Бывает сильнее

Первое время нам пришлось нелегко. Я не знал, как быть отцом, за те месяцы, которые я провел, собирая документы и нервничая из-за каждой справки, мне так толком и не удалось морально подготовиться к тому факту, что я стану родителем. И вот, я сижу в такси, а рядом сжался маленький комок, который мне предстояло вырастить, как семечко прекрасного цветка. Одно дело представлять семейную жизнь, лежа в постели, и беззаботно раскинув руки. И совсем другое, когда вот она, твоя семья, сидит рядом и тяжело дышит. Меня охватила паника. Я не знал, как себя вести, что говорить и что делать дальше. Это словно сидеть за монитором и смотреть на бегунок загрузки. Но вот полоса полностью заполнилась зеленым цветом, и все, поехали. Игра началась. Хватайся за клавиатуру. Но, признаться, это была меньшая из моих проблем. Так как Оливер был единственным наследником семьи Лу (фамилию, к слову, я оставил ребенку прежнюю, не став менять на свою), квартира перешла в его распоряжение, то есть, и в мое. Мне совершенно не улыбалось жить в комнате, где жили до меня Джон и Воган, в доме, который они обустраивали для своей будущей жизни. Но Оливеру было здесь комфортно, я видел, как он успокаивается здесь, чувствуя себя чуть ближе к погибшим родителям. Поэтому я не стал предлагать ему переехать в другое место — знал, что он все равно не захочет. Первые дни я, поджимая ноги, спал в гостиной, но на третий день заметил, что ночью, после того, как я ложусь спать, Оливер тихонько перебирается на пустующую кровать родителей и спит на ней. — Лив, — окликнул его я, пока готовил нам завтрак в одно воскресное утро. — Подойди сюда, пожалуйста. Омежка быстро выскочил из своей комнаты и с пыхтением забрался на барный стул. Он вообще вел себя просто идеально, выполняя все мои просьбы и замечания. Но на контакт особо не шел — то объятие тогда, в детдоме, было единственным проявлением хоть каких-либо чувств у маленького ребенка. Меня это немного напрягало. — Ты не спишь в своей комнате, так? — спросил его я. Мальчик замялся. Он словно… испугался, что разозлил меня. — Я… просто… — Все хорошо, я вовсе не хочу тебя ругать за это, — произнес я одну из фраз, прочитанных в книге про общение с детьми. — Просто, если ты не спишь в своей комнате, давай мы поселим тебя в… большой спальне, идет? А я займу твою комнату. Согласен? Мальчик удивленно посмотрел мне в глаза. — Да. — Вот и хорошо, — улыбнулся я, оборачиваясь к яичнице. Одна из кучи проблем решена. Второй проблемой был мой университет. Мне нужно было либо брать академический отпуск, либо лететь и сдавать все экзамены экстерном. Боги, это ж сколько придется выучить?.. Но без высшего мне будет трудно устроиться на работу, поэтому я решил сдать экзамены раньше срока. Третьей проблемой являлся Марек. Он решил порвать наши отношения. — Я не хочу переезжать из своей страны, — признался он, когда мы разговаривали по видеосвязи. — И я не хочу растить ребенка. Я не готов к этому, Джас. Мне еще четыре года в универе, после которого меня возьмут в одну очень крупную компанию. Я боюсь, здесь наши пути расходятся, прости. Мы тепло попрощались, решив остаться просто друзьями. Но на душе у меня скребли кошки — я понимал, что вряд ли еще мне представится шанс на жизнь со свободным от истинной пары омегой. Но, вместе с тем, я понимал, что здесь наши с ним приоритеты, и правда, разошлись. Но и это был не конец моих проблем. Через месяц Оливер должен был вернуться в школу, но я понимал, что он не готов. Слишком трудно он переживал потерю. — Алло? Алекс? Я усмехнулся, вспомнив своего недавнего социального собутыльника, то есть, работника. — Джас? Привет, брат! Как ты там? Как мальчонка? — Да вроде все налаживается, — чуть приукрасил мои серые дни я. — Лив тоже понемногу привыкает. Слушай, у нас тут проблемка. Ему совсем скоро в школу надо вернуться, но я не думаю, что он с этим справится. Мы можем как-нибудь отсрочить эту экзекуцию? Альфа задумался. На заднем плане кто-то плаксиво потребовал добавки мороженого. — Да, конечно, — я так и не понял, кому он это сказал — мне или своему сыну. — Знаешь, если ты поставишь его на учет у психолога, поводишь к нему, то он сможет выписать бумажку, что ребенку не рекомендуется посещение занятий. Розовую или голубую? — Что? — опешил я. — Посыпку розовую или голубую?.. Тьфу ты, я не тебе, Джас. В общем, веди его к доброму дяде доктору. Будут еще проблемы, не стесняйся, звони в любое время! — Спасибо большое. Очень выручил. Я нажал на красную кнопку и кинул телефон на диван. Что ж, значит, к дяде доктору. Проблема намба файв позвонила нам в дверь ровно в семь утра, как раз в тот самый подляцкий неподходящий момент. Яичница подгорала. Время поджимало. Оливер был не в духе. Я не мог найти второй носок. Пульт от телека на кухне потерялся еще вчера, поэтому сейчас утренние новости вместе с нами слушали все квартиры на лестничной клетке. Я начинал нервничать. Лив подозрительно тихо сидел в своей спальне. И в этот эпический момент к нам заявился проверяющий социальный работник. Разозлившись, я с силой выдрал вилку телевизора из розетки. Перестарался. Розетка вылетела из стены и повисла на двух проводах. — Тлять… — прошипел я. — Лив! Ты оделся? Ответом мне послужила гробовая тишина. В дверь снова позвонили. Чертыхнувшись, я выключил конфорку и пошел вставлять по первое число утренним незваным гостям. — Эбигейл Уотлиш. Социальная служба, — мне ткнули в нос маленькое удостоверение. Я удостоверился. И ещё раз чертыхнулся. Мысленно, разумеется. Бета лет сорока прищурила маленькие глазки, спрятанные под толщей очков. — Доброе утро! — я улыбнулся, что было мочи. — Прошу, заходите. Дама важно переступила порог и сразу забегала глазками по коридору, выискивая пустые бутылки, шприцы и использованные презервативы. Не увидев всего этого великолепия, чуть огорченно вздохнула. — Джаспер Уайт, я полагаю? — спросила она у меня, зыркнув глазками из-под очков. Я оживленно закивал. — Я хочу увидеть ребёнка. Он дома? — Разумеется. Идите за мной. Я повёл её в большую спальню (называть её как-то по-другому не поворачивался язык), молясь всем богам, чтобы Лив внезапно не решил высунуться в окно или не рыдал под кроватью, за чем я его изредка заставал. Малыш при этом смущённо вытирал слёзки и упрямо твердил, что совсем и не плакал вовсе. — Лив? — окликнул я ребёнка, постучался в закрытую дверь и вошёл внутрь. Эбигейл, естественно, спиртовой жидкостью просочилась за мной. Нашим глазам предстало милейшее зрелище. Беловолосый омега спал поперёк кровати, в одних джинсах. На руки ребёнка были по локоть натянуты разные носки. Я украдкой взглянул на бету. Та лишь выгнула одну бровь, взирая на ребёнка. — Оливер, вставай, мой хороший. Мы же опаздываем! — я старался говорить спокойно и ласково, хотя был немного разозлен балованным малышом. Оливер открыл солнечные глаза и посмотрел на меня. — Ты почему не собираешься? — с немного нервной улыбкой поинтересовался я. — Я решал, какие носки надеть и уснул, — сонно произнёс омега. — Синие или зелёные? Он подвигал руками, изображая гусениц. Я критически оглядел обе пары. — Лучше зелёные. Одевайся и приходи завтракать, хорошо? — Ладно. Я повёл Эбигейл на кухню. Запах подгоревшей яичницы никуда не делся, поэтому я открыл окно и вежливо предложил гостье позавтракать с нами. — Мне только чай. Без сахара. Я кивнул, начиная молниеносно наводить чай, кофе для меня и какао для Оливера. Когда я отвернулся, позади вдруг раздался звук открываемого холодильника. Я обернулся, но дама уже сидела на том же месте и в той же позе, прижимая лежащую на коленях сумочку. Я чертыхнулся в третий раз, ругая себя за то, что поленился вчера заехать в супермаркет. Сейчас в холодильнике покоилось два яйца, пол упаковки масла, заветренный кусок сыра и кучка не слишком свежих овощей. Просто блеск. Я слышал, за такое отбирали даже родных детей… Тлять! — Скажите, Джаспер, куда вы так торопитесь? — поинтересовалась Эбигейл. — Мы записаны на приём к психологу, — пояснил я. — Боюсь, чтобы не опоздали. — Вы считаете, Оливеру требуется помощь? — вкрадчиво спросила дама. — Возможно, не помощь, а просто поддержка, — мягко поправил её я. — Он на удивление стойко переносит потерю, но я боюсь, как бы он не замкнулся в себе. Я не специалист, поэтому решил проконсультироваться с врачом. — А вы лично говорили с ребенком на эту тему? — Нет, я решил предоставить это профессионалу, чтобы не травмировать Оливера еще больше. Эбигейл важно кивнула и достала из сумки блокнот и ручку, что-то кратко записав. — А разве вы не должны быть на работе? — продолжила допрос она. — Я взял отгул, — моментально соврал я. Работа являлась еще одной моей проблемой. Конечно же, безработному раздолбаю-альфе ребенка на усыновление никто бы не дал, поэтому мне пришлось падать ниц перед папиным начальником-омегой, слезливо рассказывать свою историю и просить взять задним числом на работу на какое-то время. В итоге омега сам разревелся, похлопал меня по плечу и взял системотехником, коим я, кстати, и стал у них подрабатывать, приезжая по мере необходимости. В документах указали приличную зарплату, хотя на деле, естественно, платили гораздо меньше. Но меня это вполне устраивало, тем более что родители взялись нас денежно опекать, пока я занят сдачей экзаменов и поиском работы. В комнату зашёл Оливер, взбираясь на стул. Я быстро накрыл на стол и сел напротив беты. Сел на стул, а под её взглядом казалось, что на ежа. — Приятного аппетита! — я улыбнулся как можно дружелюбнее. Но Оливер есть не хотел, уныло расковыривая вилкой желток. Мне это поведение было знакомо, а вот бета смотрела на мальчика с подозрением. — Оливер, дорогой, ты хорошо себя чувствуешь? — прощебетала она. — Спать хочу, — пожал плечами омежка. — Ты не высыпаешься? — удивилась женщина. — Почему? — Я смотрел мультики. Дама перевела прищуренный взгляд на меня. — Вы позволяете ребёнку смотреть по телевизору непонятно что всю ночь? — чуть повысила голос она. — Он смотрит только мультики, — это я знал точно. — Это помогает ему справляться со стрессом. Разве я могу ему запретить? — А завтра помогать справляться со стрессом ему будут наркотики. Этого вы ему тоже не сможете запретить? — выгнула бровь бета. — Ну что вы говорите! — усмехнулся я. — Он даже слова-то такого не знает! — Знаю! — гордо ответил омежка. Рука-лицо. — Интересно… — прищурилась ещё сильнее Эбигейл и записала в блокноте ещё что-то. — Джаспер, меня тревожат ваши отцовские навыки. Вы точно до сих пор уверены, что можете быть хорошим отцом для маленького ребёнка? Мне кажется, вы сами ещё ребёнок, — наклонила голову женщина. — Знаете, есть много пар, которые с лёгкостью возьмут к себе такого прекрасного омегу. Если договоритесь, вам даже позволят видеться с ним. Я сначала вспыхнул от гнева, но быстро понял, что нельзя вестись на эту провокацию. Что бы ни думала эта женщина, я обязан был убедить её, что лучше меня отца для Оливера и быть не может. — Я полностью уверен, что смогу дать Оливеру все необходимое. Я тоже пережил потерю и хорошо понимаю его чувства, так что… — Джаспер… — вдруг спокойно позвал Оливер. — Да, малыш? — Розетка горит. Ох, ты ж ё… Покалеченная с утра розетка и правда начинала потихоньку разгораться, весело треща закоротившим электричеством. Это был окончательный провал. Я быстро содрал с себя зелёную рубашку и набросил на розетку, перекрывая доступ кислорода. Маленький костерок почти тут же погас. Я боялся даже оборачиваться. Перед глазами уже мелькала сцена, как к подъезду подъезжает машина, из неё выходит надменная и недовольная Эбигейл с двумя суровыми альфами. Вот они заходят в квартиру. На фоне рыдает папа. Оливер безразлично собирает вещи в маленький чемоданчик. Я пытаюсь сдержать гнев и слезы, но понимаю, что сегодня разрушилась жизнь двоих человек, и я тому виной… — Кхм… Мистер Уайт, давайте выйдем на минуточку… — чуть хрипловато попросила Эбигейл. Я зажмурился на секунду, понимая, о чем пойдёт речь. Бета правильно сделала, что не стала травмировать ребёнка разговорами о его передаче органам опеки. Уныло выйдя за женщиной в коридор, я приготовился долго и унизительно выпрашивать хороший отчёт, и даже готов был пустить ради такого дела пару слезинок. Я не должен был потерять Оливера. Это последнее, что держит меня в этом мире. Хотя во всей этой ситуации меня немного смущало то, что моя сгоревшая рубашка все ещё висела на розетке. — Мистер Уайт… — Эбигейл резко обернулась и начала на меня надвигаться, вжимая в стену. — Надо признать, вас ждёт не очень лицеприятный отчёт. Полагаю, это приведёт к большим проблемам… Я нахмурился, окончательно уперевшись спиной в стену. На что она намекает? Вкрадчивый голос беты говорил очевидное, но явно намекал, что существуют и иные методы решения проблемы. Она хочет взятку? Возможно. Но я не стал спрашивать напрямую, если я вдруг понял её неправильно, мне придётся лишиться не только ребёнка, но и уголовной невинности. — Да, это будет весьма прискорбно, — наигранно печально констатировал я. — Но этого же можно избежать, правда? Я мило улыбнулся женщине. А она улыбнулась и двумя пальцами сдавила мне сосок. Оу. Неожиданно. Хотя… Стойте-ка, это выход! — Ох, Эбигейл… — я кокетливо улыбнулся. — Думаете, это действительно спасёт ситуацию? — Сегодня в одиннадцать. Улица Энгельса, дом 32, квартира 70. Вас ждёт отличный отчет, мистер Уайт. Вот так и решилась моя проблема номер пять. Ночью, оставив Оливера у родителей, я по полной удовлетворил одинокую даму, сполна заплатив за хорошее заключение социального работника о проживании в моем доме приемного ребёнка. Когда я утром пришёл, чтобы забрать омегу, Оливер вдруг резко от меня отшатнулся. — Ты плохо пахнешь, — прямо заявил ребёнок, глядя на меня как-то немного обиженно и по-взрослому. — Правда? Прости. Пошли домой, обещаю, я сразу же пойду в душ. Я тщательно вымылся, хотя уже принимал душ у Эбигейл (правда, вместе с ней), но при моем появлении Оливер все равно недовльно сморщил носик и ещё два дня старался ко мне не подходить. Я водил омежку к психологу вот уже целый месяц, но никаких сдвигов в наших отношениях не наблюдалось. Оливер редко говорил со мной на посторонние темы, не проявлял никаких чувств (однако я все равно иногда слышал тихий плач в его комнате). Я часто выводил его гулять, катал на аттракционах, закармливал любимым мороженым. В процессе пытался расспросить, как он себя чувствует, как ему живётся со мной. Он отвечал односложно — все нормально. Вот так, нормально. Ни хорошо, ни плохо. Я не умел залезать в душу человека, как профессиональный психолог, поэтому очень переживал, как бы его печаль не сделала огромную и невосполнимую дыру в его душе, которая испортит ему жизнь только из-за того, что в свое время никто не смог ему помочь. И я пытался изо всех сил. Но не получалось. Не выходило и у психолога. За короткими разговорами после каждого сеанса я узнавал от доктора, что Оливер не идёт на контакт даже с ним, а корни его проблемы глубже, чем кажутся на первый взгляд. Это была седьмая проблема. Но решилась она, на удивление, сама собой. Я сидел в зале и дожевывал последние чипсы из большой упаковки. Вообще-то куплены они были малому, но Оливер сморщил носик и заявил, что они очень вредные, и есть он их не собирается. Пришлось мне. Я тупо смотрел в плазму, висевшую на стене, особо не вдаваясь в подробности показываемого там детектива. Мозги плавились от наспех запихнутой туда информации по реставрации древних бумаг, которую я спешил выучить к экзамену. А сверху эта расплавленная субстанция, именуемая мозгом, была щедро полита топпингом из всех моих проблем. Так что я не сразу услышал топот маленьких ног, вышедших из большой спальни. — Джаспер? — окликнуло меня дитё. Я отмер, снова собирая мысли в кучку. — Оливер? Что случилось? Почему ты не спишь? — я отложил шуршащий пакет и оттряхнул руки. — Я тут подумал… Я больше не хочу ходить к психологу. Так… Это что ещё за новости? — Почему? Малыш, доктор помогает тебе. — Он все время спрашивает меня о родителях, — поднял на меня печальные серо-жёлтые глаза омега. Я притих, он впервые заговорил со мной о родителях. Раньше его не тянуло высказываться, а я и не лез с расспросами. — Я не хочу больше отвечать на его вопросы. — Лив, — я взял его за крохотную ладошку и усадил рядом с собой на диван. — Я понимаю, это может быть нелегко, но такие разговоры могут помочь тебе справиться с печалью. Если запустить её, это может привести к очень плохим вещам. — После его разговоров я чувствую себя хуже! — нахмурился мальчик. — Эмм… Ладно. Хорошо, больше не пойдём к нему. Но, пойми, я не могу оставить тебя без помощи. Давай мы найдём тебе другого психолога? Такого, который тебе понравится? — предложил я альтернативу. — Тебе нужно с кем-то разговаривать о том, что у тебя на душе. — Я могу разговаривать с тобой! — оживился малыш. — Но я не психолог, Лив, — усмехнулся я, втайне радуясь такому оказанному доверию. — Я не хочу говорить о родителях посторонним людям, — омежка посмотрел на меня исподлобья, совершенно грустными и взрослыми глазами. — Я буду рассказывать все тебе, обещаю. Только не води меня ни к кому другому. На том и порешили. Я договорился с психологом, описав ему ситуацию, тот дал добро на «смену собеседника» и даже провел со мной небольшую беседу, выдав парочку полезных советов, а также справку об отсрочке школы ещё на месяц. Первый сеанс проходил довольно тяжко и нелепо. Мы разместились на кухне, друг напротив друга, и начали наш сеанс. — Итак, Оливер… Расскажи мне, что сейчас тревожит тебя больше всего? Мальчик стушевался, очевидно, уже не считая эту идею удачной. — Нуу… Я скучаю по родителям, — нерешительно начал омега. Я ободряюще кивнул. — И… Я злюсь. — На что? — от удивления я даже нахмурился. Оливер зажался, явно раздумывая, нужно ли было это говорить. — На родителей. Это совсем сбило меня с толку. — Почему ты злишься на них, Оливер? — попытался разговорить его я. Но ответом мне послужила лишь тишина. Мальчишка опустил светлую головку, тупо глядя на столешницу. Я хотел было упрекнуть его в том, что он обещал рассказывать мне все, что чувствует, но запоздало понял, что давить на ребёнка таким образом — не лучшая идея. — Оливер, ты должен понять, что для меня важно все, что ты чувствуешь. То, что ты пережил — это самое страшное, что может случиться с человеком. И эта травма может испортить всю твою жизнь. Позволь мне помочь тебе. Он поднял на меня свои тусклые глаза. В них стояли слезы. — Я злюсь! Я очень злюсь, потому что они бросили меня! Оставили! Слезы все-таки потекли из его печальных глаз. Я не стал тут же бросаться к нему с платочком, как учил психолог, хотя, признаюсь, очень хотелось его обнять и успокоить. — Оливер, родители не бросали тебя. В жизни бывают ситуации, когда даже от взрослых ничего не зависит. Они любили тебя. Они очень хотели остаться с тобой и вырастить. И, я уверен, они любят тебя до сих пор. Но не в их силах изменить то, что случилось. Мальчик горько, бесшумно плакал, но я чувствовал, что он меня слышит. — Это несправедливо, знаю. Но мы ничего не сможем с этим сделать. Чем быстрее ты смиришься с этим, тем легче тебе станет. Хотя на это нужно время. Оливер всхлипнул и поднял на меня взгляд. — Может… Может, если бы я был в машине… этого бы не случилось? Я возликовал. Лишь небольшой толчок понадобился, чтобы из стадии «гнев» он плавно перешёл к «торгам». — Никто не знает, как все сложилось бы. Но это уже произошло, Лив. Ты не виноват ни в чем. Психолог не смог толком сказать, на какой стадии принятия смерти был сейчас Оливер. Но так как омежка нехотя говорил о смерти родителей, он больше склонялся к самой первой стадии, отрицании, хоть это и означало, что принятие растягивается. Мы боялись, что он застыл на первой стадии и не давал себе помочь. Сегодня же оказалось, что Оливер находился на стадии гнева, а сейчас и вовсе перешёл на торги. Эта новость была, пожалуй, лучшей за все это время, ведь процесс принятия все-таки шёл. Так что первая беседа прошла продуктивно. Но теперь я стал со страхом ждать признаков предпоследней стадии, депрессии. Жизнь потекла своим чередом. Я, как мог, готовился к экзаменам. Лив, как мог, избегал моего присутствия, хотя, наверное, это была плата за откровенные разговоры дважды в неделю. Мне кажется, в обычной жизни он слегка стеснялся своих чувств. Родители, как могли, помогали нам, и часто забирали Оливера к себе, давая мне время отдохнуть и поучиться в тишине. Я, наконец, понял, как тяжела работа родителя. Ты не понимаешь этого когда ты ещё юн, и тем более не понимаешь в детстве. Чтобы понять, надо самому стать родителем. И, признаюсь, это было гораздо сложнее, чем я думал. Это не только износ физический. Вовсе нет, это было не самое страшное. Хуже всего было осознавать, что ты больше не один. Да-да, так и есть. Как бы ни поэтично и трогательно это не звучало, на самом деле это являлось моим постоянным моральным гнётом. Я не мог пойти погулять. Я не мог пойти в клуб на всю ночь. Я не мог остаться ночевать у омеги. Я не мог пригласить друзей. Я не мог потратить половину своих денег на запавшие в душу дорогие часы или на бутылку элитного вискаря, каким, бывало, баловался раньше. А сейчас я даже напиться не мог, хотя порой тянуло. Я не мог даже просто так выйти в ближайший ларёк за хлебом. Я не мог забыть о том, что в соседней комнате чутко спит морально раздавленный ребёнок. Не имел права забыть. Эта ответственность меня духовно уничтожала, и я все никак не мог привыкнуть. Те, кто ждут своего малыша или те, кто хотят кого-то усыновить после долгих семейных собраний, готовы к такой ответственности. Они шли на нее осознанно. Я тоже хотел думать, что усыновлял Оливера осознанно, но на самом деле это было не так. Это было состояние подавленности и аффекта. Я начал сомневаться в своем решении. Я любил Оливера. И я не хотел его терять. Но только сейчас стал понимать, что это чистой воды эгоизм. Да, конечно, я мог оправдываться тем, что Лив знает меня, хорошо общается с моими родителями. Но это были все аргументы, которые шли в его пользу. Я понял, что был невероятно подлым в своем решении. Да, я не мог его потерять. Я не мог утратить последнее, что осталось от моего омеги. Малыш был единственным, ради кого я готов был жить. Я. Но что в этой ситуации получал он? Безработного отца-одиночку, толком не закончившего обучение, только-только вышедшего из стадии «подросток», не знающего, как быть отцом и подавленного своей личной утратой? Это было нечестно. Эбигейл была права. Оливер — прекрасный омега. Его бы сразу усыновила какая-нибудь хорошая, любящая семья, в которой, возможно, уже есть дети. Это бы отвлекло его от потери, он бы понял, что его снова любят, что у него есть крепкая семья, что всё снова нормально. Но нет. Его заприспичило усыновить мне. В очередной четверг, в шесть вечера, я позвал Оливера на кухню, на очередной сеанс психотерапии. Я уже устроился на своем стуле, когда вошел омега. Но садиться он не стал. Я выжидательно смотрел на него. — Я больше не хочу разговаривать, — тихо сообщил мне мальчик. — Лив, ты обещал, — все-таки напомнил ему я. Ребенок глянул на меня исподлобья. — Больше не хочу. Я глубоко вздохнул. — Оливер. Сядь, пожалуйста, на стул. Мы с тобой договорились. Я твой родитель, я должен знать, что ты чувствуешь. — Ты не мой родитель! — вдруг взорвался обычно спокойный омега. — Никогда так не говори! Мои родители умерли! И ты никогда их не заменишь, понятно?! Я больше не хочу с тобой говорить! И видеть тебя не хочу! Рыдая, ребенок умчался в свою комнату. Это был окончательный провал. Я встал, выключил на кухне свет и поплелся в зал. Сел на диван. Включил телевизор. Сполз на пол. И впервые за все это время молча заплакал. Это было последней каплей. Я не смог быть отцом.