Бывает сильнее

Как только прибор замолчал, а затем разразился тревожным пищанием, в палату тут же набежала куча врачей. Я спрашивал их, что происходит, что с Олли. Как всегда в такие моменты, мой мозг отключился. Так что медбрату с лёгкостью удалось вытолкать меня из палаты. Дверь захлопнулась. Я тупо смотрел на неё. Разум словно заблокировался, отказываясь воспринимать происходящее. Мир застыл. И я вместе с ним. Наверное, я простоял так минут двадцать или даже больше. Потому что в чувство привел меня врач, коварно подсунув под нос ватку с нашатырем. Я дернулся назад, однако это помогло – мозг снова заработал. – Что с ним?! Врач оглядел меня, оценивая состояние, и слабо улыбнулся, в попытке обнадежить. – Мы выровняли его состояние. Ближайшие два часа покажут, насколько положение критическое. Ему может стать лучше, либо же наоборот. Вам остается только ждать. Ободряюще потрепав меня за плечо, врач печально улыбнулся и ушел. Я зашел в палату, где еще находились несколько медбратьев, которые убирали какое-то оборудование и ставили дополнительную капельницу. Я робко стоял в углу, пока они завершали свои манипуляции и выходили из комнаты. Приближаться к нему было страшно. Даже с такого расстояния я видел, что его кожа стала совсем прозрачной и серой, а под глазами образовались огромные темные круги, как будто врачи приводили его в чувство кулаками. На лице – кислородная маска. Прибор, считывающий сердцебиение, пищал еще медленнее, чем раньше. Я застыл, словно кровь внутри меня резко превратилась в лед и не дает телу двигаться. Ни сделать шаг вперед, ни уйти. Только ждать, как и сказал врач. Не уверен, сколько я так стоял. Час, два? Пару минут или несколько лет? Не знаю, я просто смотрел на его постель. Просто слушал. Просто ждал. В один миг мой странный транс вдруг что-то оборвало. Я не сразу осознал, что именно поменялось, а потом понял – писк участился. Не понимая, хорошо это или плохо, я отмер, неловко делая шаг вперед. Я подошел к нему ближе. Его глаза были открыты. – Лив… – я прошептал его имя и светлые ресницы дернулись. Я подошел ближе, не веря тому, что видел. Оливер действительно открыл глаза и пока не совсем осмысленно смотрел в потолок. Я с трудом сдержался, чтобы не подскочить к нему, наоборот, заставил себя сделать шаг назад и выйти из палаты. Врач сейчас нужнее. – Ну, что я вам скажу, поздравляю! – после непродолжительного осмотра, наконец, заговорил врач. – Ваш мальчик будет жить. То, что он приходит в сознание – очень хороший знак. Сейчас, главное, наблюдайте за ним. Можете поговорить. Только ни в коем случае не волнуйте его, он еще слишком слаб. Он снял с Оливера кислородную маску и, проверив приборы, вышел, наказав звать его при любых изменениях. Я горячо его поблагодарил и несмело присел на край кровати. Глаза Лива становились все осмысленнее. Я осторожно взял его ледяные пальчики в свою ладонь, привлекая внимание. Он перевел взгляд на меня, и его глаза распахнулись. – Джас, – больше выдохнул, чем произнес он. – Я здесь, мой маленький. Я с тобой, – тихо зашептал ему я, успокаивающе поглаживая по руке. – Ты в больнице. Но сейчас уже все хорошо. Ты поправишься. Мы все так за тебя переживали. Но все прошло, все закончилось, мой хороший. Я шептал ему еще много всего, мне кажется, порой даже что-то несвязное, но он лишь смотрел на меня, кажется, не понимая, просто успокаиваясь от звука моего голоса. Но это длилось недолго – минут через пятнадцать он медленно моргнул и больше глаза не открыл. Я испугался и снова побежал за врачом, но тот успокоил, что Оливер просто уснул, а для него это сейчас полезно. Я кивнул и позвонил родителям, сообщая хорошие новости. Папа расплакался в трубку и пообещал, что они скоро приедут. Пока их ждал, несмотря на позднее время, позвонил также Алексу и Кайлу. Они тоже ужасно переживали, поэтому облегченно выдохнули, когда я передал им позитивный прогноз врача. Когда приехали родители, папа сразу запричитал, что я выгляжу едва ли многим лучше Оливера, поэтому отправил меня домой. Но за руль меня тоже не пустили, поэтому меня отвез отец, пообещав, что они сразу же мне позвонят, когда Лив проснется. Сначала я не хотел спать. Поел, сходил в душ, постарался хоть немного вычистить кухню. Телефон все не звонил. Я посмотрел на часы – было уже почти пять утра, поэтому я включил будильник на полшестого и решил прилечь на диване в зале. Всего на несколько минуточек. *** Когда я проснулся, за окном уже было светло. Я подскочил, как ошпаренный, сразу же схватив телефон, на котором было два пропущенных от папы. Оказалось, что я проспал до восьми утра. Мне показалось странным, что я не услышал ни звонков, ни поставленного будильника. Затем мой взгляд случайно зацепился за дату, что заставило меня громко чертыхнуться. Я проспал не пару часов. Я проспал целые сутки! Я тут же позвонил папе. – Прости, Джаспер, я выключил у тебя звук на телефоне, пока ты не видел, – признался папа, а мое зарождавшееся недовольство сразу прервал, – вид у тебя был исключительно скверный, а ты нужен Ливу собранный и в полном здравии. Так что приезжай. Он проснулся. От этих двух слов я, действительно, мысленно собрался. Хотелось увидеть его как можно скорее, поэтому я наспех переоделся, вызвал такси и, пока ждал, успел съесть пару кусочков сыра в качестве завтрака. Желудку, наверное, это не понравилось, учитывая, что я не ел сутки как минимум, а до этого бог весть знает, сколько еще. Честно, я уже и не помнил, когда в последний раз нормально ел, но это было последнее, о чем я думал. Через полчаса я уже буквально влетел в палату. Оливер выглядел намного лучше. Он полусидел, оперевшись о подушку, а на тумбочке рядом стоял поднос с больничным завтраком – манная каша, бутерброды с маслом и сыром и неприглядного цвета какао. Взгляд омеги был уже полностью осмысленным, и, подняв голову на шум и увидев меня, он радостно заулыбался. – Лив… – я кинулся к нему и обнял. Хотелось задушить его в своих объятиях, этого маленького монстра, который заставил меня так сильно нервничать. Но я сдержался, понимая, что он еще не окончательно оправился. Он все еще был очень бледным, под глазами круги, обе руки перемотаны, а в левую вставлен катетер. Но первое, что я заметил, был его запах – лаванды и шоколада, который стал заметно сильнее, если сравнивать с теми днями, когда он лежал в коме. Я немного отстранился, пристально глядя в его невозможные желтые глаза. Я должен убедиться, должен увидеть сам в его глазах, что все хорошо, что теперь он в порядке. Лив только открыто улыбался мне в ответ. Папа неловко кашлянул и, пробормотав, что принесет кофе, быстро ретировался из палаты. – Лив, – прошептал я, с горечью глядя ему в глаза. – Что же ты натворил, мое солнышко… Улыбка сошла с его губ, он виновато опустил глаза, рассматривая белый пододеяльник. – Прости меня, – его голос надломился. – Я так скучал по тебе. И так боялся. – Чего? – нахмурился я. – Того, что ты не захочешь быть не только моей парой, но и моим родителем. Откажешься от меня. – Глупенький, – я слегка потрепал его по макушке, боясь даже касаться лишний раз. – Ну как я могу отказаться от тебя? Я никому тебя не отдам. Помнишь, я обещал тебе? Он слабо кивнул. А я подумал, что сейчас был бы идеальный момент, чтобы поцеловать его. Поцеловать? Несмотря на мою решимость, я все еще с трудом представлял себе, что могу вот так просто сделать это. То есть… я хочу, определенно. Но, с другой стороны, я помню его совсем маленьким. Крохотным Олли, который любил натягивать носки на руки и изображать гусениц. Совсем маленьким ребенком, который прибегал ко мне ночью, если ему снились кошмары. Я растил его так долго и бережно, с отцовской любовью и гордостью. Неужели я могу..? – О чем думаешь? – несмело спросил Оливер, видимо, увидев что-то на моем лице. Я нахмурился, посмотрев сначала в его глаза, а затем спустился на губы. Внезапно вместо детских воспоминаний в голову ворвалось другое – горькое прощание в коридоре. Его взгляд – грустный, обреченный, но по-взрослому мудрый и твердый. Он понимает, что это неправильно, но слушается меня, верит. А затем – горячий поцелуй, посреди которого приходит осознание – он уже не ребенок. То, как он отвечал (хотя правильнее сказать – был инициатором) – неумело, но старательно, зарываясь пальцами в волосы, отдавая всего себя, такой жаркий, податливый, страстный. Нет, он больше не ребенок. С того самого момента, когда тогда, в машине, впервые вдохнул мой настоящий запах, не скрываемый пеленой не раскрывшихся гормонов. Он перестал быть ребенком. Моим ребенком. И стал моей парой. Я снова посмотрел куда-то глубоко в его глаза. А затем медленно и четко произнес: – Я был не прав. Прости меня. Мой истинный. Лив замер, не веря в то, что услышал. Он посмотрел на меня – с опаской, с надеждой. И я улыбнулся. – Я люблю тебя, Лив. Уголки его рта слегка растянулись, а потом перетекли в широченную улыбку. Он все еще не верил, не мог осознать сказанное. Слишком долго для нас обоих это было лишь мечтой. – Правда? Любишь? Как омегу? – Да, – усмехнулся я. – Как омегу. Моего омегу. – И?.. – он замер, кажется, стесняясь того, что хочет произнести. – И можешь меня поцеловать? Я тихо рассмеялся и наклонился к нему. – Только если ты этого хочешь. Оливер что-то невнятно, но радостно пропищал и поддался вперед. Я мягко коснулся его губ своими, желая прочувствовать каждую секунду этого момента. Прочувствовать его всего. В перерывах между поцелуями дышать, так глубоко, насколько позволяют легкие. Вдыхать каждый оттенок его невероятного запаха, лаванду, горький шоколад с вишней. Наконец я мог дышать своим омегой, столько, сколько хотел, не боясь никого и ничего. И, боги, как это было восхитительно… Я случайно задел локтем его катетер, поэтому просто закинул его левую руку себе на шею, чтобы не повредить. Он обвил меня обеими руками, прижимаясь ближе. Я остро ощущал в касаниях его эмоции. Он отчаянно цеплялся за мою рубашку, волосы, словно боялся, что это сон, что он проснется и все будет как прежде. Я прижимал его к себе в ответ, давая понять, что это реальность, что я рядом, никуда не уйду и не денусь. Я спустился ниже, на тонкую белую шею, оставляя на ней десятки поцелуев. Черт возьми, даже кожа его на вкус как шоколад. Лив слегка изогнулся, получая неимоверное удовольствие от происходящего. Зверь внутри меня ликовал от каждого его неровного выдоха. Подчиняясь ему, я на секунду остановился, желая оставить свою метку на моем омеге, заклеймить свою собственность, дать понять всем вокруг, что он принадлежит мне. Оливер, кажется, почувствовал это, замерев, и лишь немного подрагивал всем телом. Пару секунд подумав, я провел языком по месту, где хотел оставить метку, и отстранился. Лив недовольно застонал. – Не сейчас, солнышко. Еще успеем. Он готов был возражать, но в этот момент в палату зашел мой папа, и Оливер инстинктивно отпрянул. Я демонстративно поцеловал его холодные тонкие пальчики, еле слышно шепнув: – Все хорошо, дедушки все знают. Лив покраснел, и боковым зрением я увидел, что мой папа тоже. Он кашлянул и улыбнулся нам, разбирая принесенный с собой пакет. – Я тут нашел на территории больницы кафетерий и кое-что взял. Спросил у врача, можно ли Оливеру такое, он разрешил. Мальчик обрадовался, с интересом рассматривая принесенные вкусности. Пока папа закармливал его булочками со сгущенкой, я оприходовал его больничный завтрак. Все равно Лив недовольно морщил носик, глядя на унылый поднос, зато моему истерзанному желудку пришлось по вкусу такое здоровое питание. С этого дня Оливер быстро пошел на поправку, хотя его все равно удерживали в больнице еще неделю. Он просил меня написать отказ от госпитализации и поехать, наконец, домой, уверяя, что чувствует себя отлично, но я строго сказал, что, если врачи считают, что ему нужно лечение, значит, мы остаемся. Я все с испугом ждал, когда к нам в палату нагрянут социальные работники, чтобы провести расследование по попытке суицида приемного ребенка, но, на удивление, никто так и не пришел. Потом Алекс в разговоре намекнул, что сказал что нужно и куда следует, поэтому я могу расслабиться по этому поводу. Я снова был безумно благодарен ему. Вообще, всю эту неделю нас практически не оставляли одних. В палате все время кто-то был. Не считая приходивших каждый день отца и папу, а также Алекса и Кайла, Оливера все время посещали многочисленные друзья со школы и не только, и даже некоторые учителя. Чаще приходили двое его друзей-омег. Первый раз они подозрительно на меня таращились, когда я выходил из палаты, чтобы не смущать подростков. Но, выходя почти через час, подозрительно хихикали, уходя по коридору и то и дело оборачиваясь. – Насплетничались? – усмехнулся я, заходя обратно в палату. Лив смутился, нахмурившись. Я видел, что, осознавая нашу огромную разницу в возрасте, он хотел соответствовать мне и казаться старше и мудрее, а в этот его образ не вписывались болтовня и хихиканья с одноклассниками. Но ничего, я еще успею объяснить ему, что он мне нравится таким, какой он есть, со всей его детской непосредственностью и ребячеством. Поэтому я просто сел на край кровати и стал нежно перебирать потускневшие светлые пряди его волос, любуясь, как он закрывает глаза от удовольствия. В один день, ближе к четырем часам, в палату заявился незнакомый мне альфа, на вид чуть старше Оливера. В руках самонадеянный тип держал небольшой букет цветов. Он вежливо поздоровался со мной и подошел к кровати. Лив настороженно глянул на меня, кажется, даже с некоторым испугом. Я лишь негромко хохотнул, подмигнул ему и вышел в коридор, оставив его самого разбираться с ухажером. Ситуация была забавная, как и реакция Лива, который явно испугался того, что я заревную и буду злиться. Но во мне почему-то не было и капли ревности, по крайней мере, к этому розовощекому юноше. Почему-то я ни на миг не усомнился в Оливере и его верности. К слову, ухажер пробыл в палате недолго, минут двадцать, а потом вышел, вежливо со мной попрощался (кажется, чуть печальнее, чем здоровался) и ушел. – Извини, это Максимилиан, из школы, – зачастил Лив с виноватым взглядом, как только я зашел. – Мы с ним давно не в отношениях, честно, и я ему сказал, что я уже… Я понял, что нужно как-то его успокоить, поэтому склонился к его лицу с грозным видом и жестко, полуприказным тоном произнес: – Поцелуй меня. Лив на секунду замер, а затем прижался ко мне и впился в мои губы своими. Я усмехнулся в поцелуй, обхватывая его за спину и прижимая ближе. Глупенький… Ну конечно, я тебе верю. Как можно не верить, когда ты так отчаянно прижимаешься, целуешь так мило, так неумело. Я перехватил инициативу, показывая тебе, как надо. Не волнуйся, я научу тебя всему, что знаю. Покажу все, чему научился сам. Доставлю тебе такое наслаждение, о котором ты и мечтать не мог. Но – чуть позже. Я отстранился. – Ты не злишься на меня? – негромко спросил он, не убирая рук с моей шеи. – Ну конечно нет, Лив, – улыбнулся я, поглаживая его по щеке и вдыхая полной грудью запах лаванды. Еще через пару дней врач, после очередного осмотра, добродушно сообщил, что мы можем ехать домой. – Обязательно хорошее питание, никаких нагрузок, стрессов, и побольше лежать, – диктовал он, выписывая какую-то справку. – Выписываю освобождение от школы на месяц, потом придете на осмотр. И рекомендую посещение психолога. При ненавистном слове «психолог» Лив скривился, благо, доктор этого не заметил, увлекшись писаниной. Дома нас ждал сюрприз – родители организовали вечеринку, развесили по дому воздушные шары, накрыли стол и пригласили Алекса с Кайлом. Я с ужасом осознал, что забыл про весь беспорядок, что я тут оставил, и благодарно посмотрел на папу. Тот лишь мило улыбнулся. Мы просидели до вечера. Лив стал выглядеть немного бледнее, поэтому мы отправили его на второй этаж в свою комнату, отдыхать. Кайл сказал, что поможет ему и умчался следом. Мы поболтали еще немного, затем вместе все убрали, и гости собрались уходить. К тому моменту со второго этажа спустился Кайл, почему-то подмигнув мне с таинственной улыбкой. Я не понял, что это было, но решил лучше спросить у Оливера. Когда все ушли, мне вдруг стало как-то неловко подниматься наверх. Домашняя обстановка снова навеяла воспоминания о детстве Оливера. Часть разума до сих пор была в шоке от происходящего и противилась таким отношениям. Но я понимал, что надо от этого избавляться, поэтому, не давая самому себе опомниться, поднялся наверх и зашел в его комнату. Оливер копался в телефоне, другой рукой поглаживая своего кота, который был неимоверно рад возвращению хозяина и не отлипал от него ни на минуту. В углу комнаты стояли несколько неразобранных чемоданов – родители собрали вещи Оливера и снова привезли сюда, полагая, что в переезде теперь нет необходимости. Они были правы. – Как ты? – я присел на край кровати, попутно отмечая, что при моем появлении Лив постарался повернуть руки так, чтобы не было видно длинных порезов, теперь не закрытых повязками. – Лучше, – улыбнулся он. Его кожа, действительно, чуть порозовела, но я видел, что он был еще совсем слабым и готов был вот-вот уснуть. – Это хорошо. Лив, я рад, что ты дома, – искренне произнес я, слегка поглаживая его по боку через одеяло. – А я-то как рад, – усмехнулся он. Мы немного помолчали. Я не хотел терять его с поля зрения, но все-таки его нужно было оставить в покое и дать отдохнуть. Поэтому я пожелал ему спокойной ночи и встал, собираясь уйти. – Джас! – вдруг окликнул меня омега, протягивая ко мне руку, но тут же ее стыдливо отдернул, спрятал и уставился в одеяло. – Кхм… нет, ничего, извини. Я вернулся к нему, наклонился и нежно, невесомо коснулся его губ своими, попутно напоследок вдыхая его аромат, как лучшее снотворное перед сном. И, улыбнувшись, все-таки ушел.