Devil's Twins

Домой они возвращались ближе к рассвету, но улицы все еще были серыми и тусклыми. В теле чувствовалась вязкая усталость, но сознание сохраняло ясность, ни капли сонливости, словно после второго часа ночи открылось второе дыхание. Оливер то и дело зевал, прикрывая рот кулаком, но на Соломона поглядывал все так же озорно, хотя его глаза и покраснели. И хорошо, если он просто утомился. Соломон посмотрел на своего любимчика и взял его за подбородок, притягивая ближе к себе. Тот оживился и охотно придвинулся ближе, разом теряя всю сонливость. Соломон внимательно посмотрел ему в глаза. — Если ты пробовал ту дрянь, которую привез с собой Валенти, то лучше сразу езжай к врачу. Домой не пущу, пока не отлежишься под капельницей, — строго сказал он. Оливер покачал головой — насколько это позволяла хватка Соломона. — Нет, — выдавил он из себя. — Я знаю, что нельзя, — послушно сказал он, и только тогда Соломон его отпустил. — Хотя он говорил, что товар новый, — поддразнил Оливер и весело посмотрел на Соломона, но все веселье мигом пропало, когда тот стиснул его горло, явно не намеренный с ним нежничать. — Я сказал, никаких порошков и таблеток из поставок, ясно? Оливер торопливо закивал. — Я знаю, это не из-за них, просто устал, вот и все. Ослабив хватку, Соломон ласково погладил открытую шею юноши, на которой остались следы от грубого прикосновения, но довольно быстро сошли на нет. Сдержался. Синяков быть не должно. Но все же кожа такая тонкая, и под ней можно ощутить биение пульса. Живой и настолько манящий, что, даже помня его тело во всех подробностях, Соломон часто ловил себя на мысли, что с Оливером все похоже на первый раз. Каждый раз так же ярко и ново, даже если все уже стало привычным и знакомым. Вот и сейчас он легко мог представить Оливера в своей постели, точно вспомнить его обнаженное тело. И дышать становилось сложнее. Но нужно выждать. Добраться до квартиры. А Оливер уже все понял по взгляду Соломона — не понять было сложно, когда он так и горел. Сложнее было различить, жар этот от агрессии или страсти. Но Оливер давно для себя решил, что никогда не бесит Соломона. Так жить спокойнее. Ну а если он не прав, это будет ему уроком. Он улыбнулся и, подавшись ближе, положил руку на колено Соломона, сладко на него посмотрел, спрашивая разрешения. Соломон рыкнул от нетерпения и, посмотрев на затылок водителя, убрал руку любовника со своего колена. — Дома, — прошипел он на Оливера, и тот покорно отступил, но продолжил на него завлекающе смотреть. Мелкий паршивец. До дома они доехали в тишине. Соломон не хотел говорить с Оливером, даже не смотрел на него, больше глядя в окно и чувствуя, как тело тяжелеет от напряжения и возбуждения, но смог выйти спокойно и поднялся в квартиру. Оливер же своего возбуждения явно не скрывал, крутился вокруг него, улыбался, осторожно, словно случайно, касался его рук и талии, так что Соломон едва не взял его прямо в коридоре, но не позволил себе. Он редко терял контроль в таких ситуациях. Слишком хорошо в него вбили, что бывает, если поддаться порыву этих чувств, если проявить хоть какую-то публичность. И даже сейчас, когда косые взгляды скорее вызывали азарт, а люди были вынуждены принимать его таким, какой он есть, проявлять все это публично было сложно, пусть кровь и горела огнем. Он редко срывался в такие моменты, но Оливер… Этот парень все чаще подталкивал его к краю в самые не подходящие для этого моменты. В конце концов, он не просто так устраивал вечеринки дома, чтобы всегда быть в своей берлоге, возле своей спальни, когда будет настроение. Но Оливер возникал из ниоткуда и постоянно находился рядом. Оливер обогнал его и первым юркнул в спальню, включая свет. Соломон на ходу стянул с шеи шелковый платок, который уже начинал его душить. — Раздевайся. В постель, на живот, руки к спинке кровати, — распорядился он, чувствуя, как его едва ли не трясет от возбуждения. Он смотрел, как торопливо раздевается Оливер, путаясь в брюках и стараясь вылезти из всей одежды сразу. Сексуальным это зрелище было сложно назвать, скорее забавным, по крайней мере таким оно было, пока Оливер в одних только гольфах не прыгнул в кровать и не пополз к прикроватному столику. Когда Соломон шагнул к нему, он извернулся и встал на колени к краю кровати, перехватил руку Соломона, вкладывая в нее тюбик с каким-то гелем, и с упоением начал целовать его пальцы. — Это еще что? — раздраженно фыркнул Соломон, свободной рукой хватая его за волосы и потянул, заставляя слегка отстраниться, но Оливер только с наслаждением улыбнулся. — Ты… ты вечно о нем забываешь, Салли, — промурчал он, тяжело дыша. Окинув взглядом его гибкое обнаженное тело, Соломон заметил, как сильно возбужден его котенок, а ведь еще недавно он едва ли не засыпал в машине. Соломон посмотрел на тюбик и вздохнул. — Так правда будет удобнее. Нам обоим, — заверил Оливер. Когда Соломон ослабил хватку, Оливер прильнул к нему и начал гладить его руки, добравшись до ладоней и пальцев, стянул крупные перстни и припал губами к запястью Соломона, который пока еще позволял этот прилив нежностей. Оливер посмотрел на него исподлобья и с улыбкой бросился обратно на кровать, переложил кольца на прикроватный столик и откинулся на спину, развратно раздвигая ноги. Соломон замер, разглядывая эту картину, но видел ее не такой соблазнительной, какой она представлялась Оливеру. Открытая поза, заманчивая, но опасная. И этот взгляд игривый, словно Оливер беззащитный перед ним. Но Соломон знал, что это не так и, стоит ему попасться в этот капкан и рухнуть сверху, как эти цепкие лапки сомкнутся на нем, стянут крепче ремней любой смирительной рубашки и он окажется в ловушке, из которой не сможет уйти с трезвой головой. Оливер — хитрый кот, это в нем и притягивало, но в этой спальне все игры проходят по другим правилам. И Салли не любил, когда Оливер пытался навязать свою инициативу. Соломон так сильно стиснул челюсти, что ощутил, как что-то щелкнуло в голове. Он кинул Оливеру тюбик, а сам стянул с себя пиджак и отбросил его на кресло позади себя, с недовольным нетерпеливым рычанием стянул ботинки и только тогда полез в чистую постель. — Я сказал, на живот, — напомнил он строго. Подхватив Оливера за талию, он перевернул его, а сам навалился сверху, прикусил верткого любовника за ухо, чтобы тот наконец-то перестал под ним ерзать. Приподнялся, чтобы выдавить холодный гель на пальцы, и отбросил проклятый тюбик в сторону. Влажными пальцами провел между упругих напряженных ягодиц, растирая его, и уткнулся лицом в плечо Оливера, чувствуя, как тело вздрагивает от напряжения. Оливер обхватил руками подушку и уткнулся в нее лицом, чтобы заглушить тихий стон удовольствия, подался бедрами навстречу пальцам Соломона, насаживаясь, чувствуя, как легко и просто все происходит благодаря смазке — даже легкой боли от проникновения не ощущалось. Болезненный укус в плечо — и новый стон. Горячее дыхание опалило покрасневшее ушко. — Лежи смирно, бельчонок вертлявый, — приказал Соломон, но Оливер смог различить в его хрипе нотки веселья и, словно напрашиваясь, снова поерзал, сильнее насаживаясь на его пальцы и пытаясь приподняться, чтобы потереться спиной о нависшее над ним тело Соломона. Тяжелая ладонь легла ему на затылок, вжимая в постель так, что на несколько секунд Оливеру стало нечем дышать, но он торопливо скомкал подушку, стягивая ее ниже, чтобы вдохнуть горячий воздух, и услышал тихий смешок Соломона прямо над собой. — Вот так, лежи смирно, Олли. Ты ведь справишься? — едва ли не учтиво спросил Соломон. Он прошелся губами по его шее и спине, то и дело прикусывая усыпанную веснушками кожу, и Оливеру стоило больших усилий лежать спокойно. Но стоны он не сдерживал, особенно когда ощутил, как твердый член сменил пальцы, заполняя его до сладкой дрожи во всем теле, а Соломон, охнув, навалился сверху всем телом, опираясь на локти, и сразу начал быстро вбиваться в тело Оливера, рыча и то и дело прикусывая его вместо поцелуев. Оливер тяжело дышал, постанывая, и впивался в простыни, чувствуя, как резко все вокруг начало гореть, а в комнате стало так душно и жарко, словно в разгар лета. Он видел прямо перед собой руки Соломона и не сводил с них жадного возбужденного взгляда, с трудом сдерживая себя, чтобы оставаться неподвижным, когда все в нем хотело двигаться, ласкаться и подаваться навстречу этому наслаждению. Он хотел ощущать тепло чужой кожи под своими губами. Но это был неписанный запрет в этой спальне — со дня свадьбы Роджера Соломон ему ни разу не позволил взять на себя хоть какую-то инициативу и мог взбеситься, даже если Оливер просто хотел его приласкать. А он хотел, хотел до зуда под кожей и навязчивых фантазий. Хотел не просто лежать и ощущать его в себе и на себе, дрожать под ним и кончать вместе с ним. Он хотел весь быть для него и брать столько же в ответ. А из-за вечных запретов и правил даже фантазия о том, чтобы вылизать его крепкую грудь или хотя бы еще хоть раз поцеловать израненные губы, могла возбудить его до предела. Самый сладкий из запретных плодов. Оливер надеялся, что в честь праздника с него таки снимут парочку табу. Все тело горело наслаждением, голову начало вести. Оливер вцепился в простыни, как только мог, чтобы не нарушить правила, когда так хотелось схватиться за руки Салли и держаться за него. И с этой мыслью все затопило волной оргазма, и Оливер вскрикнул, путаясь в собственных мыслях, тяжело дыша и ощущая, как чувствительный член, зажатый между простынями и животом, размазывает по дорогой ткани сперму. Соломон уткнулся в его затылок и не то рычал, не то постанывал даже громче обычного. Едва кончив, он навалился на Оливера, придавливая его к кровати всем весом. Оливер охнул, но был готов пролежать под весом этого сильного тела хоть всю ночь, но если бы он ощущал его кожа к коже. Дико и свободно, как положено природой. А вместо этого он ощущал на своем обнаженном теле только мягкость дорогущей ткани сшитого на заказ костюма. Соломон глубоко вздохнул, выравнивая дыхание, и снова прикусил Оливера за ухо, лениво, игриво. Маленькие нежности, к которым Оливер привык и успел полюбил, словно это был их странный вид поцелуев, после которых на коже всегда оставалось легкое ощущение боли. — Вот видишь, можешь же быть послушным, если очень постараешься, — довольно пробасил Соломон и ласково погладил Оливера по плечам, а затем отстранился, поправляя брюки, и звонко шлепнул его по заднице, оставляя на ней яркий красный след и с наслаждением вслушиваясь в короткий стон Оливера. — Подай сигары. Оливер очень неохотно пополз к прикроватному столику и достал портсигар с зажигалкой из верхнего ящика, которые лежали там вместе с парочкой лекарств, пистолетом и пачкой патронов к нему. Пока он возился, Соломон сел, подложил под спину подушку, и, вытянув ноги, с благодарностью принял из рук Оливера сигару и позволил ему прикурить ее. — А раздеваться не будешь? — как можно небрежнее спросил Оливер, которого собственная нагота вовсе не смущала, но он бы хотел, чтобы раздетыми были они оба. — Потом, — отмахнулся Соломон, делая затяжку, — перед душем. Перед сном, — пробормотал он. Оливер осторожно растекся по постели рядом с ним, всем своим видом намекая, что предпочел бы остаться тут до самого утра. — Нет, — качнул головой Соломон, заметив его очевидные намеки, но свободной от сигары рукой принялся поглаживать Оливера по волосам. — Поваляйся еще немного, затем я в душ, а ты перестели кровать. Сегодня спишь в своей спальне. Оливер состроил недовольную гримасу и фыркнул. — Но сегодня же праздник, можно я останусь с тобой? Я честно не полезу обниматься, — попытался он поспорить, видя, что Соломон в хорошем расположении духа. — Не нужно, — мотнул головой Соломон, но продолжил гладить Оливера и смотрел на него с усталой нежностью, какая редко бывала в его взгляде. — Мне понравилось, как ты пел на сцене. Тебе следует делать это чаще, — сказал он, и Оливер, радостно улыбнувшись, осторожно придвинулся ближе. — Я рад, — сказал он и перекатился на живот, согнул ноги в коленях, начал ими слегка покачивать. — Переживал, что Николь специально что-то сделает… Ну, она все же певица. Не то чтобы я ждал стекло в туфлях, но она могла бы спеть так, что меня совсем не было бы слышно. — Глупости, — отмахнулся Соломон и погладил Оливера по подбородку. — Все равно я слышал только тебя. Оливер так и засиял весь и осторожно привалился к боку Соломона, проверяя границы дозволенного, но ощутил, как тот напрягся. — Я ног почти не чувствую, дай мне отлежаться, — невинно попросил Оливер. Соломон понимающе хмыкнул, но не стал разбивать отмазку Оливера в пух и прах. — Хорошо, но недолго, — разрешил он, снова затягиваясь дымом, и посмотрел в окно. — А то уже светает. Роджер не просто так созвал такую толпу на день рождения. Он умудрился найти новых партнеров и каких-то клиентов из пригорода. Им бойцы нужны, он просил заняться. — Но тебе же не обязательно всем этим заниматься завтра? — протянул Оливер, зная, как Соломон не любит все эти переговоры. — Это идея Роджера, пусть он и разбирается. — Это наше общее дело, все его идеи и дела — мои. Да и за бойцов отвечаю только я… Давай не будем о работе. Хотя бы сейчас, — страдальчески простонал Соломон. — Прости, — отозвался Оливер и, потянувшись к руке Соломона, начал легко поглаживать его кончиками пальцев. Так они полежали еще какое-то время, пока Соломон не докурил сигару и мягко не подтолкнул Оливера, давая понять, что пора собираться. Оливер не знал, как возразить. Думал прикинуться спящим, но это выглядело бы слишком неправдоподобно, а Соломон, хоть и страдал проблемами с головой, все же никогда не был идиотом. Так что Оливеру пришлось исполнить указание Соломона и перестелить постель, пока тот был в душе. Он думал было отнести белье в корзину для стирки, но в последний момент перетащил его к себе в комнату, чувствуя себя каким-то воришкой, хотя себе он ничего и не забирал. Пусть он сам запачкал простыни, зато от них пахло сексом, сигарным дымом и одеколоном Соломона. Под этот запах засыпалось куда лучше, чем под легкий цветочный аромат свежевыстиранного белья. Он успел вернуться в спальню до того, как Соломон вышел из душа, решив еще разок попытать удачу. Соломон вышел с мокрыми растрепанными волосами, в пижаме и халате и озадаченно посмотрел на Оливера, который для приличия натянул пижамные штаны и стоял в дверях спальни. — Ты чего еще не спишь? — буркнул Соломон. — Хотел пожелать тебе спокойной ночи, — бойко ответил Оливер. Соломон кивнул, направляясь в постель. — Да, добрых снов, — как-то отстраненно ответил он и застыл, так и не забравшись в постель. — Что-то еще? — Точно не хочешь, чтобы я остался? — с надеждой спросил Оливер, но Соломон только покачал головой. — Нет. Я привык спать один. И так безопаснее. Для тебя, — добавил он. Оливер нежно улыбнулся и подошел чуть ближе. — Я знаю, у тебя бывают тревожные сны и проблемы ночью. Но вдруг я смогу помочь? —попытался он переубедить. — Или я тебя к чертям зашибу. Хватит! — Соломон начал злиться и махнул рукой в сторону двери: — В свою спальню, живо. — Хорошо, прости, — расстроенно сказал Оливер и вышел прочь из спальни, торопливо направляясь к себе и чувствуя, как на душе нарастает тяжесть. И даже не заметил, с каким сожалением на него посмотрел Соломон, прежде чем дверь спальни закрылась.

***

С самого утра в участке была какая-то суматоха. Когда Альфред приехал на работу, конференц-зал уже был закрыт и все говорили о том, что там проходит какое-то совещание. Эта обстановка очень мешала сосредоточиться на делах, хотя она отвлекала чуть меньше, чем беспокойство о Фредди, который так и не объявился. Дома у него было пусто. Управляющий сказал, что Фостер собрал вещи сестры и увез ее на вокзал, но сам так и не вернулся. И теперь детективу оставалось только молить бога, чтобы все обошлось. Фостер и прежде влезал в неприятности, несколько раз выпроваживал сестру за город, и каждый раз это означало, что он влипал в какие-то серьезные проблемы. А если вспомнить вчерашнее заявление на Скиннера, которое Фостер хотел подать... Казалось, что Фостер сам роет себе могилу. Нужно его найти и уговорить обсудить все спокойно. Пока еще не слишком поздно. Совесть давила на Альфреда из-за того, что он отказал Фостеру в помощи, а его заявление так и лежало в верхнем ящике стола. И только он о нем задумался, как по столу похлопал широкой ладонью лейтенант, привлекая его внимание. — Ломан, сколько лет ты работал над делом Скиннеров? — почему-то встревоженно и едва ли не шепотом спросил он. Альфред поднял на него взгляд, отрываясь от своей бесконечной бумажной работы. — Над которым из них? — грустно усмехнулся он, но Беркли смотрел слишком уж серьезно. — Ты сам прекрасно знаешь. К чему эти вопросы? — раздраженно спросил Альфред. — С того, что сегодня утром к самому открытию, пока черт знает, где тебя носило, в участок заявился полуживой ирландец со своим адвокатом. Они вызвали начальника, потребовали генерального прокурора и подали заявление. А еще требовали тебя для работы над делом, — нервно сказал Беркли. — Делом? Каким еще? — напрягся Альфред, чувствуя что-то неладное. — Знаешь некоего Фланнигана? — Нет, — честно сказал Альфред. — Ну а вот этот урод тебя знает. Сказал, что хочет тебя в защиту по делу. — Да по какому делу, ты скажешь или нет? И я детектив, а не офицер для защиты или чей-то личный телохранитель, — возмутился он, пытаясь вспомнить, откуда о нем мог знать какой-то ирландец. — Идем, — коротко сказал Беркли. Он потянул Альфреда за собой, отвел его подальше от общего зала и, заведя в одну из комнат наблюдения у допросной, закрыл за ними дверь. — Вот это уже настораживает. Но спасибо, что мы не по ту сторону стекла. Что происходит? — Альфред сложил руки на груди, чувствуя, как начало сушить во рту. На душе было плохое предчувствие. — Этот ирландец из одной банды на юге. Конечно, он не явился с повинной, чтобы сдавать подельников. Но учудил кое-что другое. Более… странное, — начал издалека Беркли и присел на край стола. Альфред продолжал внимательно на него смотреть. — Он притащился весь помятый. Лицо — сплошное месиво, смотреть страшно. И сказал, что хочет подать иск на Роджера Скиннера. За нападение. И его адвокат уже все подготовил. — Нападение? — переспросил Альфред и едва сдержался, чтобы не чертыхнуться. — Даже знаю, кому в голову могла прийти эта идея, — пробормотал он, но нервно сглотнул — беспокойство за Фредди стало еще сильнее. Не стоило ему отказывать, но кто же мог знать, что паренек совершит такую глупость? — Они возбуждают дело по заявлению? — Дело? Они хотят его как можно быстрее передать в суд, притащились сразу с кучей бумаг, у них есть парочка свидетелей, которые подтвердят, что Скиннер по пьяни напал на Фланнигана и едва его не прибил. Есть все документы из больниц, да вообще все, что нужно. — Хм, — нахмурился Альфред, и его реакция явно не порадовала Беркли. — Честно, я ожидал от тебя больше энтузиазма. — Дело по телесным повреждениям? Уж прости, что я не горю от восторга. Пару лет назад Соломона уже таскали по судам со схожими обвинениями. Ты помнишь, чем все закончилось? В суде жертва всего с пары вопросов адвоката со слезами начал каяться, что избили его совсем другие люди, а на Соломона он клевещет. Потом прокурор еще публично извинялся. Так что да, я не особо верю в успех подобного дела, — покачал головой Альфред. — Гангстеров сажают не за побои или убийства. Нам бы на них налоговую натравить. Вот там будет дело с бумагами, цифрами, документами. По таким делам мафиози и закрывают на десятилетия за решетку. Но у этих чертей самая чистая бухгалтерия, какую я только видел. — Или самые крепкие связи с налоговой, — кивнул Беркли. — И все же это дело более перспективное. — И почему же? Что в нем особенного? — Адвокат Фланнигана намекнул и сделал это весьма однозначно, что ирландцы заинтересованы в этом деле и готовы оказать нам определенную помощь, предоставить информацию при условии, что мы сможем запереть старшего за решеткой. Сотрудничать, когда он на свободе, они отказываются, — с оптимистичной улыбкой сказал Беркли и выжидающе посмотрел на Альфреда, но тот все еще был насторожен. — Адвокат всякое сказать может. Да и что это будет за информация? Тем более, если мы и сможем посадить его на время слушания, второй все еще будет на свободе, — напомнил Альфред. — А еще адвокат намекнул, что стоит спешить, потому что наш мистер Фланниган сейчас в таком состоянии, что от тяжких телесных до убийства первой степени. — Боже правый, Дэйв! Ты же не хочешь сказать, что они его… — перепуганно зашептал Альфред, и вот теперь он уже и сам начал понимать, насколько это непростое дело. — Нет, — отмахнулся Беркли, но вышло у него неуверенно. — Ты сам поймешь, когда его увидишь. Его на каталке ввезли, он едва говорить может. Отделали его знатно. — Что-то эти травмы не очень похожи на повреждения от драки в баре, — покачал головой Альфред. Беркли пожал широкими плечами. — Другого он не утверждает, а мы работаем с тем, что есть. Ты сам знаешь, как это работает. Ну как, ты в деле? — Если у вас уже все есть, то зачем я этим ирландцам? Или хотят, чтобы я лично пошел к Дьяволу и спросил, где он был во время нападения? — горько сказал Альфред, чувствуя, будто над ним издеваются, пытаясь носом ткнуть во множество неудачных попыток довести дело до суда. — Как бы сильно он его ни избил, в суде все пройдет быстро. Этот змей выйдет с каким-нибудь штрафом, и все как с гуся вода. По статьям о физическом насилии его не сдержать, словно ты не знаешь, на что такие способны. — Я знаю. А еще это знает адвокат нашего храброго лепрекона, — хмыкнул Беркли. — И поэтому в команду нужен ты. Его адвокат знает о делах, которые так и не дошли до суда. Говорит, что окажет всю помощь прокурору. И если мы просто вытащим Скиннера в суд, то он сможет обрушить на него такую лавину дерьма из всех наших наработок, что даже ему не выбраться. — Что-то много этот адвокат успел наговорить, — заметил Альфред. — И все это звучит как-то… сумбурно, — честно сказал он. В голове уже закрутились идеи о том, какие наработки из старых дел можно попробовать поднять, что из этого использовать, и мысли о том, как вытянуть из Фланнигана больше информации, чтобы собрать совершенно новое дело по горячим следам. — Ну, решать тебе. — А сколько людей в команде? Вы же помните, как было в прошлый раз. Мы не успевали даже доказательства собрать, как происходили «несчастные случаи». Слишком большая команда опасна и для нас. — Входим я и Фишер, плюс прокурор Томсон — примчался сюда пару часов назад. Парень карьеру хочет сделать, не удивлюсь, что за такую возможность он сам бы избил Фланнигана, чтобы состряпать такое громкое дело. — Ты только на людях этого не ляпни, — зашипел на начальника Альфред и нервно постучал пальцами по кобуре на ремне. — Нужно будет внимательно выбирать судью. Все сделать тихо и незаметно, чтобы эта чертова змея не подготовилась. — А то я не знаю, — кивнул Беркли, и только сейчас Альфред понял, что лейтенант выглядит очень бледным. — Это наш гребаный шанс. Ты понимаешь? Если их шестерки начали грызть поводок и поперли против своего хозяина, то что-то неладно в этом королевстве. Раскачаем его получше. Ты же так горел мечтой увидеть Скиннеров в наручниках. — Не в наручниках. За решеткой. Так надежнее, — сказал Альфред, доставая сигареты и нервно закуривая. Сердце бешено забилось от волнения и охотничьего азарта. — Да. Да, я в деле, — кивнул он лейтенанту. И пока они направлялись в конференц-зал, где был тот самый храбрый и отбитый на всю голову ирландец, какого только видел в своей жизни Альфред, он подумал, что вечером непременно нужно будет разыскать Фредди и узнать, как он дошел до идеи пойти к бандитам за помощью. А главное, какой у него план.

***

Запах медицинского спирта и лекарств резал нос изнутри и никак не пропадал, от него болела голова. Соломон чувствовал, как давят стены, сужаются, медленно наползая на него, стараясь сжать его в бетонный кокон, а простыни путались, стягивая тело, мешая нормально двигаться и рождая холодную панику, из-за которой было сложно дышать. Соломон резко сел в постели и торопливо из нее выбрался, едва не рухнул на пол, путаясь в шелковых простынях. С гулким ударом уперся руками о стену, тяжело дыша и встряхивая головой, зажмурился, дожидаясь, пока наваждение пройдет, а пол перестанет кружиться под ногами. Но даже когда он смог выровнять дыхание и отойти от стены, сердце тяжело билось в груди, а запах, чертов запах никуда не пропадал. — Нет, нет, не снова, — пробормотал Соломон себе под нос и несколько раз ударил себя по виску, пытаясь избавиться от реалистичных иллюзий. Он начал рыться в тумбочке, но едва посмотрел на баночки с таблетками, как горло стянуло тошнотой, и он отпрянул, чувствуя, как страх возвращается, а где-то в глубине черепа уже начинали рождаться чужие голоса. Почему сейчас? Почему снова? Он так надеялся, что эти воспоминания навсегда похоронены. Уже несколько месяцев они не тревожили его, но вот это происходило опять. И вся власть, вся сила, что были в его теле, вдруг казались лишь фантазией, а он снова был в той проклятой больнице. Один среди своих перепутанных мыслей и людей, которые мечтали вскрыть его череп и посмотреть, что же не так с его мозгом. Стервятники, для которых живым он был лишь объектом для наблюдений, а мертвым — ценным экспонатом для исследований. — Роджер, — пробормотал Соломон, с трудом переставляя ноги, и попытался сосредоточиться, не обращать внимания на шепот санитаров. Он добрался до шкафа и взял наугад один из платков, нашарил флакон одеколона и, сбрызнув им платок, прижал мягкую ткань к лицу, стараясь дышать глубже, перебить проклятый запах больницы. И прочь из этой комнаты. Какой бы большой она ни была, стены рушились, тянулись к центру, захлопывая капкан. Соломон, с трудом переставляя ноги, выбрался в коридор и, как раненый зверь, побрел на кухню, сам не зная, чего хочет и что ему нужно. Может, лучше выбраться на улицу? На балкон или… куда угодно. — Салли? Голос позади себя он едва расслышал. Все тело было напряжено, как натянутая струна, и она готова была вот-вот лопнуть. Паника. Страх. Соломон знал, что будет дальше, уже ощущал, как оно волной подступало к его глазам, знал, что оно не отпустит его, пока не найдет выход. Голос словно спустил курок, и Соломон обернулся, дико глядя на парня перед собой, не в силах узнать его, хотел лишь одного — наброситься на него, разорвать, как тех людей в халатах. Он даже схватил лампу и замахнулся, готовый пробить голову, но что-то внутри него дернулось, словно запрещая это делать, и вместо того, чтобы разбиться о чужую голову, лампа полетела мимо и с грохотом разбилась о стену. Парень испуганно вскрикнул, отскочил к двери и сжался в панике, но не побежал прочь. — Салли, это же я… Эй, эй, спокойнее, — дрожащим от страха голосом пролепетал он. Соломон потряс головой, сжал в руке платок и отступил на пару шагов назад, медленно приходя в себя. Оливер. Он едва не зашиб Оливера. Всего немного правее — и эта лампа разбилась бы о его голову. А он такой худой и хрупкий. Точно бы разлетелся на сотни осколков. — Тебе следовало сидеть в комнате! — крикнул Соломон и, снова прижав платок к лицу, сделал глубокий вздох, пытаясь избавиться от больничной вони. Это наконец-то начало помогать, и он тяжелым шагом подошел к столу, чтобы выпить воды и отдышаться. Это происходило не каждое утро, но куда чаще, чем он хотел бы. Не всегда было так ярко, как сегодня, часто просто голоса и растерянность, легкое головокружение, но чтобы подобные кошмары наяву… Он уже надеялся, что это в прошлом. — Ты как? — послышался голос из коридора. Соломон зажмурился и постарался выровнять дыхание. Холодная вода немного остудила его пыл. — Испугался? — спросил Скиннер и кинул взгляд на дверной проем, из-за которого выглядывал Оливер. — Я же говорил, утром… утром сиди тихо, жди. — Я за тебя волновался, — ответил Оливер и осторожно вошел в кухню, приближаясь к Соломону. — Когда ты такой… мне всегда кажется, что тебе больно. И нужна помощь. — Нет, мне… Мне не больно. Ты не должен переживать, и я не хочу случайно тебе навредить. А ты вечно как мотылек летишь на огонь и не думаешь о своих крылышках. Помрешь так, дурная ты голова! В голосе Соломона не было злости, только беспокойство, и Оливер счел это своеобразным разрешением. Он подошел ближе к мужчине, который так и стоял упершись руками в края раковины. — Приготовить омлет на завтрак? — спросил юноша и поправил растрепанные после сна волосы, но Соломон мотнул головой. — Сделай вафли, — подумав, попросил Соломон. Оливер замер, ощутив, как внутри все похолодело. Он надеялся, что этот момент никогда не наступит, но вот это случилось, и волна страха прошлась по спине. — А может, яичницу? — попытался настоять на своем Мур. — Нет, — Салли покачал головой. — В чем проблема с вафлями? Их готовить так же быстро, все есть в холодильнике, а вафельница в шкафу. Ты управишься. А мне нужно душ принять. Из-за этих чертовых мороков вспотел, словно всю ночь ящики разгружал. — Салли! — обреченно выкрикнул Оливер, когда Соломон уже почти вышел из кухни. — Что? — Я... я не помню рецепт вафель, — виновато сказал Оливер. — Да что там помнить, простое тесто на масле, — к его удивлению сказал Соломон, и Оливер пораженно на него посмотрел. — А ты… ты знаешь рецепт? — Да. А кто, по-твоему, готовил в нашей семье, когда матушка умерла? Роджер сам себе дай бог если кофе сварит, и то после него кофейник хрен отмоешь, — проворчал Соломон. Оливер попытался представить себе молодого Салли за готовкой, но выходило плохо. — Может, покажешь мне, как надо? — с невинным видом попросил он, и Соломон обреченно вздохнул. — Ладно, но сначала в душ схожу. Сделай пока кофе, причешись и накинь что-нибудь. Ты когда-нибудь научишься носить пижаму дома или так и будешь все время бегать в одних подштанниках? — отчитал он своего почти полностью обнаженного любовника, но Оливер только весело улыбнулся, словно получил похвалу. — А мне так удобнее. — Тебя нужно поучить приличиям, — покачал головой Соломон, но на тело Оливера посмотрел с удовольствием. — Подготовь ингредиенты и вафельницу, и займемся готовкой, — пообещал Соломон, и Оливер бодро кивнул. Теплая вода помогала, но в руках еще чувствовалась дрожь. Совсем легкая, но она остро ощущалась под кожей. Словно сама кровь шла легкой рябью. В такие моменты Соломон начинал думать, что все же стоит начать пить те лекарства, которыми был завален его прикроватный столик, но от них никогда не становилось лучше. Они не лечат, а заглушают все мысли. Из-за них он с трудом ощущает разницу между сном и явью, без них… Без них он хотя бы может видеть реальность, различать настоящие предметы, пусть даже для этого ему нужно в них врезаться. Вода стекала по телу, смывала пот и расслабляла мышцы. А это всего лишь душ. Должно быть, морская вода помогла бы еще больше. Белоснежный пляж и бескрайний океан. Настоящий, как на картинах. Чистый и свободный. Совсем не похожий на грязные чикагские порты. Корабли ведь могут не только доставлять груз, но и увезти подальше из серого города, который с каждым годом давил все сильнее. Как давно они не отдыхали? Да даже из страны они с Роджером выбирались так много лет назад. Когда еще прислуживали лупоглазому сыночку Феретти Лоренцо. Салли нравилось, как звучало его имя, а Роджера всего выворачивало наизнанку оттого, что они должны были быть цепными псами этого мышонка со звучной фамилией. Но с ним они ездили по работе на Сицилию. Соломон до сих пор помнил то поместье на берегу моря, стоящее на отшибе. Сказочное и уединенное место. Возможно, стоит туда выбраться. Отметить что-то в кругу семьи — он даже был бы не против этой рыжей бестии. И Оливер отлично смотрелся бы на пляже. Оливер. Его солнечный зайчик в темной комнате. Пробился через щели в заколоченном наглухо окне и просто был. Его ни поймать, ни закрыть. Но даже сейчас за этой улыбкой Соломон видел страх и волнение. Так же, как обиду вчерашней ночью. Стоит побаловать его для разнообразия. Стоит сделать для него что-то приятное, чтобы отвлечь от тяжелых мыслей, которые точно роятся в его каштановой голове. И у Соломона была парочка идей. Нужно только Шелби позвонить. Он должен управиться с таким поручением.

***

По радио тихо играла какая-то навязчивая мелодия, которую Николь слышала уже тысячу раз, но, предполагалось, что по утрам это тот самый задорный позитив, который нужен людям. Бодрая музыка, свежий кофе и круассаны — начало нового дня. Но только в столовой царила такая тишина, что музыка казалась оглушительной на минимальной громкости, и даже звон ложечки о фарфоровые края чашки звучал подобно набату. Николь хмуро смотрела на Роджера, который был поглощен чтением газеты — или делал вид, что читает. Порой ей казалось, что он притворяется, лишь бы не встречаться за столом с ней взглядом и иметь повод не разговаривать. Она никогда не любила сказку про Золушку, но в последнее время все отчетливее ощущала, что ее карета превратилась в тыкву. Только в жизни это происходит не под бой часов в полночь. Не в одно мгновение все сияет счастьем и роскошью, а затем обращается нищетой и тряпьем. Ее полночь длилась мучительно долго, стирая все то чудо, которое было в самом начале отношений с ее прекрасным принцем. Она уже даже не могла вспомнить, когда это началось. Просто помнила, как все было прекрасно вначале, как силен был этот огонь в душе, как много чувств вызывала каждая встреча, каждый взгляд и незаметное прикосновение. Она ощущала эти искры между ними, и так продолжалось долго. Достаточно, чтобы на свадьбе она чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. Но после свадьбы все стало меняться. И только теперь она поняла, что не знала многие стороны Роджера, как многое он скрывал от нее, сдерживал, показывая лишь лучшее, что было в нем. И это лучшее ослепляло и гипнотизировало. Ее глаза до сих пор были ослеплены им, а вот его интерес угасал так стремительно, что она понятия не имела, как его вернуть. Все больше времени на работе, все холоднее и отстраненнее дома, все более краткие моменты чистой нежности или искренней страсти. Зато появилась злость, о которой она даже не догадывалась до свадьбы. Гнев, который хранил в себе Роджер и надежно сдерживал на публике за очаровательной улыбкой и веселыми речами. Он оставался после работы, из-за проблем, что там происходили, из-за неудачных сделок или дней, когда ему приходилось проглотить гордость и прогибаться под решения Феретти, который все еще оставался его боссом, о чем не уставал напоминать. Этот гнев выплескивался, когда его клетку отпирал алкоголь, и в такие моменты Николь совершенно не знала, с кем она живет под одной крышей. В гневе Роджер путал языки, ругался то на английском, то на итальянском, видимо просто выговариваясь ей, не имея других альтернатив. Он становился опаснее пороха в горящем доме, не видел ничего перед собой, и больше не сдерживался, желая выместить эмоции хоть на ком-то. Неудачный вопрос, отказ, который он не собирался слушать, — и все обрушивалось на нее, а Роджер только улыбался. В такие моменты в нем просыпалась дикая страсть. Вулкан, извержения которого выжигали все дотла, а наутро наступал штиль из тишины и отстраненности. До нового общественного приема, где Роджер вдруг превращался в того самого любящего мужчину, за которого она выходила. Словно он мог существовать только в свете софитов и у всех на виду, но не дома. Не в их личной жизни. И все же иногда он становился прежним. В моменты солнечные, на волне удачи, хорошего настроения, когда он мог кружить ее дома в танце, празднуя очередную победу, или планировал поездку за границу, на которую все равно никогда не нашел бы время, или выводил ее в ресторан, задерживался с ней на работе, как в былые дни, снова напоминая, в кого она влюбилась. Но ждать, когда Роджер будет в настроении, чтобы побыть мужем… это больше, чем она могла вынести. И видеть его отчужденность после ночи, которая была ярче фейерверков, было настолько неправильно, насколько это могло быть. — Пишут что-то интересное? — спросила она, пытаясь начать разговор, но Роджер даже не отвел взгляда от газеты. — Есть пара полезных статей, — ответил он, стряхивая пепел сигареты в прозрачную хрустальную пепельницу. — Например? — продолжила попытки Николь и отпила кофе, но чувствовала себя так, словно она была детективом, пытающимся провести допрос. — Я скажу, если будет что-то важное для нас, — небрежно ответил Роджер. Николь задумчиво уставилась на его руку. Перчатку он носил только на работу, предпочитая скрывать увечье от партнеров, дома же избавлялся от этого аксессуара. Но она уже давно привыкла к обожженной красной коже, жилкам и венам, которые можно было под ней разглядеть как на просвет. — Ты приготовила мой костюм? — небрежно спросил Роджер, и Николь раздраженно скривила губы. — Значит, это то, что тебя волнует? Готов ли твой чертов костюм? Может, уже наконец-то наймешь горничную, чтобы она всем этим занималась, а не просто приходила прибраться несколько раз в неделю? У нас достаточно комнат, чтобы было где поселить прислугу, вместо того чтобы нагружать меня домашними хлопотами. Я, между прочим, тоже работаю, — прошипела Николь, просто потому, что хотела, чтобы он отвлекся от проклятой газеты и наконец-то на нее посмотрел. Своего она добилась. И почти сразу пожалела, потому что взгляд у него был дикий. Роджер отложил газету и сделал долгую затяжку сигаретным дымом, явно беря себя в руки. И бог знает, каким был его первый порыв, но Николь порадовалась, что он себя сдержал. — Не люблю, когда в доме остаются чужие люди, и уж точно не позволю какой-то гувернантке или дворецкому жить в нашем доме. Тем более ты женщина. С каких пор ведение домашнего хозяйства стало тебе в тягость? Словно так уж много надо делать, — упрекнул ее Роджер. — Так сам бы хоть раз сварил себе кофе, — фыркнула на него Николь. — Милая, следи за языком. Или хочешь, чтобы наша уютная кухня стала для тебя единственной комнатой на ближайшее время? — с тихой угрозой спросил Роджер и холодно посмотрел на Николь. Ее пробила легкая дрожь — угроза Роджера была вовсе не беспочвенная. Он делал что-то подобное уже несколько раз, когда споры заходили слишком далеко или если она пыталась уйти из дома. Крики перерастали в рычание и угрозы, и все заканчивалось оплеухой и запертой дверью спальни или ванной, из которой она никак не могла выбраться, пока Роджер не отпирал дверь. Обычно это занимало несколько часов. Порой почти день, если ссора была днем и у него были дела. И сейчас он явно был готов снова провернуть этот трюк, но пока еще был недостаточно зол. Николь натужно улыбнулась и заставила себя успокоиться. Этот день проводить взаперти или добрый час замазывать синяки косметикой она совершенно не планировала. Но можно же прожечь подкладку на пиджаке или спрыснуть его одеколоном, от которого Роджера вечно тянет чихать. Не самая страшная месть, но то немногое, что она могла бы себе позволить сейчас. Она уже проворковала, что все сделает и хотела реализовать свой план, как в дверь постучали, и стук этот был слишком торопливым и сильным для простого гостя. Настолько, что Роджер отложил газету сам и пошел открывать. — Роджер, есть разговор, — услышала Николь взволнованный голос Грэгора и, запахнув халат, пошла встречать гостя. — Доброе утро, — поздоровалась она. Грэгор натянуто ей улыбнулся и, нервно стянув серую шляпу, растрепал светлые волосы. — В кабинет, — распорядился Роджер, и Грэгор поспешил в знакомую рабочую комнату. — А ты не хмурься, куколка, — ухмыльнулся ей Скиннер и, прежде чем отправиться за своим помощником, небрежно поцеловал ее в щеку, чем спас свой костюм, даже не подозревая об этом.

***

Грэгор нервно присел на край тяжелого письменного стола Роджера и смотрел, как сам Скиннер закуривает новую сигарету, зажимая ее между едва гнущимися пальцами израненной руки. — Что за срочность? — спокойно спросил Роджер у друга, потому что тот явно не знал, с чего начать, но волновался, что было ему не очень-то свойственно. — А, да, — кивнул Грэгор и снова растрепал волосы, которые и без того уже походили на птичье гнездо. — Сегодня получили вести из участка. Говорят, на тебя дело открыли. Но тянут как могут, чтобы ты не узнал. Хотят сразу бахнуть все повесткой в суд или арестом. А еще говорят, что там что-то серьезное, — проговорил он и, нервно сглотнув, постучал себя по карманам, а потом, взволнованно облизнувшись, протянул руку к Роджеру: — Можно сигарету? — Какое еще, нахуй, дело? — поморщился Роджер и протянул сразу весь золотой портсигар. Грэгор благодарно кивнул и закурил, а портсигар отложил на стол. — Есть какие-то подробности? Кто его ведет, в каком направлении работают, когда собираются предъявить обвинения? — начал спрашивать Роджер, словно они говорили о каком-то списке покупок, а не о потенциально шумном судебном процессе. Роджер годами учился, чтобы именно так его речь и звучала в подобные моменты. Хотя на краткий миг он едва не утратил над собой контроль. — Пока подробностей не знаю. Сегодня к вечеру будут, Хоггарт уже поехал на место все выяснять. Дернули его прямо из суда, — отчитался Грэгор. — Не стоило так уж спешить. Расслабься, Грэг, это не первый наш забег, у них вечно что-то на нас есть. Выкрутимся, как обычно, — успокоил его Роджер и похлопал друга по плечу. — Подождем Хоггарта, а там уже решим. Ты вечно паникуешь на ровном месте, смотри, как бы сердце с такими заботами не прихватило, — рассмеялся Роджер. Грэгор нервно улыбнулся в ответ. — Да, знаю, ты прав. Но мне спокойнее во время перестрелок, чем от новостей о судебных процессах. Все эти здания, запах пыли и бумаги, эти их заморочки. Там все иначе работает. — И у нас для этого есть люди, которые хорошо разбираются в этих правилах. Поверь, у Хоггарта такое жалование, что он скорее жопу себе порвет, чем даст засадить меня за решетку. — Роджер подошел к мини-бару у шкафа и, достав бутылку скотча, плеснул рюмку и протянул ее Грэгу. — Успокойся, а то решу, что ты не справляешься с работой, — поддразнил он растрепанного гангстера. Грэгор залпом осушил рюмку и отставил ее к портсигару. — Прости, просто еще не совсем отошел от вчерашнего. У меня после этой дряни, что привез Валенти, до сих пор нервы ни к черту. Это пройдет. Она бодрит. Отличный товар. Даже слишком, — нервно кивнул он. Роджер уже иначе посмотрел на своего друга. — Если ты от нее становишься параноиком, то лучше завязывай сразу. От китайского товара таких побочных не было, — заметил он деловито, словно Грэгор был подопытным. — О, да ты в эксперты метишь? Может, впряжешься в дело, мистер босс? Или тебе дани хватает? — улыбнулся Грэгор уже почти не покачиваясь, и отошел от стола Роджера. Тот поморщился. — Наркота — это дело Фелициано, мне пока вполне хватает своих забот, чтобы развязывать с ним войну из-за бизнеса, — он небрежно махнул рукой и сел за стол, откинулся на тяжелую спинку кресла. — Ты бы больше переживал за гостей из Филадельфии и Орлеана. Они после вчерашнего все еще в городе? — Да-да, они в отеле, мы расположили их как ебаных королей, — торопливо закивал Грэгор, нервно ходя по кабинету. — Порой я не понимаю, почему бы не поселиться в люксе. Все включено, уборка, кормежка, красота! — вздохнул он. — Так что тебе мешает? — спросил Роджер и тут же нахмурился: — Нет, Грэг, только не говори, что ты снова вложил все деньги в какое-то дерьмо! — Эй, нет, спокойно, это верное дело. Мне его посоветовал приятель из Атлантик Сити, — начал успокаивать его Грэг, но Роджер только закатил глаза. — Ну да, какой-то левый гангстер с грязного побережья — это очень надежный бизнес-консультант. Там ведь обитают одни служители благочестия, — насмешливо произнес он и сразу добавил, не дав Грэгу даже возразить: — Даже не думай, что я буду вытягивать тебя из новой долговой ямы. — Все будет нормально, да и не все деньги я туда вложил, — оптимистично заметил Грэгор, но Роджер слишком хорошо знал своего друга и его «удачу». — Сколько лет мы работаем вместе, и ты хоть чему-нибудь полезному научился бы, — обреченно вздохнул Роджер и потушил сигарету. — Иди, подожди меня в машине или поболтай с Никки, пока я соберусь. Поедем, навестим наших гостей в отеле. Посмотрим, не помнят ли они детали сделок, на которые согласились по пьяни, — распорядился он, и Грэгор торопливо кивнул и пошел на выход.

***

Стопка свежих вафель на большом блюде уже значительно превышала те, что горелыми кругляшками лежали в мусорном ведре, и Оливер чувствовал себя так, словно внезапно выучился управлять самолетом, а не просто освоил приготовление нового блюда. — Да, отлично, у тебя стало хорошо получаться, — бодро сказал Соломон, глядя как его фаворит увлеченно занимается готовкой. Время завтрака давно прошло, и тесто пришлось готовить несколько раз, да еще и Оливер постоянно лез под руку и старался прижаться к нему поближе, едва предоставлялась такая возможность, что мешало процессу. Но в итоге это того стоило. А работа — она может подождать несколько часов. — Честно? Ты же не говоришь так, чтобы просто меня подбодрить? — прищурился Оливер и посмотрел на Соломона, который уже полностью оделся, разве что не стал надевать пиджак. Серый костюм-тройка, свежая рубашка светло-оливкового цвета и неизменный шейный платок — на этот раз золотистый. Оливеру нравилось, когда Соломон выбирал более светлые оттенки в одежде, в них он выглядел более дружелюбно, и это было заметнее, если он был вместе с братом. Ну а Роджер... Оливер вообще сомневался, что в его гардеробе есть что-то ярче серых и белых рубашек, а костюмы — сплошь грозовое небо, чем темнее, тем лучше. — Я бы не стал тебе врать, птенчик, — прогудел Соломон и добродушно хмыкнул. — Ладно, иди уже за стол, а то ты все жаришь их и еще ни одной не съел. — Боялся отравиться, — честно сказал Оливер и, сгрузив последнюю партию на тарелку, отключил вафельницу. Торопливо придвинул стул ближе к Соломону, усевшись рядом. Сразу потянулся к вишневому сиропу и только потом перетащил себе на тарелку пару вафель под довольный взгляд Соломона, который успел наесться, еще снимая пробу, пока Оливер пытался освоить новое для себя блюдо. — Да не спеши ты так, за тобой же не волки гонятся, поешь спокойно, — попросил Соломон и похлопал Оливера по спине. Юноша улыбнулся, постарался не так мельтешить, приступая к завтраку. — Ты сегодня в боксерском клубе? — спросил Оливер и с удивлением отметил для себя, что последняя партия вафель и правда вышла вкусной. Хотя оно и понятно — по сути, он их просто пожарил, тесто сделал Соломон, а у него отлично выходило с готовкой. Единственное, что разочаровывало Оливера, — флиртовать с ним не удавалось в процессе. Салли был слишком поглощен работой и сосредоточен, пропускал мимо ушей все его намеки и игривые прикосновения, даже сторонился их, делая замечания о том, что нужно готовкой заниматься серьезнее, если он хочет освоить что-то кроме десятка способов приготовления яиц. — Нет, бойцовский откроем только через три дня, пусть люди отдохнут, — покачал головой Соломон. — Но надо будет съездить в клуб Роджера. Вчера он договорился о встрече с кем-то из Флориды. Кажется. Я не особо слушал. Но он просил заскочить туда к обеду. А до этого заеду в игорный дом к Шелби. — Ты же не любишь карты. — Я и не говорил, что буду там играть, — ответил Соломон. — Но не дома же сидеть весь день. — А почему нет? — тут же ухватился за идею Оливер. — Ну Салли, это было бы весело! Только ты и я, можем делать все что захотим, отдыхать в свое удовольствие! — Знаю я, чего ты хочешь, — фыркнул Соломон. — А вот и не знаешь, — игриво улыбнулся ему Оливер. Соломон посмотрел на него с любопытством и откинулся на спинку стула. — Ну ладно, во многом знаешь, — неохотно согласился Оливер, доедая вафлю, и мечтательно вздохнул: — Ты мог бы хоть раз снять костюм в процессе. Я же видел тебя на ринге, ты прекрасно выглядишь и без рубашек с пиджаками. Тебе самому одежда не мешает? — Не мешает, — пожал плечами Соломон. Оливер грустно вздохнул и посмотрел на него с немой мольбой. — Мы могли бы остаться дома. До обеда, — неохотно согласился Соломон, и Оливер весь засиял. — Спасибо, Салли! — Он даже подскочил на месте, хотел было броситься его обнять, но опомнился и сел обратно, сдерживая свой порыв. В дверь позвонили. Оливер снова вскочил с места, но Соломон махнул ему рукой. — Я открою. Куда ты в таком виде пойдешь? — сказал он, вставая из-за стола, и на ходу бросил Оливеру: — Ты натяни хотя бы штаны для приличия. — Но мы же одни дома, — с весельем в голосе возмутился Мур, но ослушаться не посмел и неохотно поковылял в свою комнату, чтобы накинуть что-нибудь, как его и просили. Соломон открыл парадную дверь, за которой стоял хмурый и явно не выспавшийся Шелби, от которого знатно несло вискарем после вчерашнего празднования. Под глазами залегли глубокие тени, на Соломона он смотрел с легкой злобой. — Я его нашел. И привез. Бога ради, скажи, что ты это всерьез просил, а не по горячке. Если выяснится, что я все это проделал зазря, я в окно выброшусь, Салли, — взмолился он, но Соломон ободряюще хмыкнул. — Я просил это, когда был в своем уме, в это так сложно поверить? — Когда твой шеф звонит в пять утра и требует достать белого пони? Да-а, в это немного сложно поверить, — кивнул Шелби. — Зачем тебе пони? — Это подарок, — ответил Соломон, но Шелби от этого ответа понятнее не стало. — Так где он? — В грузовике внизу. — Ну так веди его сюда! — В квартиру? — поразился Шелби. — Да, — кивнул Соломон. — Давай, я тебя за пони посылал, а не для светской беседы. — Есть, шеф, — выдохнул вымотанный Шелби. Соломон вернулся в квартиру и прошел по коридору, выискивая Оливера. — Олли? — позвал он, и тот мигом высунулся из своей спальни, застегивая рубашку и поправляя брюки. — Да, Салли? — бодро спросил он и едва ли не полетел к Соломону, таким легким и порхающим был его шаг. — Ты вчера вечером был расстроен. Вернее, ночью. Когда ты готовился ко сну, то казался мрачнее моря в грозу, — заметил Соломон. Оливер покачал головой. — Все хорошо, тебе не надо из-за этого переживать. Тем более сегодня же мы проведем день вместе, все будет отлично. — Мне понравилось, как ты пел на сцене. Я говорил это? Я… не помню, — с сомнением сказал Соломон и нахмурился. Оливер перестал бороться с крохотными пуговками на рубашке, так и оставил ее нараспашку. — Ты говорил. И я рад, что ты запомнил, — с нежностью сказал он, подходя ближе. — Я… Я так и не понял, что тебе можно подарить, у тебя же есть все. Все, о чем можно мечтать, и… — Нет, — мотнул головой Соломон и, коснувшись щеки Оливера, бережно ее погладил, — не мне. Мне не нужно подарков. А вот тебе… Тебе нужно что-то, чтобы ты не грустил, чтобы знал… — он запнулся и, сделал глубокий вздох, словно справляясь с подступающим приступом. Оливер смотрел на него без страха и терпеливо ждал. — Мне сложно, когда дело касается чувств. Таких чувств, которыми ты светишься, которые так и льются из тебя потоком, о которых ты можешь трещать без умолку. Я не привык к такому. Хотя совру, если скажу, что не хотел бы это ощутить. Но чувствовать и говорить об этом… Это не те вещи, в которых я хорош. Все это хрупкое. Как хрустальный сервиз. Прозрачный и невесомый. Но ты же вертишься и просишь большего, даже если молчишь, смотришь своими глазами… — Салли, тише, — перебил его Оливер, чуть покраснев от чувств и смущения. Облизнул губы, стараясь не сильно улыбаться. — Я знаю. Я давно это понял. Не нужно делать то, что тебе непривычно. Я знаю, что с тобой иначе. И мне не нужно чего-то иного. Просто ты… — Нет, не так, — мотнул головой Соломон и отмахнулся от Оливера. Тот остался стоять на месте, пока Соломон отошел ближе к входной двери, за которой послышался странный шум. — Иди сюда, — поманил Соломон, но выглядел напряженным. Оливер уже хотел спросить, в чем дело, но открылась входная дверь — на пороге стоял Шелби, который вел под уздцы белого лохматого пони, от вида которого Оливер едва не вскрикнул от восторга и пораженно посмотрел на Салли. — Бери. Это тебе, — сказал Соломон. Шелби протянул Оливеру уздечку и устало посмотрел на Соломона. — Салли, а можно я пару часов в гостевой посплю? — взмолился он. — Сними номер в отеле, тут всего пара минут на машине. Сегодня у меня выходной, — покачал головой младший Скиннер и посмотрел на Оливера, который в восторге бросился к подарку и принялся сюсюкать и болтать с пони. — О-о-о, спасибо, спасибо, спасибо! Он такой шикарный! Я назову его Зефирчиком, — воодушевленно сказал Оливер и потянул пони за собой в квартиру. — Идем, я тебе все тут покажу! — Ты его балуешь, — упрекнул Шелби довольного Соломона. — Он заслужил. — А меня убиваешь, — добавил Шелби и поправил свою потрепанную шляпу. — Я посплю в машине, — буркнул он и развернулся чтобы выйти, но в дверях едва не налетел на Грэгора, который дышал так тяжело, словно бежал сюда. — Соломон, — окликнул он его и протолкнулся мимо сонного Шелби в прихожую. — Олфрид? Ты квартирой не ошибся? Роджер живет напротив, — отмахнулся от него Соломон, но Грэгор замотал головой. — Нет, я все верно пришел, он попросил забежать и за тобой тоже. У нас тут беда. Возможно. Скорее всего. Ждем ответа от адвоката, но Роджер велел всех собрать, будет совещание ближнего круга. Сейчас, — торопливо выпалил Грэгор и хотел еще что-то добавить, но его отвлек бойкий стук копыт. Он пораженно смотрел, как Оливер с веселым ковбойским кличем проносится по коридору верхом на резвом пони, и на какое-то мгновение вообще забыл, зачем пришел. — А это что сейчас было? — настороженно спросил он и покосился на Шелби и Соломона с явным страхом. — Бога ради, скажите, что вы все это видели, потому что от этой херни не должно быть таких глюков! — перепуганно спросил он, и Шелби хмыкнул. — Ох, если бы он был галлюцинацией, нам всем было бы немного легче, — пробормотал он. — Оливер просто играет. Так что за совещание? — Идемте, по пути все расскажу, — поманил их Грэгор и торопливо повернулся к двери, все еще косясь на коридор, откуда раздавался цокот копыт. — Оливер, оставайся дома, я скоро вернусь, — крикнул Соломон и последовал вслед за помощниками, под ворчание Шелби о том, что теперь ему и в машине поспать не дадут.