Болотные демоны

      Прохладная чистая вода заполняла уши, ноздри, горло. По венам она стремилась к сердцу. А вокруг — только вязкая, черная пустота. Феликс не мог сказать, где он и сколько пробыл здесь. Иногда он чувствовал дыхание рядом со своим лицом. Кто-то осматривал, нюхал его, отплывал, но возвращался.       — Где я? — подумал Феликс. — Как мне выбраться?       И в его голове раздался женский голос:       — Никак.       — Но меня ждут! Клим, Кира, Аморт…       — Ждут? Хи-хи. Позволь показать кое-что.       Воспоминания наполнили Феликса, как пустой сосуд. Картинка расплывалась, местами двоилась, словно в глазах пьяного, но парень рассмотрел ночную гостиную Аморта, благородно-бордовые стены, потрескивающий огонь в камине. Хозяин дома вальяжно сидел в кресле. Его лицо было скрыто в тени, и лишь руки были на свету. На свои пальцы Аморт намотал красную нить и теперь перетягивал ее, перепутывал так ловко, что уследить за его движениями было невозможно. Кира сидела на диване с карточным веером в руках, в ночной рубашке, с растрепанной косой, перекинутой на грудь. Белокожая, обаятельная, она была так настроена победить, что даже не смотрела по сторонам. А напротив нее сидел Клим. После каждого хода он пил вино из горла, заливался нездоровым хохотом, закидывая голову назад. Он даже не смотрел в сторону Феликса. А тот стоял рядом и не знал, куда ему сесть — везде он был лишним, словно старая вещь, от которой никак не избавиться.       — Что происходит?! Что это?! Что ты со мной делаешь?! — испуганно спрашивал Феликс.       — Лишь показываю твои воспоминания и мысли. Вот и все. Ты так хотел, чтобы они тебя заметили. Чтобы Клим тебя заметил. Хи-хи. Но я бы тоже не обратила внимание на сопляка, который даже тень не отбрасывает. Мягкий. Услужливый. Стелющийся у ног. Но не только Клим предпочел другую компанию. Помнишь Розу?       Яркая вспышка света заставила комнату исчезнуть. Феликс появился в учебном классе. Старый учитель строго смотрел на него и ждал, пока тот ответит на его вопрос. Но Феликс не знал ответа. Он пылал от стыда, и его ладони пылали изнутри. На кончиках пальцев появились маленькие искорки. Их было достаточно, чтобы подушечки загорелись. Под удивленные вздохи учеников и укоризненное поцокивание учителя Феликс попытался потушить огонь о штаны, но и те загорелись. Никто не пытался помочь мальчику сбить пламя — все остались на местах наблюдать за зрелищем.       — Тебе нет места в школе! Ты опасен для себя и нас! — слышал он вперемешку со смехом.       — Если он умудрится пораниться собственной магией, то будет признан уникальным неумехой! — иронично заметил учитель.       Феликс плакал в окружении пестрых мишеней на тренировочной площадке. К нему подбежала Роза — худенькая черноволосая девочка с четким профилем. Она наверняка уже слышала эту историю. Девочка погладила друга по плечу — так нежно, что его колени задрожали.       — Я верю, что ты сможешь подчинить свою силу, — утешающим голосом сказала Роза.       — Ты единственная во всей школе, кто так считает, — колко заметил Феликс. — Чем занята после уроков? Погуляем?       Но Роза поджала губы и виновато опустила взгляд. А потом к ним подошел парень из старшей группы — красивый, сильный и умеющий наколдовывать земляных драконов на ладони. Он был во всем лучше Феликса, и тот это понимал. Роза взяла старшекурсника за руку и ушла прочь, так и не подняв глаз.       — Слабак, неумеха! Хи-хи! — прозвучал голос Эвелины. — Роза ушла с другим, потому что он привлекал ее. А с тобой возилась только из жалости. Как и наш лекарь.       — Клим мой друг! Он спас меня.       — Посмотри на себя! Хи-хи. Оправдываешь его. Он не смог спасти друга от разрушения, не смог стать хорошим отцом для своей дочери, не смог уберечь сестру от изгнания, воровства, липового брака. Только поэтому он спас тебя, чтобы не чувствовать себя конченным придурком!       — Нет, потому что он хороший человек… — пробормотал подавленный Феликс.       Остаток дня Клим провел на берегу. Кира не стала его отговаривать, лишь принесла табурет и одеяла. Гравилат оторвал взгляд от водной глади лишь когда закатное небо стало розовым, а на горизонте появились лиловые полосы. Тогда Клим запустил руку в карман и достал медняки — на пару пинт дешевого эля хватит. А дальше — как пойдет.       Вечер пролетел в полусне. Битком набитая таверна, хмельной угар, компания картежников, у которых Клим выиграл деньги на вино. А затем — калейдоскоп. Ночная бабочка, взбирающаяся на его колени. Паренек с бубном, пляшущий, словно шаман из детской книжки. Свечи, подобные небесным огням. Баллада, которой Клим подпевал, не зная слов. И богато одетый мужчина, подсевший к нему. А дальше — прикосновения, шепот, поцелуи — все как во сне.       Клим проснулся в липком поту и скинул удушающее одеяло. Чугунная голова никак не хотела подниматься с вязкой, как кисель, подушки. Каждую клетку тела лихорадило. Попытка встать вызывала такую боль, словно к виску подставили деревянный кол и со всей силы ударили кузнечьим молотом. Клим чувствовал себя как царь, которого отравили вином, но тот выжил назло заговорщикам. Только вот наказать некого — разве что себя за пагубную тягу к злому вину.       Гравилат осмотрел просторную светлую комнату, изящно обставленную дорогими безделушками. Смятые шелковые простыни, разбросанные подушки, съехавший балдахин, наспех задернутые шторы, едкий запах вчерашнего веселья — все это имело теперь не больше смысла, чем прокисшее молоко. В постели рядом с ним, распластавшись на спине, спал обнаженный мужчина с опрятными усами и бородкой. Клим дал бы ему лет сорок. Скулы незнакомца были такими низкими, словно он все время вытягивал лицо, чтобы казаться строгим и грозным.       Клим сел, подождал, пока спальня перестанет кружиться, и толкнул мужчину в бок. Тот что-то проурчал, с трудом открыл глаза и сразу мучительно их зажмурил. «Мигрень», — угадал Гравилат. Когда незнакомец все же смог его рассмотреть, тут же засуетился и натянул одеяло до подбородка, обнажив колени.       — Вот гадство! Ну надо же… Ты! — он грозно указал на Клима пальцем, но снова зажмурился от боли и яркого света и продолжил шепотом, — ты ни-ко-му не скажешь, где и с кем провел эту ночь.       — Да я и имени твоего не знаю, — усмехнулся Клим и пожалел об этом, почувствовав новую волну пульсирующей боли. — Календула дома есть? А ромашка? Мята? Горицвет? Хоть что-то?       — Не знаю, — мужчина медленно покачал головой, — у прислуги спросить надо.       — Вот пусть прислуга сделает тебе отвар. Чуть настоять — и мелкими глотками.       — Ты у нас что, лекарь? — презрительно процедил незнакомец.       — Да.       Мужчина изменился в лице. В его взгляде больше не было вызова, лишь угольки погасшей надежды. Злость разлетелась на осколки, как фарфоровая маска. А за ней — лицо с глубокими морщинами в уголках глаз. Лицо человека, который страдает, не позволяя миру этого заметить. После короткой заминки, он задал непростительно личный для себя вопрос, и голос его звучал уже не так твердо.       — Тогда, раз уж мы познакомились ближе, чем следует, может, скажешь, что с моим коленом?       Клим смутно припомнил, что вечером мужчина хромал и опирался на трость. Гравилат медленно потянулся к нему и осмотрел колени. Правое — тощее, совершенно обычное, а левое — припухшее. Клим положил руки на колени, чтобы почувствовать, насколько они отличаются. Прощупал больное место, несмотря на шипение незнакомца. Бережно провел руками ниже колена, а затем — вверх до середины бедра. Мужчина зажмурился, но уже не от боли. Клим отстранился и сказал:       — Воспаление сустава.       — И что мне делать?       — Если уж у тебя есть деньги на прислугу, то обратись к местным лекарям.       — Я пытался, — раздраженно ответил незнакомец, — но все они лишь берут плату и разводят руками, мол, приложите подорожник, поклонитесь на луну, плюньте в колодец… Компрессы не помогли, белена тоже.       — Тогда дурман, живокость. Можно приготовить мазь из каллизии.       — Приготовь мне эту мазь, — приказал мужчина.       — Я тебе ничего не должен — не смей говорить со мной таким тоном, — холодно ответил Клим металлическим голосом.       — А ты мне нравишься, — усмехнулся незнакомец, — не боишься меня. Или просто не знаешь, кто я такой.       — Да мне без разницы, кто ты, — Гравилат пожал плечами.       — Не стоит бросаться такими громкими словами, — он властно прищурился, — я могу превратить твою жизнь в кромешную тьму…       — Моя сестра больна, друг без вести пропал, возможно, уже не вернется. Мой дом сгорел, моя деревня сгорела, мой лучший друг сгорел. А вчера я украл у пьяницы, чтобы купить сестре лекарство, потому что у меня за душой — ни гроша. Ну давай, отруби мне голову — сделай милость!       Клим понял, что перешел на крик, и умолк, печально опустив плечи. Незнакомец бродил взглядом по простыням, подбирая слова:       — А я… я городской советник, теряющий власть. Меня хотят сместить и следят за каждым шагом, каждой ошибкой. Все смеются надо мной за глаза из-за того, что моя молодая жена ушла к другому. Еще и это проклятое колено. Кто всерьез будет воспринимать советника с тростью? А за связь с тобой меня вообще повесят.       — Если тебе станет легче, ночью ничего не было. Ты был так пьян, что… А, не важно. Как тебя все-таки зовут?       — Николас, — сквозь зубы процедил мужчина.       — Что за мода на странные имена? А Николаем тебе быть статус не позволяет?       — усмехнулся Гравилат. — Ну, а меня Клим зовут. Вот что, Николас, собирай свои вещи и езжай куда подальше, пока этот город не отравил тебя окончательно.       — И кем я буду? Без дома, без имени, без должности…       — Свободным и счастливым человеком? — предположил Клим.       — Ты мне тут зубы не заговаривай, лучше напиши, какие травы мне нужны, и можешь дальше предаваться своей разрушительной меланхолии.       — Каждый убивает себя по-своему.       Лекарь оставил записку на прикроватной тумбочке и сел обратно в постель, поджав под себя одну ногу. Он выставил руки с обеих сторон смущенного советника и навис над его лицом. Николас отвел взгляд и задумчиво вытянул лицо, выставляя челюсть вперед, сохраняя невозмутимость и остатки достоинства. Клим склонился так низко, что почувствовал его дыхание, а потом мягко накрыл его губы своими. Советник ответил, но через пару секунд отвернулся.       — Я раньше не был с мужчиной и не думаю, что это повторится снова.       — Значит, я был хорош.       Клим оделся и покинул комнату. Выйдя во двор богатого, но запущенного особняка, он признался себе в попытке сбежать от проблем. И алкоголь ему в этом помог. Но мысли возвращаются, словно за ночь отрастают крылья, а на утро их срезают. Мужчина вернулся на озеро, натянул на плечи промерзшее одеяло и принялся вновь смотреть на воду.       Вскоре пришла Кира. Она постояла рядом, молча посмотрела на водную гладь и всунула в руки брата кружку с дымящимся бульоном, хлеб и вареные яйца. Пустую корзинку она повесила на руку и уперлась кулаками в талию. Гравилат медленно поднял на нее отрешенный взгляд. Синяки желтели — значит, проходят. Зелье ускоряло выздоровление. Что ж, Клим помог хотя бы ей. Но Феликс до сих пор был в толще ледяной воды и как смириться с этим — мужчина не знал.       Эвелина продолжала копаться в памяти Феликса, словно в песочнице. Теперь он стоял у двери и робко подслушивал разговор ничего не подозревающих родителей.       — … и теперь он оставил обугленную пятерню на корове, потому что та его, видите ли напугала! У бедной коровы теперь жар, как я соседу в глаза посмотрю? Ну, а если бы его ребенок напугал?! — возмущался отец.       — Ты сам решился на это, — твердо возразила мать, — сам пошел к колдунье и меня повел.       — Тебя и уговаривать долго не пришлось! А теперь что? — мужчина понизил голос, — да я спать боюсь под одной крышей с ним, смотреть на него боюсь!       — Он наш сын, а не чудовище!       — Одно другому не мешает.       Феликс закрыл глаза и снова оказался на озерном дне. Ни единого луча — ни солнца, ни надежды. Воспоминание, которое он столько подавлял, столько отрицал, теперь вспыло в его памяти и тянуло на дно ржавым якорем.       К концу второго дня Клим сдался голоду и побрел искать Киру. Он нашел сестру в доме Аморта, на ее любимом месте. Они ужинали вдвоем и девушка оживленно рассказывала:       — …ну я и стянула кошелек, а там — пять серебрянников! Теперь у нас и мясо, и вино, и яблоки. О, а вот и братец! — крикнула она, выглядывая из-за спинки дивана, — голодный? Мы тебе оставили, проходили!       Клим неуверенно, как дикий пес, приблизился к еде на столике у камина. Он старался не смотреть в глаза Аморту — не хотел видеть его лицо. Взяв тарелку, лекарь присел рядом с сестрой и молча начал ужин.       — Раз мы здесь все вместе и у нас есть вино, — начал Аморт, крутя в руке кубок с кровавым напитком, — может, устроим ночь воспоминаний?       — Э-это Клим лю-юбит, — протянула Кира, — брат, начнешь?       — Не сейчас, — сухо ответил Гравилат.       — Ну и хрен с тобой, сама начну. Когда нам с друзьями лет по десять было, решили мы, что пора жить отдельно. И построили в лесу шалаш. Натаскали еды, воды, хвороста, сидим, ведем взрослую жизнь. Таких планов понасочиняли, уже в мыслях отдельный город выстроили с рынком, крепостью и виноградниками. Так и стемнело. Слышим — нас зовут с деревни. А нам так весело, мол, взрослые волнуются, и посмотреть бы на их рожи, когда они увидят, какие мы самостоятельные. Мы, конечно, огребли за это, но оно того стоило. А нашел нас Клим. Знал же, где меня искать. Прибежал, весь взмыленный, глаза бегают. Я думала, он меня побьет, а он на колени упал, обнял меня, голову ладонью накрыл и задрожал.       — Ты тогда тоже ревела, — едко добавил Гравилат, налегая на вино.       — Не было такого!       — Даа, детские воспоминания бесценны, — протянул Аморт. — Когда я был юн, я любил одну девушку, ее звали Дианта. Прекрасней ее нет на целом свете. Нежнейший цветок ириса… Но каков характер! Когда она злилась, пугались все. Я уже готовился к тому, что проживу всю жизнь с ней — а другой мне и не нужно. Но мой названный брат оказался для нее лучшей партией. Правда, и с ним она не пробыла долго, но его предательство ранило меня. А больше я и не полюбил. То есть, у меня были женщины, но любимой — больше никогда.       Аморт залпом осушил бокал.       — До чего же грустно… Выпьем! — воскликнула Кира и подлила всем вина. Потом Клим забрал бутыль из ее рук и отпил с горла. — Эту историю я знаю только по рассказам, потому что сама я тогда была мелкая. У Клима был друг, Август, и он писал стихи. А бумагу тащил у старшего брата, которому лет семнадцать было, и он… что он хотел? — спросила Кира у брата, пытаясь сфокусировать на нем взгляд.       — Сколько ж ты выпила, что у тебя так язык развязался? — сердито процедил Клим.       — Короче в город он хотел уехать и работать писарем что ли. Такой, знаешь, серьезный человек, все дела. И ему не нравилось, что младший у него бумагу подворовывает, постоянно дергал его за это, пихал, кричал. Ну и Август все Климу рассказывал. А Клим-то знаешь что? Решил этого брата побить. Пытался стать сильнее, на ветке висел, чтобы вырасти, да не помогло. Как был мелким, так и остался. Вышел ли он потом драться — не знаю.       — Какая милая история, — мягко рассмеялся Аморт. — У вас с братом такая разница в возрасте, а средние дети в семье есть?       — Я средний, — ответил Клим, оторвавшись от бутылки. Аморт с искренним интересом посмотрел на него. — Трое старших детей умерло до меня. Родители не хотели о них говорить — их имена я прочел на могилах. В те годы была засуха, еды не хватало, а потом началась эпидемия. Под ее конец появился я, чудом выживший, а после родители боялись заводить детей. Но время шло, хлеба восстанавливались, множилась скотина, и они рискнули завести последнего — Киру. Знали бы вы, как они тогда были счастливы. Строили планы. Представляли, какой она будет послушной, как будет ходить босой по горячему песку в обнимку с куклой, носить белые платьица, а потом выйдет замуж — да за самого богатого.       — Но я быстро разбила их мечты, — продолжила Кира. — Я ненавидела запреты. И ограничения. Делала все наперекор, спорила, убегала из дома — и все ради того, чтобы во мне наконец увидели меня, а не идеального ребенка, которым я могла бы стать. Мне кажется, они до сих пор не смирились с тем, какой я выросла.       — Лучше такие родители, чем никаких, — ответил Аморт. — Я вот сирота. И родителей, и сестру казнили. Названная семья тоже развалилась.       — Ну… выпьем! — не найдя, что ответить, воскликнула Кира и осушила кубок.       Клим покрутил в руках пустую бутылку и отставил в сторону. Приятная слабость уже разливалась по телу, сложно было сосредоточиться и хотелось поговорить. Но Гравилат прикусывал язык каждый раз, когда хотел рассказать об Августе.       Кира быстро напилась — брату даже пришлось забрать у нее кубок и уложить ее в темной комнате на втором этаже. Девушка благодарно чмокнула его в висок и сразу же уснула. Клим спустился вниз, где Аморт уже сидел на полу возле дивана, раскинув ноги и закинув локоть на сиденье. Гравилат перешагнул через него и сел рядом.       — Все еще злишься на меня? — спросил Аморт.       — А что толку? Ты определенно мудак, но не ты виноват в том, что Феликс ушел, а я.       — Может, он сам виноват? Ты так не думал?       Дотянувшись до новой бутылки, Гравилат стащил ее со стола, отпил и протянул собеседнику. Тот тоже выпил, сколько смог, и вернул бутыль. На вопрос Клим так и не ответил.       — Можно я доверю тебе тайну? Только ты ни-ко-му, — протянул Аморт, прикладывая палец к губам.       Клим кивнул, думая, что и его скоро придется укладывать.       — Я колдун. Ик! Точнее им был. Но я потерял свои силы и не могу покинуть болота.       — Что ж, спасибо за честность, — ответил Клим, не до конца понимая смысла сказанных слов.       — Теперь я не мудак?       — Ты теперь загадочный и ужратый в хлам, но все еще мудак, — усмехнулся Клим.       — Если тебе такое нравится, то я не против.       Аморт потянулся к Климу. От него пахло сыростью и землей, этот запах пугал, как что-то темное и таинственное, отталкивал, но Гравилат не пытался отстраниться. Он остался на месте и ждал, что же будет дальше. Казалось, прошла целая вечность, пока лицо Аморта не оказалось совсем близко. Клим почувствовал его прохладное, как весенний ветер, дыхание своей кожей. Лекарь скосил глаза на приближающиеся губы. И как только он сдался и подался вперед, Аморт отстранился.       — Прости, я… я наверно перебрал, мне не стоило… — протараторил он и встал. Он с трудом стоял на ногах, но поплелся к выходу, на свежий воздух. — Если хочешь, спи здесь, а я прогуляюсь.       Аморт закрыл за собой дверь, оставив Клима одного. Удивленного. Покинутого. Возбужденного. Клим не пошел за ним — поднялся на диван и устроился там. Перед глазами все расплывалось, ехало, и как только мужчина лег, стало еще хуже. Выйдя на порог, Аморт выпрямился и перестал шататься. Твердым движением он взял ведро и пошел к мастерской — туда, где началось знакомство гостей с болотом.       Оставив открытой дверь, чтобы в домик проникал лунный свет, мужчина обернулся и убедился, что за ним никто не идет. Затем он засунул пальцы в рот и пощекотал корень языка. Его желудок боролся, но в конце концов начался рвотный рефлекс и из его рта в ведро вылилось чистое вино с пережеванным мясом и гарниром. Аморт вытер рот рукавом и загнал ведро под стол — с утра уберет, сейчас слишком темно.       — Ну ничего, скоро я смогу по-настоящему есть и пить, — прошептал колдун, — только бы Эвелина отпустила Феликса.