Бывает сильнее

Почти месяц я безвылазно провел в своей берлоге. Естественно, альфе не пристало рыдать в подушку и поедать банками мороженое, как заправскому омеге, но и делать что-либо желания не было от слова совсем. Так что весь месяц я тупо рубился в приставку, давая телу отдохнуть от жёстких ночных тренировок. Да, ночью было худо, мысли об ушедшей в ничто жизни, о загубленной детской мечте и угасших огнях далёкого будущего не давали даже на пару секунд прикрыть глаза, не то что заснуть. Поэтому мне приходилось брать крепость, то есть тело, измором — я бегал и скакал по комнате, отжимался до тех пор, пока руки не отказывали, предательски оставляя меня нюхать ковёр. Затем в ход шли ноги, а когда переставали работать и они, приходилось качать пресс. На трясущихся ногах доползая до кровати, я валился навзничь и, наконец, блаженно вырубался. Родители, к моему счастью, не стали укорять меня и читать нравоучения по поводу прогулов в универе — прекрасно понимали мое состояние. Через месяц, приведя душу, да и тело в относительный порядок, я все-таки смог выползти в родной университет, но тут же понял, что профессия психолога мне опротивела. Я логично рассуждал, что человек с собственными проблемами просто не может адекватно воспринимать проблемы других людей. Я честно признался родителям в том, что лелеянная с детства профессия превратилась в настоящую пытку, что она больше не является целью моей жизни, и я хотел бы перевестись куда-нибудь в другое место. Родители не стали устраивать истерику, просто попросили меня подождать с переводом до конца года, до которого, к счастью, оставалось чуть больше двух месяцев. Я согласился, решив, что если даже придется переводиться в другое образовательное учреждение, в конце года меня все равно никуда не возьмут. Но, как оказалось, это были не все перемены в моей жизни. В тот день, как наяву помню, мне нужно было ко второй паре, поэтому, когда я проснулся, родителей уже не было дома. Я позавтракал оставленным омлетом, выпил кофе, едва удержавшись, чтобы не плеснуть туда что-нибудь из отцовского бара и, спустившись по лестнице, вышел из подъезда. В принципе, день не отличался от десятка предыдущих, все было точно так же, те же деревья, те же бабульки на той же синей скамейке, та же детская площадка, на которой, к слову, не смотря на относительно ранний час, развлекалось несколько малышей. За ними пристально наблюдали их папы-омеги. Я прошел мимо них как ни в чем не бывало, такая картина не была мне в новинку. Уже почти пройдя мимо, я вдруг встал, как вкопанный, и сделал два шага назад. Не может быть. Я повернул голову вправо и увидел сидящего в песочнице крохотного мальчика. Светлая макушка всколыхнула в груди неприятные воспоминания, и в то же мгновение мальчик поднял на меня глаза. Я окаменел. Два желтых одуванчика. Мальчишка улыбнулся мне, а я вымученно кивнул ему в ответ. Я развернулся и резко пошел к метро, на ходу успокаивая себя тем, что мало ли на свете светловолосых желтоглазых мальчиков? Тем более, сына Джонатана толком рассмотреть я так и не осилился, поэтому не могу сказать уверенно, что это был именно он. На входе в универ я почти убедил себя в том, что мне просто показалось, но этот призрак прошлого еще долго маячил где-то на задворках сознания. Благополучно просидев-проспав пары, я отправился домой, по пути завернув в кондитерскую и купив большую упаковку пирожных к чаю. Папа очень обрадуется. Теперь к моим малочисленным фобиям добавилась еще одна — дышать в метро. Я все время боялся почуять старательно забываемый запах. Но, слава греческим божествам, на этот раз пронесло. За дверью в родительскую квартиру послышался громкий смех. Я улыбнулся, поражаясь той нежной и трепетной любви, которую испытывали мои родители друг к другу даже спустя двадцать лет совместной жизни. Вот что значит — истинные… Я немного насторожился, услышав смех далеко не двух человек. Как только дверь за мной закрылась, из кухни тут же вылетел довольный папа. — Здравствуй, дорогой, — он чмокнул меня в щеку. — О, пирожные! Отлично, как раз к столу. Знаешь, на четвертый этаж переехала одна прекрасная семья, и мы решили сегодня позвать их на ужин. Проходи, познакомишься с соседями! Я натянуто улыбнулся, не особо желая сейчас знакомиться с кем бы то ни было. Но, войдя на кухню, я едва удержался от того, чтобы позорно не выбежать. — О, Джаспер! А мы уже знакомы! Я кисло улыбнулся. Черт, только не это… — Здравствуйте, — почти добродушно поздоровался я с моим омегой и его мужем. — О, когда это вы уже успели познакомиться? — удивленно прощебетал папа, не замечая моего настроения. Я приземлился на стул между ним и взрослым альфой. Ради вежливости пришлось пожать ему руку, а после незаметно вытереть об штаны. — Буквально месяц назад, — улыбнулся Джонатан. — В метро. Джаспер помог мне с пакетами. — Очень благодарен за помощь, — сдержанно улыбнулся мне его муж. — Мне все никак не могут починить машину в автосервисе. Кстати, я — Воган Лу. — Приятно познакомиться, — кивнул я. Отец начал расспрашивать Вогана о машине, а я стал исподтишка разглядывать моего прекрасного омегу. Едрид его налево, весь месяц душевной медитации псу под хвост. Хрупкое, только недавно восстановленное равновесие начало давать трещины. Я внимательно слушал, был участливым и безуспешно пытался утопиться в кружке с чаем, но внутри разрастался огонь, готовый вот-вот вырваться. Когда я подловил себя на том, что начинаю мысленно протыкать Вогана первым попавшимся под руку предметом (а именно — ножом для масла), я понял, что пора культурно слинять, пока до реального убийства не дошло. Нет, конечно же, я не беспокоился о безопасности Вогана или о своей запятнанной убийством репутации. Я боялся испачкать кровью моего беловолосого ангела. Когда до срыва оставалось две… одна… спасение пришло, откуда не ждали. Вернее, притопало. Я не сразу понял, откуда идет этот странный шлепающий звук. А потом из-за спины отца вдруг раздалось тихое: — Мультики закончились! Я откинулся на стуле, желая рассмотреть еще одного члена сегодняшней встречи. Им оказался не кто иной, как сын Джона и Вогана. — Джас, поставишь Оливеру какой-нибудь мультик, пожалуйста? — с умильной улыбкой попросил папа. Я с готовностью встал, радуясь возможности уйти. — Конечно. Я прошел в зал, слыша, как маленькие босые ножки топают за мной. А полы у нас холодные… Так, нет, мне плевать, плевать… Это их ребенок. Не мой ребенок моего омеги. Я на секунду задрал голову, словно так еще не выступившие слезы закатятся обратно в глазницы. К слову, помогло. Я присел возле плазмы, под которой был шкафчик с дисками. Детских здесь было больше всего — у нас часто гостили два двоюродных братца и маленькая сестренка, бета. Так что я вытащил коробку с дисками и стал перечислять названия Оливеру. — Вот этот! — мальчик ткнул пальцем в фиолетовое нечто. Лунтик. Что ж, могло быть и хуже. — Хорошо, — кивнул я, вставляя диск. Я старался не смотреть в эти желтые глаза, но тогда приходилось смотреть на босые ноги ребенка. Раздраженно выдохнув, я ушел в свою комнату и выдвинул нижний ящик комода. Здесь валялась кое-какая домашняя одежда моих кузенов, нашлись и носки, правда, принадлежащие Вилетт — моей сестре-бете, желтые, в розовые цветочки. Вернувшись в зал, в коридоре стараясь не поворачивать голову в сторону кухни, я подхватил замершего у телевизора ребенка под мышки и усадил на диван, садясь на корточки и надевая на маленькую бестолочь носки. Мальчик критично оглядел их нахмуренным взглядом, то сжимая, то выгибая пальчики на ногах, но, в итоге, остался доволен. А я так и остался сидеть на полу, думая о своем и тупо глядя на розовые цветочки. — Ты вкусно пахнешь, — вдруг произнес ребенок. Я усмехнулся. — Оливер, слушай… — я нахмурился, раздумывая, этично ли спрашивать такое у ребенка. — А твой отец любит твоего папу? Мальчик заулыбался. — Очень! — глаза ребенка радостно загорелись. — Они — истинная пара. Папа объяснял мне, что это такое. Он говорит, это на всю жизнь. — Да, это точно, — погрустнел я. От ребенка обычно редко удается скрыть настоящие чувства родителей, как бы они не разыгрывали перед ним свои спектакли. — А сколько тебе лет? — Четыре! — мне гордо ткнули в нос четырьмя пальцами. Я отшатнулся — от него тоже пахло травами. — Какой взрослый, — еще более убито произнес я, снова глубоко задумываясь. — Тебе грустно? — участливо спросил малыш. — Немного, — признался я, садясь рядом с ним на диван, но соблюдая дистанцию, чтобы не унюхать нежный, детский запах. Дети пахли умилительно тонко, не так, как взрослые альфы и омеги. Всплесками гормонов малыши не страдали, так что запах начинал раскрываться лишь годам к четырнадцати-пятнадцати. Так что аромат маленького создания можно было лишь едва уловимо ощутить, специально внюхиваясь в кожу, да и то, это было не что-то определенное, а лишь отголоски будущих запахов. Могу предположить, что у Оливера будет довольно сильный аромат — я ощутил травы, даже особо не стараясь. Я тупо уставился в телевизор, не особо следя за сюжетом. Да и зачем? Лунтик, как всегда, всех простит. Через час семейство Лу засобиралось домой. Оливер стянул с себя носки и торжественно протянул мне. — Спасибо за прекрасный вечер, Дэниел, — поблагодарил Джон моего папу. — Все было просто замечательно. — Мистер Уайт, — Воган вежливо пожал руку моему отцу. — Спасибо за приглашение. Постараемся в скором времени отплатить тем же. — Как только закончим ремонт, — хохотнул Джонатан. Я провожал их с куда большей искренностью, чем приветствовал, оперевшись о косяк и, стараясь украдкой налюбоваться Джоном напоследок. Вдруг кто-то дернул меня за рукав. Мне пришлось сесть на корточки перед Оливером. Я едва не повалился на пол от шока, когда это маленькое создание вдруг обвило тонкими ручонками мою шею. — Не грусти, хорошо? — тихо прошептал мне на ухо ребенок. — Поешь шоколад. Когда мне грустно, папа всегда дает мне шоколадку. Я грустно усмехнулся, стараясь не замечать умилительных взглядов взрослых, которые ничего не услышали. — Хорошо, — я смущенно похлопал его по спине и поднялся. Наконец, тепло попрощавшись, молодое семейство ушло на свой этаж. — Такие приятные люди, — с улыбкой выдохнул папа, прибираясь на кухне. — А Оливер — вообще ангелочек! Такой открытый малыш. — Сразу видно, что истинная пара, — теперь уже отец начал вгонять мне ножи между ребер. — Такое нельзя подделать, это точно. — Адам, тише, — одернул его папа, настороженно глядя на вошедшего на кухню меня. — Я вас от души поздравляю, — достав из папиного серванта ополовиненную бутылку виски, я открыл ее и плеснул в свою пустую кружку. Родители переглянулись и непонимающе на меня уставились. Я одним махом выпил содержимое кружки. — Вы только что познакомились с моим омегой, — пояснил им я, отхлебнув теперь уже из горла. Папа зажал рот рукой. — Джонатан?! — неверяще уставился на меня отец. Я кивнул, отпил еще немного виски и, поставив бутылку обратно в сервант, пошел неистово отжиматься у себя в комнате. *** Жить рядом с ним оказалось невыносимо. Такое чувство, словно Джонатан только и делал, что ходил по лестнице, потому как его запах теперь был везде. Но ладно — запах, я сталкивался с ним самим едва ли не каждый день — то у почтовых ящиков, то во дворе, то в метро. Как тут залечишь рану, если по ней то и дело снова и снова проводят ножом? Приходилось строить из себя добродушного соседа и радостно улыбаться при встрече. Это выводило из себя, поэтому, кое-как закончив первый курс в универе, все лето я кантовался у дедушек, у дяди или у друзей, откровенно боясь возвращаться домой. Ей-богу, я никогда еще так сильно не желал наступления первого сентября. Новую профессию выбирали долго — родители спорили со мной и друг с другом. Я настаивал на карьере журналиста, отец — на военной, а папа мечтал видеть меня учителем, ну, или, на худой конец, рекламщиком. Меня сии идеи абсолютно не устраивали, но и тяги к чему-то конкретному я не испытывал. Нашу дилемму решил случай — просмотренный мной однажды репортаж новостей и услышанная там профессия, абсолютно не знакомая мне до этого. Я стал копаться в интернете, изучая всю возможную информацию, а после изложил ее родителям. Так я решил стать археологом архивного дела. Единственное, что смущало родителей — университет, который я выбрал, находился чрезвычайно далеко. Я же считал это, напротив, плюсом. Я буду находится далеко от Джона и его идеальной семьи. Что может быть лучше? Так что, все было решено. Двадцать восьмого августа родители повезли меня в аэропорт. Там уже ждал самолет, который доставит меня прямиком в Чехию. Папа в который раз взял с меня клятву, что я не останусь там жить и обязательно вернусь. Я в который раз обещал ему вернуться, более того, приезжать в конце каждого семестра. Мы трогательно попрощались и я ушел. Садясь в самолет, я чувствовал неимоверное облегчение. Новая жизнь, новая профессия. Я, наконец, забуду весь этот ад. Я с удовольствием откинулся на спинку кресла и впервые за полгода почувствовал себя счастливым.