Devil's Twins

Скиннеры, 36 лет. Николь Шарбон, 25 лет Николь хорошо знала, что чувства лучше всего проверяет не расстояние, а совместное проживание. На расстоянии легко возвести образ возлюбленного в возвышенный абсолют и в итоге влюбиться в фантазию о реальном человеке сильнее, чем в самого человека. Куда сложнее его любить, когда он сбрасывает маски, которые все так или иначе носят на публике. А в ее окружении, казалось, у каждого этих масок было по несколько комплектов. Но дома обнажалась истинная суть. Те черты, которые не показывают за порогом дома, какие-то мелкие привычки или особенности быта, к которым не все могут быть готовы или способны подстроиться. Когда Роджер предложил ей переехать к нему, она начала ждать, когда наружу полезут эти его черты и привычки. Ждала с опаской, но, к своему удивлению, не могла найти ничего раздражающего или настораживающего, хотя дома он правда заметно менялся. Расслаблялся и чаще улыбался, был не прочь спеть с ней, а она и понятия не имела о том, как Роджеру это на самом деле нравится. Ведь он вечно строил гордую мину, делая вид, что это все ерунда и детские забавы и у него есть дела поважнее. Но она же видела. Видела в горящих весельем и свободой глазах. Дома он был таким же педантичным и собранным, так же любил порядок во всем. И когда она уже решила, что ей невероятно повезло и подводных камней не всплывает, ей довелось впервые узнать, какие проблемы могут ждать ее в жизни с Роджером. И проблема эта пришла не от того Скиннера, от которого она ждала. Примерно два-три раза в месяц у Соломона случались особо сильные припадки, во время которых он мог завалиться к ним посреди ночи, совершенно не заботясь о домашнем покое молодой пары, требуя полного и безоговорочного внимания Роджера. В первый раз это до ужаса напугало Николь. Роджер приказал ей закрыться в одной из спален, пока успокаивал бредившего брата, который кричал какую-то несусветную чушь про голубей и коридоры и громил им прихожую, прежде чем Роджеру удалось его утихомирить. А потом почти до рассвета просидел с ним на кухне, отпаивая брата чаем и тихо с ним разговаривая, чтобы он снова не сорвался. Как оказалось, что бы ни делал Роджер, если Соломон не желал пить лекарства, заставить его было невозможно. А без них… подобное могло случаться часто. Николь ловила себя на мысли, что ей страшно засыпать в квартире Роджера, потому что она понятия не имела, в какой момент в дверь снова раздастся этот оглушительный грохот и как долго Роджер еще сможет унимать вспышки своего больного братца. Она уже давно поняла, что не стоит даже предлагать отправить Соломона в лечебницу или приставить ему нормальных врачей. Тех, которые заставляли бы его принимать лекарства по расписанию. Но это была преходящая и не самая частая проблема. Сложнее было из-за того, что Роджер задерживался на работе и возвращался ближе к ночи. Только то, что часть дел он вел в клубе, помогало им видеться чаще. Если бы она решила не работать и сидела дома в ожидании его возвращения, то наверняка бы быстро сошла с ума. За полгода, что они жили вместе, она смогла со всем этим свыкнуться, а глупое чувство влюбленности все еще теплилось в ее сердце, заставляя улыбаться от одного только вида Роджера. И оно же помогало ждать, когда у него не хватало времени, чтобы выкроить день или два только для них. Но в последний месяц и с этим было плохо. Роджер был напряженным и хмурым даже после работы, больше отмахивался от нее, возвращался позднее обычного и сразу ложился спать. Несколько раз за месяц выезжал в Нью-Йорк вместе с братом, а на все ее вопросы находил какие-то общие и совершенно ничего не значащие ответы, говорил, что не хочет напрягать ее. Но именно это он и делал — ощущение тревоги нарастало, сгущалось, как темные тучи, мешая спокойно дышать и спать. Как-то ночью, когда Роджер вернулся после очередной поездки, она уже не находила себе места от волнения. И даже чтение не отвлекало. Вместо привычного приветствия, пусть вымученного, усталого или отстраненного, он только прорычал, чтобы она ложилась спать, и пообещал, что тоже скоро ляжет. Она напряженной струной без сна и с резью в покрасневших глазах ждала его. Он так и не пришел. А стоило аккуратно выйти из комнаты, как она сразу увидела свет на кухне и застала Роджера за столом, с уже, видимо, не первой сигаретой, судя по пепельнице перед ним. Перчатка лежала рядом, а он изувеченными пальцами сжимал сигарету, курил медленно, глядя куда-то в стену. Николь нервно сглотнула, слишком не вовремя вспомнив, как на этой самой кухне очень похоже сидел Соломон, так же пялясь в стену, то и дело выдавая что-то нечленораздельное, пока Роджер успокаивающе поглаживал его по плечам и пытался отвлечь разговорами. К этому она почти смогла привыкнуть. Но видеть Роджера в этом состоянии было слишком жутко. — Рожé? — на французский манер обратилась она, попросту не зная, как иначе произнести его имя нежнее, и запахнула шелковый халат, обеспокоенно глядя на своего Скиннера. — Бога ради, скажи, что происходит, — попросила она и, тихо ступая босыми ногами по паркету, подошла ближе, села на стул рядом с ним в ожидании ответа. — Я просил оставаться в спальне, — даже не глядя в ее сторону, сказал Роджер, и что-то внутри нее кольнуло обидой. — Я уже месяц там остаюсь. Остаюсь и жду, а ты ничего не объясняешь. Я не могу так… Просто скажи мне. Она коснулась его предплечья и с удивлением ощутила, как сильно он напряжен. Роджер только после этого касания наконец-то перевел на нее взгляд. Посмотрел враждебно, непривычно хищно, и все внутри Николь сжалось, приказывая ей убрать от него руки, но она заставила себя не двигаться и выдержать этот взгляд, пусть от него внутри все холодело. — Тебе не стоит… — проговорил Роджер и потушил сигарету о пепельницу. — Забивать этим голову? Уж поверь, хуже неизвестности быть не может. Пусть страшная, но правда, я хотя бы спать смогу. У тебя такой вид последний месяц… Ты болен? Кого-то убили? Мы в опасности? Ты даже не представляешь, сколько вариантов крутится у меня в голове. Я знаю тебя, и что бы ни происходило, ты еще никогда не был… таким, — едва не сорвалась она. Это заставило Роджера оттаять, и он смерил ее оценивающим взглядом, что-то решая для себя. — Торрето, — неохотно сказал он. От этой фамилии ничего яснее не стало, но Роджер явно считал иначе. — Что с ним? И почему ты так расстроен? — осторожно спросила Николь. Теперь уже Роджер посмотрел на нее удивленно, а потом хмыкнул и покачал головой. — Ох, дорогая, порой я забываю, что ты не читаешь газет, — словно извиняясь и издеваясь одновременно, сказал он, и Николь не знала, стоит на него за это обижаться или еще не время. — Ну так расскажи мне сам. Я не стану следить за каждой статьей обо всех на свете, — фыркнула она ему в ответ. — Это мой партнер. Из Нью-Йорка. Месяц назад его арестовали, — объяснил Роджер. Николь нахмурилась. Ситуация не из приятных, но она все еще не понимала, почему это настолько заботило Роджера. — Он… может что-то рассказать полиции? Поэтому у тебя было столько работы? — предположила она, но Роджер покачал головой. — Не расскажет. Нет, дело не в этом. — Он осторожно потер искалеченными пальцами переносицу и тяжело вздохнул. Было видно, что говорить о подобном он не привык и не планировал, но внутри него было слишком много всего, чтобы просто позволить этому дальше отравлять его изнутри. — Он давно в нашем деле. Гораздо раньше меня и Салли. Был… существенной фигурой. Я встречался с Советом в Нью-Йорке как представитель от Чикаго. Когда подобное происходит с одним из нас… Что ж, в наших интересах помочь или убедиться, что нам это не навредит, — начал говорить он и уставился в пепельницу, где все еще тлел пепел от его сигареты. — Этот гад выбирался из таких переделок. Я думал, и в этот раз все пройдет как по маслу. Но сначала арест без залога. Потом суд. Ох, этот чертов суд. — Роджер откинулся на спинку стула и нервно рассмеялся. Николь поежилась, глядя на него с легким страхом, а руки положила на колени, взволнованно теребя пояс халата. — Налеты, побои, убийства. Нет, — он фыркнул, — даже до суда не доходило, такое ведь еще надо доказать. А это! — он снова усмехнулся, зло и нервно. Таким Николь его никогда прежде не видела, перед ней словно был совсем незнакомый человек. Та часть, которую Роджер прятал от нее все это время. — Его обвинили в неуплате налогов и осудили на гребаные одиннадцать лет! Все просто пошло на хуй. Власть, влияние, вся его работа, вся его жизнь была просто заперта в клетку из-за старого гроссбуха, где какой-то идиот прописал его полное имя при передаче товара! Роджер не кричал, но заговорил громче, сорвался, и казалось, сейчас у него вена на шее лопнет от напряжения. Несколько прядей выбились из вечно аккуратной прически и тонкими нитями падали на его лицо. Николь подумала, что Роджер сейчас взорвется, вскочит с места, так же как это делал его брат, и к чертям разнесет кухню, но нет. Он только сделал глубокий вдох и, переведя на нее взгляд, подался ближе, опираясь руками на стол, словно тигр, готовящийся к прыжку. — Ты хотела знать, что меня так расстроило? Из-за чего я так работаю последний месяц? Так из-за этого ублюдка! Он был неприкасаемым. Почти двадцать лет управлял немалой частью города. Входил в совет. Был королем мира. И все это рухнуло из-за одной маленькой книжки, — продолжал он, понижая голос и сильнее напрягая челюсть при каждом слове. Николь боялась глубоко дышать, глядя на него. — Я проверял бухгалтерию, — немного спокойнее сказал он и снова подался назад, откидываясь на спинку стула, поправил волосы, приводя их в подобие порядка. — А сегодня ездил на приговор. Совет хотел, чтобы все мы держались подальше, но пошли они на хуй со своими указаниями. Я хотел это увидеть. Не верил до последнего, что настолько влиятельного человека правда могут запереть, как какое-то животное. Но могут! Могут, Никки. Он сидел там, простой смертный на скамье обвинения, с глазами пустыми и непонимающими. Клянусь, этот урод даже не осознавал, что происходит. А происходило много. Его в этот момент сама жизнь отымела, вывернула наизнанку и вышвырнула на помойку. Все. Его больше нет. Потому что клетка для таких, как мы, — это не просто ограниченное пространство. Оттуда невозможно управлять, сколько бы ни говорили об обратном. Никакие советники и доверители не помогут, и с каждым днем, пока он будет за решеткой, вся его власть, его жизнь, его дело, все, ради чего он жил, будет утекать, как вода сквозь пальцы. Вот что я увидел на том ебаном суде. И я хотел это увидеть. Это отрезвляет. Порой полезно самому увидеть казнь одного из королей, чтобы помнить это позже. Чтобы не оказаться на его месте, — процедил он и снова начал тяжело дышать. Николь потянулась к нему и обхватила теплыми руками его холодную искалеченную ладонь, сжимая его пальцы крепко, но бережно, боясь причинить боль. — Тебя не поймают. Нет. Кого угодно, но не тебя. И из-за того, что какой-то старый неудачник попался на ошибке в бухгалтерии, ты не должен терять голову, — решительно сказала она, без страха глядя в его потемневшие глаза. — Но дополнительный контроль никогда не помешает. Хотя я знаю твои документы. У тебя они всегда в идеальном порядке. Ты не похож на других своих партнеров, Роже. Ты никогда не будешь на его месте. Она не уговаривала его, нет, ему это было не нужно. Но она хотела, чтобы он знал: она в этом уверена. Она верна ему и верит в него. И будет рядом, что бы ни произошло. Роджер смерил ее оценивающим взглядом, словно решал, можно ли верить ее словам, и она молча выдержала его взгляд, не собираясь отступать или возмущаться его молчанию. Он усмехнулся и мягко коснулся губами ее пальцев, вздохнул с облегчением, и та напряженная темнота, так похожая на безумие в глазах Соломона, исчезла из его взгляда. — Ты права. Я разнервничался на ровном месте, — неожиданно согласился он с ней, поправил волосы и благодарно на нее посмотрел. — Просто, все это… — он умолк, словно тысячи мыслей были вложены в эту короткую фразу и он не мог подобрать точных слов. — Мы о таком не говорим. А мыслей порой становится слишком много, — все же пояснил он. Николь лишь отчасти могла понять, о чем он говорит. О чем они никогда не говорили. О той части его работы, о которой она старалась не думать и из-за которой особенно тщательно старалась избегать новостей. Потому что не хотела услышать о каких-нибудь разборках в их городе или других городах. О трупах на улицах или в ресторанах. О разборках внутри их группировок. Внутри его мира, который так усердно пытался походить на бизнес, но стоило сделать ошибку, провалить переговоры, переступить через чужие интересы — и все кончалось вовсе не судебными исками, а пулей в голове. Так что плохого в том, чтобы не давать себе об этом даже думать? Если это будет окружать ее на страницах газет и в радиоэфирах, как не сойти с ума? — Пойдем в постель, mon cher? — с легкой робостью предложила она. Роджер молча кивнул и первым поднялся из-за стола, высвободив свою руку из ее нежных пальцев. В квартире казалось невероятно тихо, но она не решалась сказать и слово, чтобы эту тишину нарушить. Словно в воздухе сгущалось напряжение, колкое электричество. Но вместе с тем дышать было легче. А когда они добрались до спальни, она скользнула в постель и наблюдала за Роджером, которому хватило сил, чтобы справиться со своей одеждой, но он не стал утруждать себя и переодеваться ко сну. В одном нижнем белье залез в свежую чистую кровать, едва ли не рухнув на жемчужно-серые простыни, и тяжело вздохнул, укладываясь на свою половину кровати. Николь погасила свет, прильнула к нему, устраиваясь на его обнаженной груди. Закрыла глаза, вслушиваясь в тяжелое биение его сердца, и окончательно расслабилась, ощутив, как Роджер небрежно принялся перебирать ее длинные рыжие пряди. Этот вечер, хоть и был пропитан напряжением, наконец-то позволил ей вздохнуть свободнее и убрал камень с души. И Роджер… ее Роджер. Она прежде никогда не видела его таким… открытым. А теперь она пыталась представить, как много подобных тревог живет в его сердце и мыслях. Ведь, если подумать, он прежде никогда о подобном даже не упоминал. Всегда все по плану, все под контролем. Но какой ценой? И если это была лишь верхушка айсберга, та малость, что стала крайней каплей, из-за которой он уже не мог держать все в себе, ей было страшно представить, что можно найти, если копнуть глубже. Позволял ли он хоть кому-то заглянуть так далеко? И почему она прежде даже не замечала этого? Но эта трещина в идеальном мраморном образе, что Роджер так старательно выстраивал, делала его лишь еще желаннее. — Выходи за меня, — услышала она сквозь легкую дрему и, сонно приоткрыв глаза, подняла взгляд на Роджера. — Что, прости? — переспросила, не вполне уверенная, что ей не послышалось. — Выходи за меня, — повторил он спокойно, и она ощутила на себе его тяжелый взгляд. — Я думал сделать это как-то более… презентабельно, но к черту. Николь полностью проснулась и взволнованно села в постели. Кровь загорелась, разгоняя сердце в груди. — Роже? — пораженно спросила она, глядя, как он приподнимается, включает прикроватную лампу и роется в верхнем ящике тумбочки. — Ты серьезно? — осипшим голосом спросила она, не веря в происходящее. — Да, — небрежно сказал он, словно подобное рутинно делал каждые пару дней, и, протянув ей бархатную темно-бордовую коробочку, с тихим щелчком открыл ее. Николь пораженно уставилась на изумительное кольцо, состоящее из нескольких переплетенных линий белого золота, усыпанных бриллиантами. Словно сплетение течений реки с отблесками солнца в особо крупных каплях. Николь протянула руку и хотела коснуться кольца, но Роджер с веселой ухмылкой отодвинул его от нее. — Нет, сначала ты должна согласиться, а потом уже взять его. Кажется, такая обычно последовательность, — с озорным прищуром сообщил он, и Николь рассмеялась, ударив его кулачком в широкую грудь. — А если я хочу подумать? — решила она его поддразнить. — Ну, тогда и я могу передумать делать предложение, раз ты не уверена, — беззаботно парировал Роджер. — Да ты шантажист! — возмутилась Николь, уже не пытаясь сдержать счастливую улыбку, сияя, и не в состоянии злиться на Роджера. — Да, — сказала она. Он немного подождал, словно давая ей время забрать согласие обратно, а потом сам достал кольцо из коробочки и, бережно взяв ее ладонь, осторожно надел его на безымянный палец, еще раз поцеловав руку. После чего вздохнул с облегчением и жарко прижался к ее губам, будто забыв об усталости, сковывавшей все его тело. С Николь это было просто, как никогда прежде. Словно одной ее улыбки и верного взгляда хватало, чтобы снова поверить в собственные силы, чтобы развеять все сомнения. Женщина, способная делать подобное одним своим присутствием, непременно должна быть рядом. И он не собирался ее отпускать.