая дышать, словно не веря своему счастью. Но сказать о любви так и не смог. Но она знала. Знала и поэтому не требовала, хотя сама часто говорила ему эти слова, ей почему-то это было легко. Черт возьми, как он жалел, проклинал себя за то, что потерял ее. Но больше всего он ненавидел себя за то, что сделал ей так больно. — Я… я тебе не верю, — в ее глазах стояли слезы («Не смотри. Не смотри на нее. Это все ради нее — ты сможешь»). — Я все сказал, Лухан. Ты должна уйти, — голос вроде твердый. — Я не уйду! — выкрикнула она. — Это глупость. Просто давай подождем, и все уладится, — умоляющим шепотом выдавила она. — Что все? — он недоуменно поднял брови. — Ты думаешь, я смирюсь с твоими недостатками?! — С моими… чем? — она остановилась, как вкопанная, лишь растерянно хлопая глазами. — Да ты хоть понимаешь, что мне нужна женщина! Настоящая! Женственная, красивая, ухоженная. А не пародия, — с каждым словом он умирал сам и буквально чувствовал, как крошится сердце. — Это… не ты, Блас. Это не правда, — еле слышно прошептала она. — Что не правда? Что ты не вылазишь из джинсов и кроссовок? Ты хоть представляешь, как должна выглядеть настоящая женщина?! — прокричал он из последних сил («Что ты делаешь? Ей больно!»). — Блас, — умоляющим голосом сказала она, слезы лились ручьем, но она даже не пыталась их смахнуть. — Хватит мешать мне жить! Все — он больше не мог выдавить из себя ничего. Руки тряслись, и дышать становилось все труднее. Он буквально вылетел из их спальни и заперся в кабинете. Через мгновение хлопнула дверь. Не глядя он смахнул все бумаги со стола, швырнул что-то об стену, потом еще что-то. Что он наделал? Хотел сделать лучше для нее? Идиот, дебил! Надо догнать ее, вернуть. Умолять, просить прощения! Затем он вспомнил слова ее менеджера: «Если денег не будет, то сеньорита Линарес может забыть о большом спорте». Сжал зубы. Налил водки и залпом выпил. Так будет лучше для нее. И она ушла. Он помнил ненавидящие глаза Мариссы, которая пришла за ее вещами через пару дней. Помнил, как упали результаты Лухан на соревнованиях, и как журналисты изводили печатную краску на размышления, связаны ли ее неудачи с личной жизнью. Но зато корпорация семьи Агилар стала ее спонсором, и в конце концов ее спортивная карьера опять пошла в гору. Лухан стала выступать все лучше и лучше, и глаза опять загорелись азартом. Блас знал, так как следил за ее жизнью неотрывно. Следил издалека, не приближаясь слишком близко — просто любовался. И было на что — она явно запомнила его слова и стала хорошеть с каждым днем. Вскоре ее стали называть самой стильной и красивой спортсменкой. Когда на обложке какого-то глянцевого журнала поместили ее фотографию с надписью: «Королева стиля», Блас рассмеялся. А затем напился в хлам. Помнил, как болел за нее на последнем чемпионате. И радовался, как сумасшедший, ее победе. — Итак, новая чемпионка Аргентины — Лухан Линарес, — ликующий голос диктора заглушал овации стадиона. — Да, мы все болели за нее. Ведь ее жизнь похожа на сказку, — заливался второй, — сирота, выросшая в приюте, всего добивалась сама. И вы посмотрите на нее — чемпионка, красавица! Что еще нужно? — Не забываем про ее помолвку с одним из самых желанных холостяков Аргентины! — О да! Лухан Линарес — это твой год! После этого чемпионата он приказал себе не думать о ней. Не смог. Зная, что она будет на вилле, он не мог унять дрожащих рук всю дорогу до Серро Кастор. Господи, зачем он ее поцеловал?! Но ведь она не сразу оттолкнула его — на мгновение — он почувствовал — она ответила на его поцелуй. Если бы у него был хоть один малейший шанс на ее прощение, он бы сделал все: бросил бы работу, нынешнюю жизнь, забыл про долг и увез бы ее подальше. Что угодно, только вернуть ее! Хотя нет — слишком поздно. Он не может быть с ней — не теперь. Если бы он мог быть холодным и рациональным. Как Густаво (или как там его зовут на самом деле). Блас невольно потер ушибленное плечо. Вот кто не испытывает никаких сомнений или переживаний. Холодный красавец с голливудской внешностью и цепким взглядом, словно сошедший с экрана какого-нибудь боевика. Он явно положил глаз на Лауру — просто выбрал свободный вариант для развлечения и теперь демонстрирует свой интерес, но не делает активных шагов — ждет, когда жертва созреет и сама упадет ему в руки. Такие люди не знают, что такое боль или отчаянье. Наверняка он лет с десяти знал, кем будет, и планомерно, но уверенно шел к своей цели. И уж несчастной любви в его жизни явно не было — он просто не способен любить. И где-то в глубине души Блас завидовал ему: его хладнокровию и манерам, его реакции и мышлению. В дверь кто-то тихо постучал. Подойдя к двери, Блас распахнул ее настежь и замер, глядя на Лухан, мнущуюся за порогом. — Я могу войти? — прошептала она. Блас молча отошел от двери к окну, не говоря ни слова и не делая каких-либо приглашающих жестов, но и не прогоняя. («Пусть решает сама»). Он не знал, как долго стоял так, уставившись в окно, тщетно пытаясь успокоить разбушевавшееся сердце, когда вдруг почувствовал ее совсем рядом. Развернувшись, он заглянул в ее глаза. — Зачем пришла? — спросил он грубовато («Олух! Придурок!»). Если Лухан и смутил такой прием, она не показала виду. — Зачем ты поцеловал меня? — Захотел, — зло прошипел он. — Ты только это хотела спросить? — Я просто не понимаю тебя, Блас. — И не надо, — ему хотелось убить себя на месте. — Глупый диалог, — Лухан хмыкнула и улыбнулась чуть горько. Что же он делает? Она здесь — в этой комнате — пришла сама! Надо броситься на колени — молить, умолять, просить прощения, говорить о своей любви! — Да, и пора его заканчивать. Не находишь? — жестким голосом сказал он («Что ты творишь?!»), но она не ушла, хлопнув дверью. — Ты всегда грубишь, когда злишься, — с легким смешком сказала она. — Или, когда боишься. — И чего же я боюсь по-твоему? — он чуть подался вперед и с вызовом посмотрел на нее. — Себя, — прошептала она, и столько правды было в этом простом слове, что он не нашел что сказать. Словно во сне он протянул руку к ее лицу («Какая она красивая!») и нежным движением обвел ее брови. Нос. Губы. Она стояла, не шевелясь и прикрыв глаза. Рука опустилась, ласкающим жестом погладила шею. Внезапно Лухан сделала шаг вперед и впилась в него поцелуем. Лишь прикоснувшись к ее губам, Блас почувствовал, что вновь живет, что в жилах забурлила кровь, а не холодная жидкость, и легкие обрели способность дышать глубоко и полно. Он со стоном впился в ее губы и прижал ее тело к себе, словно пытаясь раствориться в нем. Одним движением он поднял ее и посадил на подоконник. Руки заскользили под тонкой блузкой — Боже, он забыл, какая у нее нежная кожа. Он не думал, не пытался осознать, что происходит. Лишь старался запечатлеть в памяти каждое сладкое мгновение. Внезапно мысль холодным душем отрезвила его голову. Он с силой оторвался от нее и заглянул в глаза: — Ты пришла попрощаться? — она могла не отвечать, ее глаза говорили за нее. — Тебе просто захотелось попрощаться? Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза. Затем она моргнула, вздохнув, легко спрыгнула с подоконника и пошла к двери. — Спасибо, — пауза. — Прощай Блас, — раздалось у порога, и затем хлопнула дверь. Он стоял неподвижный, словно соляной столб несколько минут, не дыша, не видя ничего. Затем взвыл и упал на колени.

***

Наутро я решил проверить микрофон. Никаких интересных записей не было, но в данный момент они разговаривали, и, судя по всему, у них опять назревала ссора. По-моему, мне пора вмешаться. Я чувствовал, что развязка близко, уже почти все паззлы были на местах, и я испытывал азарт перед последним рывком. Я быстро поднялся на второй этаж и постучался в дверь. — Войдите, — услышал я напряженный голос Мариссы. — Доброе утро, сеньоры, — поприветствовал я их. — Хотя, судя по вашим лицам — для вас оно не самое благостное. — Какое… — Пабло осекся, вспомнил о хороших манерах и, вздохнув, продолжил самым светским тоном: — И вам доброго утра, сеньор Эрнесто. Мы можем вам быть чем-то полезными? — Скорее уж я вам, — хмыкнул я, а на лице, судя по всему, у меня рисовалась самодовольная улыбка. — Вы? — Марисса нахмурилась. — Да, сеньорита, — обратился я к ней. — Вас ведь что-то тревожит? — Вам показалось, — процедила она и рухнула в кресло. — И я знаю, что, — вкрадчивым тоном продолжал я. — Просто расскажите мне все, и я вам помогу. — Не знаю, о чем вы, сеньор. Может прекратим этот бессмысленный разговор, — она всеми силами пыталась выглядеть невозмутимой. — Хорошо. Тогда позвольте выложить факты и мои умозаключения. Затем мы можем закончить разговор. — Валяйте, — махнул рукой Пабло. Я облокотился о стену и начал: — Во-первых, год назад некий Рикардо Паскуале, продюсер, известный темными делишками, и владелец студии звукозаписи подал на вас в суд от имени одного из своих подопечных. По его заявлению, вы украли у него песню, которая к тому времени стала хитом номер один в Аргентине, да и в Латинской Америке. В качестве доказательства, он предоставил свидетелей и запись, сделанную на его студии до выхода песни. Требовал он, помимо полных авторских прав, компенсацию в три миллиона песо — именно столько вы заработали к тому времени на этой песне. Вы выиграли дело, предоставив доказательства, что до записи на студии Паскуале у вас уже была любительская запись этой песни, заметьте, все доказательства были электронные, но экспертная комиссия подтвердила их подлинность. И на следующий день после вердикта вы переводите на счет вашего друга Гвидо Лассена — одного из лучших хакеров Аргентины — деньги, и — вот совпадение — ровно половину оспариваемой суммы. Я пока верно перечисляю? — обратился я к Пабло. — Да, — сдавленно ответил он. — Думаю, выводы можно не делать, они и так лежат на поверхности, — я слышал, как всхлипнула Марисса, но ее черед еще не пришел. — Поговорим о дне убийства. Когда вы рассказывали нам с инспектором, где были и что делали — вы все нам рассказали? — Да давайте, говорите уже. Выкладывайте, — обреченно вздохнул Пабло, опустив голову, а Марисса сидела, вцепившись добела в подлокотники кресла, и, казалось, не дышала. — Хорошо. Вначале вы сказали правду, как забрали Гвидо из столовой, спустились вниз поиграть в карты, и про игру на гитаре вы наверняка правду сказали. Но вот потом… Вы ведь заходили к нему, а не спускались в гостиную. И говорили, а скорее всего — ругались. Не отрицаете? Это хорошо. — Вы хотите меня арестовать? — он поднял на меня обреченный взгляд. — А есть за что? — насмешливо спросил я. — Вы его убили? — Нет, — Пабло отчаянно замотал головой, — но вы ведь думаете иначе. — Вам надо было просто сразу сказать правду. Хотя бы близким. А то даже сеньорита Марисса считает вас убийцей. — Марисса? — он неверяще посмотрел на свою девушку, а та лишь сморгнула слезинку, но продолжала молчать. Он помотал головой, словно пытаясь отогнать наваждение и вновь посмотрел на меня: — Что бы изменилось, скажи я правду? Вы меня сразу бы арестовали, а не сейчас. — Ну, во-первых, у меня нет таких полномочий, а во-вторых, не за что, — теперь они оба смотрели на меня во все глаза. — Сеньорита, после разговора с Гвидо Пабло вернулся в комнату к вам. Так? — она молча кивнула, глотая слезы. — Я заметил, что Пабло, как и Маркос, всегда носят белоснежные рубашки с длинным рукавом. Если бы убийца был Пабло, то у него на рубашке были бы пятна крови — хотя бы чуть-чуть. — Их не было, не было пятен! — хрипло выкрикнула Марисса и выдохнула, по ее щекам опять заструились слезы, но, судя по всему, слезы облегчения. — Есть еще кое-что, — заметил я. — Вы, сеньор Пабло, были в столовой только вместе с Гвидо, так что у вас просто не было возможности взять кинжал оттуда, — я все больше чувствовал себя каким-нибудь Пуаро: захотелось воскликнуть «Voilà!» и подкрутить усы. — Господи, — прошептала Марисса. — Ты действительно думала, что я его убил? — с горечью спросил Пабло, подойдя к креслу и вставая перед ней на колени. — Прости. — Она не просто на вас думала, но пошла на возможное преступление, уничтожив улики, — Пабло вздрогнул. — Вы ведь поэтому уничтожили свой компьютер? Марисса мелко закивала и опустила голову, а Пабло заглянул ей в глаза. — Ты сделала это? Ради меня? Думала, что я — убийца, но все равно покрывала? — Я умру за тебя, — прошептала она еле слышно. Я почувствовал себя ненужным зрителем, но надо было закончить эту историю. — Молодые люди, прошу вас собраться и рассказать мне все, а я попробую вам помочь. — Да рассказывать нечего, — Пабло повернулся, сел на пол, опершись спиной о кресло и держа в руке руку Мариссы. — Паскуале обманул меня. Он пригласил меня к себе в студию — обсудить возможное сотрудничество. Попросил сыграть что-то новое, что можно было бы записать на его студии. Я сыграл ему «Soledad», которую только написал. Потом долго ждал ответа. Через два месяца плюнул и записал на другой студии, — он наклонил голову и зарылся рукой в волосы. — Песня выстрелила и стала мега-хитом. И тут в один прекрасный день я получаю повестку в суд. Оказывается, он записал ее почти сразу после нашей встречи, но не успел выпустить ее в эфир. Поэтому он стал ждать, а затем нанес удар. — И Гвидо вам помог. — Да, — он сокрушенно покачал головой. — У меня не было доказательств, так как до Паскуале я сыграл эту песню лишь Мариссе, но показания невесты не восприняли бы всерьез. И я попросил помощи Гвидо. Мы записали любительскую версию песни в домашних условиях и послали письмом Мариссе, а Гвидо сделал так, будто это письмо было отправлено до даты записи на студии Паскуале. — И в благодарность вы заплатили Лассену. — Да, — Пабло посмотрел мне в глаза. — Деньги были не важны, но песня слишком много для меня значила, — он посмотрел на Мариссу. — А потом он стал просить еще, — утвердительно сказал я. — Да, — Пабло пожал плечами. — Песня набирала обороты и ее стали исполнять другие певцы. Гвидо начал говорить о том, что я заработал огромные деньги на авторских. В тот день, — он нахмурился, — когда я отвел его в комнату, он спьяну начал намекать, что его файлы на запасном сервере стоят больших денег, и что Паскуале озолотит его за них. Я сдуру пообещал заплатить еще и ушел. — Что было дальше? — Я поиграл в карты, кажется даже бросил что-то ребятам о том, что Гвидо стал другим, поднялся к себе и стал играть на гитаре. Когда я дошел до «Soledad», я вдруг подумал, что не могу зависеть всю жизнь и бояться. Я пошел к Гвидо, — он провел ладонью по лицу, — мы поругались, и я сказал, что он может делать что угодно — мне плевать. Но мы больше не друзья. И ушел. Все. Марисса наклонилась к нему и, обняв за плечи, что-то зашептала ему на ухо. — Вы знаете, где может находиться его запасной сервер? — Нет, — он пожал плечами. — У него где-то был склад, но адреса я не знаю, может Томаса спросить? — А еще где-то? — продолжал настаивать я. — Вы знаете, — задумчиво протянул Пабло, — у Гвидо была запасная квартира, как он говорил, мужская берлога на крайний случай. — Вы знаете адрес? — я весь подобрался. — Да, мы как-то напились в хлам, и Гвидо решил не ехать домой, так что я оттранспортировал его туда. Адрес я запомнил, потому что в том же доме живет мой барабанщик. — Дайте мне адрес, и, если файлы там, их уничтожат — даю слово. Пабло написал адрес на листке бумаги, и я решил откланяться — ребятам явно надо поговорить наедине. — Кстати, — уже на пороге спросил я, — из-за чего произошла ссора с Бласом? — Да глупости, — махнул рукой Пабло, — он начал приставать к Лухан, типа, надо поговорить и тому подобное, и был довольно агрессивен. Марисса велела ему убираться, он велел ей проваливать, я вмешался и… — он пожал плечами. Я кивнул и покинул комнату. Сделав звонок в Буэнос-Айрес, я пошел на завтрак. Все были напряжены и взвинчены. За столом были все кроме Пабло, Мариссы, Пилар и Бласа. Я заметил грустные взгляды, которые бросала Лаура на Томаса (судя по покрасневшим глазам, ночь у нее была тяжелой), и холодность последнего. И я опять решил вмешаться. — Сеньорита, — обратился я к Лауре после того, как завтрак был закончен, — вам надо почаще бывать на свежем воздухе, — увидев ее кивок, я продолжил. — Вы позволите сопровождать вас? Краем глаза, я заметил, как побледнел Томас, как загорелись глаза и сжались кулаки. Мы вышли на улицу. Погода была просто великолепна. Все-таки жаль, что ребята не могут покататься на лыжах — на склонах сейчас наверняка идеально. Я предложил свою руку Лауре и мы медленно пошли вокруг дома. Она молчала, опустив голову. — Лаура, — тихо позвал я, — вы грустите? — Нет, сеньор Густаво. Просто… — она покачала головой. — Может вам стоит поговорить с ним? — спросил я мягко, а она вся сжалась. — Нет, — ее голос дрожал. — Нет смысла. Он не простит. — Он любит вас, — она подняла на меня свои небесные глаза, — просто он сейчас в растерянности. — И вы хотите, чтобы я сделала первый шаг? — она через силу улыбнулась. — Ничего не выйдет. Да и устала я. От всего. Больше не хочу, — в ее словах было столько боли, она опустила голову, затем опять посмотрела на меня. — А почему вы мне помогаете? — Не знаю, — я пожал плечами. — Может потому, что желаю вам счастья? — Нам всем? — она с недоверием прищурила глаза. Я красноречиво промолчал. Мы подошли к окну из холла. За стеклом я увидел замершего Томаса. — Лаура, — я чуть наклонился к ней, — вы мне верите? — Да, — она кивнула, доверчиво глядя на меня своими лучистыми глазами. — Тогда улыбнитесь, — она чуть улыбнулась, — и не шевелитесь. Просто доверьтесь. И я начал медленно наклоняться к ее лицу («Если он сейчас не появится, я ее поцелую, и, черт меня побери, сделаю это с удовольствием»). Лаура замерла, чуть испуганно глядя из-под ресниц. — Отойди от нее! Не смей! — раздался крик, и повернувшись, я увидел Томаса, несущегося к нам. Он подбежал и, прежде, чем он успел что-либо сделать, я встретил его резким хуком справа. Получилось, как надо. Не думаю, что ему было смертельно больно, но зато выглядело выигрышно: Томас упал на снег, немного крови на лице. — Томас, — отчаянно закричала Лаура и кинулась к нему. — Зачем вы так? Вы что с ума сошли? — прокричала она, повернувшись ко мне, и вновь вернулась к парню: — Тебе не больно? Уже стоя на крыльце и открывая дверь, я услышал тихий голос: — У меня ведь еще осталась надежда? Я еще не все шансы упустил? С легкой улыбкой я зашел в холл. В окне я увидел, что Лаура нежно проводит рукой по его лицу, а Томас смотрит на нее так, как смотрят на любимых только в двадцать лет: словно вся его жизнь сосредоточена в ней. Итак, вздохнув и поаплодировав в душе собственному великодушию (очевидно, заразился у Томаса), я отправился к себе. Сделав необходимые звонки, я задумался. Да уж, не повезло ребятам с другом. Но как они не заметили за столько лет и не разглядели паука, ткущего паутину вокруг них? Не в один же день он стал таким? Но, что самое удивительное, почти все они показали себя в такой ситуации с лучшей стороны. Не ожидал я такого от толпы мажоров. Надо признать, я был предвзят в своем суждении о них. Но почему? Неужели я им завидую, их образу жизни и их беспечности? Может где-то в глубине души я все-таки жалею? Я потряс головой. Глупости. Мне ничего не мешает вернуться — родительское состояние, управляемое специально нанятыми профессионалами, все еще ждет меня, я мог бы поселиться в своем замке и вести непринужденную жизнь аристократа, ездить в Аскот и устраивать приемы. Я невольно фыркнул вслух, представив эту картину. Нет, это не по мне. По крайней мере сейчас. Мои рассуждения прервал стук в дверь. Гонсалес вошел в комнату. — Есть новости? — спросил он, усаживаясь поудобнее. — Новостей нет, но есть кое-какие соображения. — Слушаю, — он с нетерпением уставился на меня. — Меня смущают кое-какие моменты в отчете ваших специалистов. Например, почему на кинжале есть только отпечатки Лассена? — Наши эксперты предположили, что убийца стер отпечатки, убивал в перчатках, а перед смертью Лассен схватился за кинжал. — Спорная версия, — я недоверчиво хмыкнул. — В любом случае, я поделился своими сомнениями, — я выразительно поднял глаза, как бы намекая, — и скоро должны прилететь патологоанатомы из Буэнос-Айреса. Предупредите комиссара, чтобы это не стало для него сюрпризом, — я саркастически приподнял бровь. — Хорошо, — хмыкнул он. — Что-то еще? — Думаю, можно исключить Пабло и Мариссу. Я кратко описал ситуацию, исключив некоторые моменты. Дальше день проходил спокойно и неинтересно, за исключением истерики, устроенной комиссаром Фуэнтесом по телефону. Очевидно, этим он выражал свой восторг по поводу прибытия столичных экспертов. Он так кричал, что слышно было даже мне — удивительно, как Гонсалес, прижимавший трубку к уху, не оглох. Казалось, я видел, как из телефона вылетали слюни комиссара. После ужина все расположились в гостиной. Я вернул компьютер Мие, а затем тихо сообщил Маркосу, что материалы на Лухан найдены и уничтожены. Он благодарно пожал мне руку. Я с удовлетворением наблюдал за потеплением между Пабло и Мариссой, а также за нежными взглядами, которые бросали друг на друга Томас и Лаура. Кажется, мне пора менять специальность и начать работать Купидоном. — Черт, голова раскалывается, — вдруг прошипел Пабло. — У кого-нибудь есть лекарство? Маркос? — У меня есть аспирин, — встрепенулась Лаура, но тут же поникла. — Ой, нет. Последнюю таблетку у меня взяла Пилар. Я увидел, как дернулся Маркос и с удивлением глянул в сторону Пилар. Я хотел было спросить его, но у меня возникло другое решение. Быстро пройдя в свою комнату, я открыл компьютер. Все-таки интернет — великое изобретение, уже через минуту у меня был ответ. Быстро заглянув в почту, я увидел, наконец, отчет, который давно ждал. Бинго! Все сходится. Стремительным шагом я вернулся в гостиную. За время моего отсутствия диспозиция не изменилась: все также сидели задумчиво в креслах и на пуфах, Мирисса тихо говорила о чем-то с Лаурой. — Сеньор Агилар, вы ничего не хотите нам сказать? — резко спросил я. — Я? — дернулся Маркос и смятенно оглядел вокруг. — Ну же, я видел, как вы всполошились. Вы ведь врач. — Я так понимаю, вы и так знаете, — он твердо посмотрел мне в глаза. — Знаю, — согласился я и уселся поудобнее в свое кресло. — Сеньорита Лаура, вы сказали, что Пилар взяла у вас аспирин. — Да, — растерянно сказала Лаура, — а что? — И вы его выпили? — я повернулся к Пилар. — Да, — резко ответила та, — и я не понимаю, что вас так встревожило? — Это вас должно было встревожить. Ведь известно, что аспирин крайне противопоказан беременным. — Я не знала, — пролепетала она. — Ты не знала? — удивился Томас. — Да ты же, как забеременела, с медицинских форумов не вылазишь и докторам по каждому поводу звонишь. — А это — не знала! — закричала Пилар. — Или может таблетка была поводом спуститься в столовую? — вкрадчиво продолжил я. — Да что вы… да как вы… — ее лицо перекосилось. — Есть еще кое-что, — жестко перебил ее я. — Мы проверили историю интернет поисков. Вы исследовали свойства цианида, сеньорита Дунофф! — припечатал я, и она обреченно поникла. — Ах ты стерва! — закричала Марисса. — Это ты! Ты чуть нас всех на тот свет не отправила! — Я не хотела! — сквозь слезы забормотала Пилар. — Я просто испугалась. Я взяла цианид, чтобы чуть-чуть припугнуть Гвидо, а когда он сказал, что откроет все тайны… — она зарыдала. Гонсалес встал и подошел к ней вплотную. — Сеньорита Дунофф. Вы арестованы, — и забубнил дальше положенные формулировки. — Я не могу в тюрьму! Я там погибну! — запричитала она. — Мой ребенок! Кто меня защитит? — Я, — раздался твердый голос. Томас сделал шаг вперед. — Пилар, я обещал тебе позаботиться о тебе и ребенке, и я это сделаю, — он кивнул. — Я найму тебе лучшего адвоката. — Томас, — Пилар бросилась к нему, но он выставил руку вперед, останавливая ее, — ты меня все-таки любишь? — Я только держу слово, — глухо ответил он и сделал шаг назад. — Но ты же прощаешь меня? Я не дала бы тебе выпить Амаретто. — Мне — да, а Пабло, Марисса, Мия, остальные? Ты смотрела, как наши друзья собираются выпить яд, и ничего не сделала, — жестко отрезал он и откинул ее руки. — Из-за тебя чуть не умерла Лаура, — добавил он севшим голосом. — Лаура! Всегда Лаура! Ненавижу! — зарыдала Пилар, и инспектор увел ее, что-то говоря по телефону. — Что теперь с ней будет? — тихо спросила Мия. — Отделается легким испугом — условным заключением, — отмахнулся я. — С толковым адвокатом, если сеньор Эскурра сдержит слово, — Томас уверенно кивнул, — никто не посадит беременную женщину. Все вздохнули. — Вы знаете, что у беременных из-за изменения гормонального фона действительно бывают помутнения? — тихо сказал Маркос. — Поэтому, честно признаться, я не держу на нее зла. — Я тоже, — уронила Лаура, и все посмотрели на нее. — Нет, сначала я разозлилась, но Маркос прав. Поднялся тихий гул — все что-то говорили друг другу, тихо переговариваясь и шепчась. Через десять минут вернулся инспектор, я кивнул ему и подошел к Бласу. — Мы можем поговорить? — спросил я так, чтобы нас никто не услышал. Он бросил на меня настороженный взгляд, подумал немного, затем кивнул. Мы втроем пошли в мою комнату. По дороге Блас кинул удивленный взгляд на Гонсалеса, но промолчал. — Ну? — спросил Эредиа, когда мы расселись в комнате на креслах. — О чем вы хотели поговорить? — О вас, сеньор Эредиа, — твердо сказал я, проигнорировав его удивленную гримасу. — Объясните, зачем вы прибыли в Серро Кастор? — А вариант «покататься на лыжах» вам в голову не приходил? — огрызнулся он. — Есть кое-какая информация. Вы сняли дом на следующий день после того, как эта молодежь, — я кивнул головой по направлению к гостиной, — сняли виллу. — Совпадение? — Блас поднял бровь, а я красноречиво посмотрел на Гонсалеса, как бы говоря: «Ну что я говорил?». — Еще вас видели на втором этаже как раз во время убийства, — добавил я. Блас горько усмехнулся и, потянувшись, лениво спросил: — Вы меня хотите обвинить в убийстве? На таких смехотворных уликах? — голос был полон яда. — Мы просто хотим знать правду. Зачем вы приехали, — Блас молчал. — Это ведь все из-за Лухан? Эредиа бросил на меня взгляд полный ненависти. Затем тяжко вздохнул и начал: — Хорошо. Я действительно приехал сюда специально. Я искал встречи с Лухан. Узнав, что они приедут сюда, я снял домик неподалеку. — Вы узнали, что Гвидо шантажирует Лухан. Хотели помочь? — спросил я. — Да, — выдохнул он, — я не мог надеяться, что этот ботаник что-то предпримет серьезное. — И вы убили Лассена? — вмешался инспектор. — Да нет. Хотел просто припугнуть его. Не успел, — он нахмурился. — Но знаете что? Этот хренов Лассен легко отделался. Если бы я добрался до него раньше… — я увидел, как он сжал зубы. — Что вы делали на втором этаже? — не унимался Гонсалес. — Хотел поговорить с Лухан. — Поговорили? — излишне язвительно спросил я. — Зачем спрашиваете, если знаете? — прорычал Блас, но, взяв себя в руки, продолжил спокойным тоном. — Слушайте, я может и идиот, но не убийца. Еще есть вопросы? Вопросов у нас больше не было и мы распрощались. День подходил к концу, и Гонсалес тоже уехал.

***

Следующий день прошел спокойно и даже слишком умиротворенно. После ужина я созвонился с Центром и Буэнос-Айресом. После разговора я удовлетворенно откинулся в кресле. Картинка сложилась. Осталось поставить точку. В комнату постучали. Лицо Гонсалеса выражало крайнюю степень удивления. — Мне позвонили из участка, — он сглотнул. — Вам уже сообщили? — я кивнул. — Что делать будем? — Думаю надо поговорить со всеми, — и чуть отодвинув инспектора, вышел из комнаты. Все собрались на удивление быстро. Рассаживаясь в гостиной, они не сводили с меня своих настороженных глаз. — Еще раз добрый вечер, господа, — поприветствовал я всех. — Я собрал вас для того, чтобы объявить последние результаты экспертизы. — Какой экспертизы? — выкрикнула Марисса, и я видел, что все напряглись. — Кое-какие моменты были неясными, и потребовалась дополнительная углубленная экспертиза, — по-моему своими словами я только внес еще больше неясности. — Да, кинжал оказался с секретом, — вступил Гонсалес, — с пружинным лезвием. Так вот, — откашлялся он, — по последним результатам, сеньор Гвидо Лассен убил себя сам. Раздался дружный выдох, а затем — тишина. Гробовая тишина, воцарившаяся в гостиной на минуту, была такой осязаемой, что, казалось было слышно, как за окном падает снег. Мануэль, отойдя от шока, громко выругался непечатными выражениями. Тут Томас порывисто встал, подскочил к Пабло и обнял его. Мы услышали его тихое: «Прости, брат». Пабло тоже обнял друга и похлопал по спине. Вдруг раздался смех. Лухан. Она смеялась так громко и надрывно, что я решил, что ей, пожалуй, понадобится помощь. — Самоубийство! — прорычала она сквозь смех. — Он сам! Сам себя убил! А мы… Он ведь специально так сделал, чтобы нас всех подозревали, чтобы мы друг друга подозревали — чертов интриган! Как он наверное смеялся над всеми нами оттуда! — смех прервался также внезапно. Маркос крепко прижал ее к себе. Все остальные молчали, но я видел, что многие согласны с Лухан. — Так значит, никто не виноват? Только он сам? — спросила Лаура. — Да, — вздохнул я. — Он хотел путем шантажа подмять всех под себя. За обедом он специально сказал про тайны, в надежде, что все испугаются. Но вы повели себя непредсказуемо. Для него, — я усмехнулся. — Он отчаялся. И, боюсь, что сеньорита Линарес права, он решил напоследок испортить вам жизнь. — О, — нервно рассмеялся Томас, а Лаура тихо сжала его руку, — он своего добился. — И что теперь? — подала голос Марисса. — Теперь? — подал голос Гонсалес. — Вам вернут ваши телефоны — их, кстати, уже привезли — и вы сами решайте, что делать дальше: возвращаться домой или оставаться здесь. У нас прекрасные горнолыжные склоны… — он осекся, поняв, как это звучит в данной ситуации. — Ну уж нет, — сказала Мия, — я здесь не останусь ни одной лишней секунды. Я хочу домой, — в ее голосе я слышал не каприз, а огромную усталость. — Да, ребят, предлагаю вернуться, — сказал Маркос, и все согласно закивали. — Мы с Томасом пробьем, за кем самолет может прилететь быстрее, и поехали в Айрес. Я увидел, как все облегченно выдохнули и начали вставать. Я оглядел еще раз гостиную и шушукающихся ребят. Что ж, все точки расставлены, история закончена, и, скорее всего, я их вряд ли еще увижу. Мне даже где-то было жаль расставаться с ними — я как-то привык к ним за эти дни, и раскрылись многие из них с хорошей стороны. Но, сантименты в сторону — мне пора собирать чемодан и отчитываться в последний раз по этому делу — мой рейс вылетал через несколько часов.