Бывает сильнее

Так и началось моё увлекательное обучение в Чехии. Первый месяц нашу группу студентов с разных стран только обучали чешскому. Он оказался довольно простым, а местами даже забавным. Я до сих пор смущённо отводил глаза и вспоминал все свои прегрешения, когда посреди улицы видел огромные буквы "pozor!". Но на чешском это означало всего лишь "внимание!". Профессия оказалась чуть скучнее, чем я думал, но меня это полностью устраивало. Я увлекся ей, как в свое время не увлекался даже психологией. Студентам приходилось учить просто тонны информации, и это помогало мне забыть о моих личных проблемах. Домой я приезжал только между семестрами, на пару недель два раза в год. Честно, я очень любил своих родителей, и мне очень нравилось проводить время дома, единственное, что меня омрачало – это вынужденное общение с семейством Лу. Так как Джонатан и Воган переехали в наш город совсем недавно, они практически не имели знакомых, а отец с папой очень тепло к ним относились. Пара часто захаживала в гости к моим родителям, иногда даже оставляя маленького Оливера на их попечение. Хоть родители и пытались оградить меня от общения с ними, но выгонять гостей считали кощунством, поэтому, волей-неволей мне приходилось сталкиваться с ними. Запах Джона каждый раз ударял мне в ноздри, словно впервые, и раны, так успешно залеченные мной в Чехии, снова открывались и кровоточили. Я не мог дождаться момента, когда можно будет снова уехать из города. Да уж, не думал я в детстве, что пребывание дома станет для меня таким кошмаром. Маленький Оливер рос, родители не чаяли в нем души, и в телефонных разговорах папа часто трещал о нем. Видно, сказывалась нехватка внуков. Однако напрямую об этом мне никто сказать, естественно, не смел. Еще папа с удовольствием и гордостью, будто сам был причастен к сему замечательному событию, торжественно объявил мне, что на осмотре у врача Оливер оказался омегой, что его, несомненно, радовало. Сказать честно, мне было все равно, хотя я и не был удивлен – маленький пятилетний мальчик был слишком худым и хрупким для своего возраста, так что сущность омеги не стала ни для кого сюрпризом. Время летело, как ветер. Продолжая усердно обучаться, зарывая под толстыми фолиантами все свои чувства и эмоции, которых, к слову, почти совсем не осталось, я любил иногда сходить на местные экскурсии. На одной из ночных экскурсий я и повстречал его. На тот момент мне был уже двадцать один год, я окончательно утвердился в своих «метр девяносто два», и неплохо разросся в плечах, чему способствовали и продолжающиеся еженощные тренировки. Черные волосы я по привычке не стриг, оставляя их густыми прядями лежать на плечах. Юношеские проблемы уже мало волновали, система приоритетов кардинально изменилась – я понял, за что действительно стоит волноваться, а что и мысли одной не стоит. Я больше не искал нежного, застенчивого омежку, эдакого принца, чтобы взять его под крыло. Я понял, что мне нужен вполне себе самостоятельный, созревший как личность омега. Проскальзывали мысли о том, что мне, в каком-то роде, даже повезло – теперь я могу сам выбрать свою судьбу, не полагаясь на какие-то там связи. Так всегда бывает. Когда неимоверно долго ждешь свое чудо, а оно все не случается, постепенно перестаешь верить в волшебство. Он был такой, как мне нужно. Чуть младше меня, высокий и очень худой. Черные волосы были собраны в высокий хвост и доставали до середины спины. Он сразу понравился мне внешне, да и запах его был мне приятен – вишневый сигаретный дым. Он родился и жил в Чехии, по вечерам подрабатывая экскурсоводом и параллельно обучаясь на косметолога. Меня заинтересовал взгляд его серых глаз – они оставались грустными даже тогда, когда он смеялся, а экскурсия, проводимая им, была очень даже веселой, не смотря на то, что рассказывал он порой о довольно трагических событиях. В конце экскурсии я выпросил его номер и на следующий же день позвал на обед. Его звали популярным чешским именем – Марек. Мы провели с ним много времени, но только на третье или четвертое свидание я увидел татуировку в виде черного кольца на безымянном пальце его левой руки. Когда я спросил его о нем, он внезапно стушевался и погрустнел еще сильнее. Грусть вообще редко уходила из его взгляда, что сильно меня тревожило. Однажды я все-таки выпытал у него правду – оказалось, что истинный альфа Марека погиб, когда им было по шестнадцать лет. В память о нем омега и сделал эту татуировку, словно заявляя, что если даже и наденет кольцо на безымянный палец, он все равно навсегда останется мужем своего истинного. Рассказав это, он стал смотреть на меня исподлобья, выжидающе, словно готовился к тому, что я вот-вот поднимусь и уйду, не желая делить омегу с мертвым альфой. Я лишь грустно улыбнулся и дотронулся до его ладони. Я не стал говорить слов соболезнования или сочувствия – сам прекрасно знал – это только бесит. Поэтому, посидев минут пять в тишине, я рассказал ему и свою историю. Грусть из его глаз понемногу стала исчезать – он понял, что, наконец, нашелся человек, который прекрасно понимает его чувства. Еще через пару месяцев мы стали встречаться. Отношения с ним полностью меня устраивали – от бытовых проблем и до постели, в которой Марек был умелым омежкой. Единственное, что меня волновало – это наши дальнейшие отношения, после моего выпуска из университета. Я не хотел оставаться в Чехии, как бы мне здесь ни нравилось – помнил обещание, данное папе, и был не уверен, что Марек захочет переезжать со мной. Видимо, мое смятение иногда все-таки отражалось на моем лице, потому что однажды он прямо спросил, что же меня тревожит. Я честно рассказал ему все, о чем думал. Марек надолго задумался, нахмуренно глядя куда-то в пустоту. А потом с натяжкой сказал, что подумает об этом. После этого я как-то перестал терзаться, и наши отношения продолжились. Нам было хорошо здесь и сейчас, и думать о будущем совершенно не хотелось. Каждый раз после того, как я приезжал из дома обратно в Чехию, я старался на несколько дней ограничить свое общение с Мареком, так как сердце снова начинало кровоточить, а в носу все стоял невыносимый запах травяного чая. Но омега вскоре понял, почему я прячусь от него после визитов домой, и стал спонтанно наведываться ко мне в общежитие, чтобы утешить. Признаюсь, способ был довольно действенный – моя тоска проходила гораздо быстрее, и будущее больше не представлялось мне серым и унылым. Я рассказал родителям о том, что встречаюсь с омегой. Сначала папа сильно испугался, что я краду чужую пару, и когда придет истинный альфа, мне снова будет не легко. Но я рассказал об альфе Марека, и он успокоился, очень порадовавшись за то, что я не остался один. На лето перед третьим курсом мы решили приехать к моим родителям. Я решил не обременять отца, поэтому из аэропорта до нашего дома мы добрались на такси. Марек заметно нервничал, а я успокаивающе сжимал его ладонь. Только зайдя в подъезд, я удивился, не почуяв запаха Джонатана, но это, безусловно, не могло не радовать. Поднявшись на лифте на пятый этаж, я нажал кнопку звонка. Я с порога представил родителям Марека. Родители очень обрадовались, и по-настоящему счастливо смотрели на нас обоих. Марек старался показаться им с лучшей стороны, что у него вполне удавалось. Он, как мог, использовал русский язык, азам которого я обучил его на досуге. Но нас ожидал сюрприз – в этот момент в квартире моих родителей гостил Оливер. Я едва узнал его, когда он вышел из зала – шестилетний, повзрослевший с зимы, маленький омежка с отросшими льняными волосами все больше и больше походил на своего папу. Увидев меня с Мареком, он как-то странно глянул на наши сплетенные пальцы и, тихо поздоровавшись, упорхнул обратно в зал. Я выдохнул. День прошел отлично, но Оливер так и не сказал мне ни слова, хотя раньше отличался большим дружелюбием ко мне. Родители даже как-то заметили, что в моем присутствии он становится чересчур болтливым. Мне это не очень нравилось, но, в благодушном настроении, я изредка даже снисходил до коротких игр с ним. Прожив две недели в родительском доме, мы отчалили обратно в Чехию, и на этот раз мне было по-настоящему жаль. Эти две недели Джонатан даже не появлялся в поле моего зрения, чего я ужасно боялся. Да и Оливера они больше не приводили. Ровно до тех пор, пока я снова не уехал. *** Шли месяцы. Третий курс почему-то проходил тяжелее, чем два предыдущих. В наших отношениях с Мареком царила полная гармония, иногда я даже начинал думать о том, чтобы сделать ему предложение. Меня останавливало то, что мы с тех пор так и не обсуждали наши дальнейшие планы. Я до сих пор не хотел оставаться в Чехии. Февраль выдался снежным. Но снег был не мягким и пушистым, который всегда вызывал у меня восторг и чувство какого-то волшебства, а мокрым и грязным, вгоняя в тоску. Двадцать второго февраля мы с Мареком ужинали в кафе, когда мой телефон внезапно подал голос. - Прости, это папа, - с улыбкой произнес я омеге, отвечая на звонок. - Джаспер? – голос папы был странным. Я даже не смог понять – плачет он или смеется. - Да? – нахмурился я. – Привет, пап. Что-то случилось? На том телефоне что-то булькнуло, послышался шорох, а потом трубку взял отец. - Привет, Джас, - как-то совсем печально произнес он. Я впервые слышал его голос таким грустным. – Мне трудно сообщать тебе такое, но… Дж… Джонатан и Воган разбились. В голове первым делом возник образ разбившейся прозрачной вазы, которую я перевернул в девять лет, когда был в гостях у своего друга. Честно, смысл полной фразы вообще не дошел до сознания. - Что? - Джас, Джонатана больше нет. Он и его муж разбились, когда ехали домой, - терпеливо повторил отец. А я все равно ничего не понял. - Я не понимаю, - словно под гипнозом, произнес я. Марек, увидев мое лицо, непонимающе посмотрел на телефон, и, поняв, что я не собираюсь отвечать, протянул руку и забрал его. - Здравствуйте, - на ломанном русском, с сильным акцентом произнес омега. Я тупо смотрел на него, ничего не в силах понять. – Это Марек. Отец что-то сказал ему, и лицо Марека изменилось, он испуганно посмотрел в мои глаза. - Что произошло? – спросил я. – Я не понимаю… - Я поговорить с ним, - кивнул омега, - Мне очень жаль. Он положил трубку и, схватив меня за руку, потянул на выход из кафе. Марек что-то говорил мне весь путь до квартиры, которую мы с ним снимали, но я не понимал. В голове крутилось несколько фраз отца, которые я силился понять. Но смысл все время убегал от меня, слова по отдельности я понимал, но что они значили все вместе до меня не доходило. Что-то про Джона… Разбились… Что разбилось?.. По голове словно ударили молотком. Не «что». Кто. - Его больше нет? – полувопросительно спросил я Марека, когда мы зашли в коридор квартиры. Он сжал веки, опуская голову. - Да. Он умер, Джас. Нет. Нет, нет, нет! Истинный мой… Я упал на колени, еле чувствуя, как руки Марека с силой прижимают меня к нему. Он начал качать нас обоих, тихо баюкая. Я не плакал, нет. Просто медленно умирал. Мы просидели так около часа, а когда я самую малость пришел в себя, в голову ворвалась еще одна страшная мысль. - Дай телефон, - попросил я омегу, немного отстраняясь. Марек вытащил из кармана ветровки мой телефон и протянул мне. Я стал судорожно набирать папин номер. - Джас? – немного испуганно спросил заплаканным голосом папа. - Да, - я еле сдерживал голос, чтобы говорить твердо. – Оливер. Он… тоже был с ними? - Нет, - всхлипнул папа. – Он был у нас. Но сейчас его забрали социальные работники. Теперь ему светит детский дом. Бедный мальчик… Я понял, что он начал рыдать. Но в этот же момент я понял, что полон решимости. Мне это было нужно. И не только мне… - Я скоро прилечу, - хмуро ответил я и закинул телефон в карман. Марек настороженно смотрел мне в лицо. - Мне нужно лететь туда, - уже на чешском пояснил ему я. - Зачем? Джас, все уже случилось. Ты ничем не сможешь помочь. Останься. - Оливер остался один, - я смотрел сквозь омегу, понимая, что спонтанное решение, пулей влетевшее в голову, заставило меня мгновенно собраться. – Как бы ни тяжело было мне, ему в сотни раз хуже. Я нужен ему. Сначала мне показалось, что Марек начнет меня уговаривать остаться, он даже уже приоткрыл губы, но ничего не произнес. Видимо, поставил себя на мое место - как бы он поступил, останься у его альфы ребенок. Помедлив, он погрустнел, но кивнул. - Я соберу твои вещи. Он поднялся и пошел в спальню. *** С высоты разглядывая облака, я не мог поверить, что все произошедшее – не сон. Да, я всеми силами пытался избегать Джона, забыть его запах, не думать и не встречаться с ним ни при каких обстоятельствах, испытывая ненависть к его альфе и легкую неприязнь – к его сыну. Но я любил его. По-настоящему любил. Боги, ну за что мне все это?.. Сидя на полу в коридоре, я четко осознал всю ущербность своего положения, своей жизни, да и мира в целом. Да, признаю, я был готов шагнуть в окно. И желал этого, как ничто иное на свете. Но обрывок мысли, одно имя заставило меня выкинуть все суицидальные мысли из головы. Да, я потерял омегу. А Оливер потерял обоих родителей. Жалость к маленькому существу вмиг заполнила сознание. Я ничего не мог исправить в своей судьбе. Зато мог помочь кому-то другому. К тому же, я просто обязан был это сделать, в память о Джонатане. Он бы не хотел, чтобы его сын рос в детском доме. Я сжал челюсти, чувствуя, что принял правильное решение. *** - Джжаспер Уайт… - протянул мужчина, разглядывая очередной документ. Он едва ли не под микроскопом рассматривал каждую печать, что начинало выводить меня из себя. Но, глубоко вдохнув, я снова набирался терпения. - Двадцать два го-ода… - снова выдохнул альфа. Я посмотрел на него, как на умалишенного. Альфа – бугай, ростом более двух метров, с рыжей растрепанной макушкой плавал в собранных мною документах уже не меньше двух часов. Я же уже проверил их у юриста! Все в порядке, чего он копается?! Я снова вдохнул. - Джаспер, - вдруг уже более четко вопросил социальный работник. – Ребенок – это серьезная ответственность. Неужели вы готовы принять ее на себя в таком раннем возрасте? Я скептически оглядел альфу, бывшего либо моим ровесником, либо, максимум, на пару лет старше. - Слушай, брат, - чуть понизив голос, по-свойски зашептал парень. – У меня у самого ребенок пяти лет, поверь, я знаю, что это такое. Так я ращу его с истинным, а ты совсем один собрался! Послушай меня, не травмируй ни себя, ни ребенка – забери документы. Я устало потер глаза. Да, я слышал это от каждого, к кому ходил за справками или подписями. И каждому приходилось рассказывать мою историю. И каждый раз сердце разрывалось на части. - Это ребенок моего истинного омеги, - произнес я. – И я хочу уже забрать его домой. Альфа закашлялся. - Не от тебя? – удивился он, и сочувственно уточнил: – Гулящий, да? Я стукнулся головой об стол. - Хмм… так, моя смена все равно закончилась, - глянув на часы, сказал альфа. Поднявшись, он закрыл дверь своего кабинета. Я недоуменно наблюдал за его манипуляциями. Альфа открыл шкаф, вытащил бутылку дорогого коньяка, два стакана и сел обратно на свое место. - А теперь, брат мой Джаспер, рассказывай все и с подробностями. *** Как я добрался до дома – откровенно, не помню. Но я что-то сжимал в руке и, проснувшись, понял, что именно. На прикроватной тумбочке лежала папка с документами. На которых уже были проставлены последние печати и подписи. Сердце тревожно заколотилось. Я сделал это. *** Дверь открылась, и я увидел ровные ряды неуютных металлических кроватей. - Он совсем не идет на контакт, - шептал воспитатель-омега. – Лежит так весь день, даже не ест толком. Я кивнул и тихо поблагодарил его, заходя в комнату и закрывая за собой дверь. Теперь мы остались одни. В комнате царил полумрак, но я сразу увидел маленький комок, свернувшийся на одной из кроватей. Я подошел ближе и присел на краешек. Вот он. То, за что я боролся. Последнее, что осталось у меня в память о Джонатане. Крохотный семилетний омега. Я осторожно положил руку на теплый бок. Мальчик вздрогнул, но так и не повернулся ко мне. - Оливер, - тихо позвал его я. Ребенок дернул головой в мою сторону, кажется, узнавая голос. - Поехали домой. Желтые, потускневшие глаза смотрят с недоверием, но скрытой надеждой. Я грустно улыбаюсь ему, и в тот же миг он поднимается, обнимая меня за шею. Я лишь крепче прижимаю к себе… Да. Своего сына.