Фото на Память

«Тебя зовут Чон Чонгук». Ярко-желтый стикер прилеплен к панорамному зеркалу около выхода. Ровным почерком выведено несколько незамысловатых слов, от которых почему-то становится пусто под черепной коробкой. Чонгук натягивает на ноги белоснежные вычищенные кроссовки с меховой оправой, потуже затягивает шнурки, чтобы лучше ощущать обувь, и морщится, вглядываясь в собственное имя, написанное на не вписывающейся в тепло-кофейный интерьер квартиры бумажке. Он специально купил в магазине несколько месяцев назад стикеры кислотных цветов, чтобы написать что-то важное и развесить в самых видных местах. Чтобы в глаза бросалось. Он лениво поднимается с колен и устало трет припухшие глаза, перед которыми желтыми бликами мелькают тошнотворные мохнатые точки, хаотично перемещаясь в поле зрения. Чонгук прижимает промерзшие трясущиеся пальцы к векам и хмурится, пытаясь вспомнить, во сколько он отрубился и какой момент фильма остался последним в его памяти. Чон, к своему удивлению, ловит всплывающие в памяти цифры «01:27:41» и перекошенное лицо актера какого-то пресловутого ужастика, поставленного на стоп-кадр. После посещения психолога всегда не спится. Чонгук каждый раз только ворочается и глупо пялится в стены, готовясь в ту же секунду забраться на одну из них от одичавшей агрессии на самого себя и всколыхнувшееся сознание, которое выталкивает на поверхность все новые и новые мысли для размышлений, совсем не собираясь спать. Чон привык засматриваться ужастиками до тошноты, запихивая в себя очередные, похожие друг на друга сюжеты. Путаясь в них, как в нитях, он быстрее засыпает и отключается от скуки и предсказуемости сюжетных поворотов. Только ранний подъем на следующий день никто и не думал отменять. И потому он, взъерошенный и чуть кудрявый от влажности в квартире, стоит перед зеркалом шкафа-купе, не глядя, копается в своей огромной сумке из-под старой камеры, которую ему кто-то со старшего курса подарил после удачной практики, и пытается на ощупь определить содержимое, чтобы убедиться, что ничего важного не осталось дома. — Учебник МХК, история культуры, рабочая камера… — он перемещается по пространству сумки, смотря куда-то в потолок с пустой лампочкой, — Обед, бледный свет… Черт! Чонгук тихо скулит, понимая, что фотоаппарат остался лежать на столе. Вчера он ужинал в комнате любимой пиццей с огромным количеством плавленого сыра и соленых огурцов домашнего производства, которую решил запечатлеть и вложить в альбом с любимой едой. Ему чертовски нравится готовить, изучать новые рецепты традиционной корейской и зарубежной кухни и добавлять в них что-то свое. Это отвлекает от тяжелых мыслей и дает возможность отдохнуть все время напряженному мозгу. Он колеблется ровно три секунды, а затем гордо шагает по помытому только вчера вечером полу в своих кроссовках с тонной песка на подошве. Чонгук готов влепить себе сотни тысяч пощечин и затрещин, как делает за любую провинность его Юнги-хён, что курсом выше на музыкальном факультете учится, за оставленные следы на молочно-кофейном линолеуме. Он успокаивает себя только тем, что лучше еще раз помоет полы во всей квартире, чем оставит дома колдограф с несколькими заправочными основами для фотографий. Ему только для успокоения своей души важно наличие этих предметов в сумке. Без них он каждый раз ощущает острое желание сфотографировать что-то, запомнить и подписать. Он каждый раз продумывает, как бы подписал ту или иную фотографию, если бы имел возможность оставить ее в своем альбоме, и постоянно поражается, как легко все складывается в его мыслях, хотя с фотоаппаратом в руках так не получается. Чонгуку без него действительно страшно. Он смотрит последний раз на оставленные грязные пятна, скользит взглядом по стикеру и настенным овальным часам с мордой рыжего мультяшного кота с толстыми щеками, нарисованному под стеклом, и только затем вываливается за дверь, поглубже кутаясь в вязаный шарф изумрудного цвета, который ему связала одна из тех бабушек. С Андона. Ему совсем не хочется ассоциировать себя с тем придуманным именем и той невероятной жизнью, которую он совсем-совсем не помнит, но на улице слишком холодно для местной зимы, а вещей, теплее этого уютного шарфика, у него нет. Чонгук уткнулся покрасневшим моментально носом в вещицу, тяжело выдохнул, вглядываясь в серое небо, откуда эшелонами сыпалась месячная норма осадков, и направился в сторону своего университета. Идти недолго — минут десять, но по такой погоде… Одним словом — мерзостное увлечение для ублюдков, которое Чону от слова «совсем» не нравится. Он старается не думать о неприязни к этой погоде, о предстоящей контрольной по мировой художественной культуре, о недостатке стипендии на оплату жилья и еще одно посещение психолога, которое, может быть, смогло бы избавить его от зудящего желания взять в руки фотоаппарат и заснять что-нибудь еще. Это похоже на манию. Чонгука пугает. Он и не замечает, как кто-то окрикивает его, а потому вздрагивает испуганно и покрепче вцепляется в ремешок сумки, когда на плечо приземляется большая ладонь с бессчётным количеством блестящих колечек на фалангах. Рука сжимает отпаренное совсем недавно плечико пальто и тут же переползает на воротник, задирая его выше. — Чонгук! — вскликивает веселый голосок. От обладателя несет дорогущим парфюмом, вишневой настойкой и какой-то выпечкой с пряностями, — С каких пор ты шугаться людей начал? Чонгук скидывает с себя наглую руку, что попыталась забраться своими окольцованными пальцами поближе под его воротник, к шее, зная эту особенность его организма, и хохлится, как замерзший в метель голубь. Его передергивает от нахальности взгляда напротив. Ему хочется впихнуть вырвавшийся самодовольный смешок обратно в глотку или даже глубже. Ему хочется провалиться сквозь землю от того, что ему самому это нравится. — С тех самых пор, как ты появился рядом со мной, Тэхён. Ему просто не хочется верить, что президент школы сейчас вышагивает перед ним, демонстративно делает большие шаги, идя спиной вперед, демонстрируя свою насыщенно-алую шелковую рубашку, которая, несмотря на морозное время года, не прикрыта теплой курткой или хотя бы кофтой. Тэхён ерошит вновь выкрашенные — теперь в ярко-коралловый — волосы ладонью, где красуется четыре колечка и три тонких браслета, светит своей фирменной улыбкой и подмигивает Чонгуку. Чонгук уверен, что он только благодаря этой улыбке и стал президентом школы! Потому что за эту улыбку ему прощали все — от пропусков до двоек по экзаменам. Ким Тэхён — самый поразительный человек их факультета фотографии и искусства. Кажется, никому не доводилось застать на лице этого непробиваемого парня что-то похожее на грусть или печаль, усталость или отчаяние. Там всегда играет что-то среднее между эстетичной задумчивостью и безудержным заразительным весельем, которое перекидывалось на всех, кто находился с ним в одной аудитории. Даже чуть нелюдимый и пугливый Чонгук, сидящий в своей компании, частенько вслушивался в шутки, выброшенные этим инопланетным человеком, и посмеивался с них. Ким Тэхён — человек-взрыв. О нем трубит весь институт. Всегда и везде. Имя «Ким Тэхён» никогда не сходит с пика популярности, просто потому что он красивый, как дьявол. И этот новый коралловый цвет волос лишь еще раз подтверждает эту рожденную в стенах учебного заведения легенду. Просто потому что он очень ответственный и легко сговорчивый в учебном плане. Ни один учитель не способен устоять перед щенячьим взглядом и повинной головой с выкрашенными в очередной головокружительный оттенок волосами вкупе с «Группа готова к тесту, я вам ручаюсь. А я вот из-за работы в студенческом управлении совсем не успел. Может… перенесем эту важную работу на следующую пару?» Ким Тэхён — человек, которого сторонится Чонгук. Не хочет сделать больно Тэхёну своим исчезновением. Не хочет, чтобы ему самому было больно, если исчезнуть решит Ким. — Какой же ты зануда, Чонгук, — вздыхает только парень и прекращает демонстрировать тело, данное природой, наконец-то сводя куртку за карманы и становясь рядом с Чоном, не рискуя больше запнуться за неожиданный снежок или наткнуться на обледенелую поверхность, запорошенную снегом, — Как теперь с тобой работать над дипломной, скажи мне? Чонгук за одно мгновение меняется в лице. Его слово «дипломная» пугает точно так же, как возможность забыть свое имя. Он выпучивает глаза на молодого человека, идущего рядом и вынужденно сам какое-то время тащится спиной, преодолевая страх запнуться и навернуться, ударившись своей многострадальной головой об острый камешек. — Что ты сей… — Да, Чонгук. Я попросил дипломного руководителя объединить наши проекты. Ты же знаешь… мне можно, — спокойно продолжает вещать Ким, но смотрит куда-то сквозь Чонгука. — Ты художник, Ким-чертов-ублюдок-Тэхён. А я — фотограф, — не на шутку разгоняется в своей злости Чон, почти взрывается и еле держит себя в руках, да и руки при себе, — Нет. Ладно я. Не думаешь ты обо мне, наплевать. Ты о себе-то подумал? Ты ведь тоже завалишь эту сраную дипломную работу! Ким тормозит на мгновение и смотрит как-то неуверенно. Кажется, он не ожидал подобной реакции. Тэхёну никто и никогда не отказывал. Тэхёну никто и никогда не умел отказывать, потому что его улыбке невозможно сопротивляться. Да и у Чонгука получалось из рук вон плохо, потому он тоже тормозит и исступленно смотрит на своего сокурсника. Чонгук не различает в нем чего-то обособленного. Весь состоит из какого-то неопределенно-красного цвета. Он ассоциирует с опасностью. Надо бы насторожиться, но не получается. Ему нравится. — Ты чего так переполошился? — спрашивает в лоб парень и поглубже кутается в свою тонкую куртку. Вот он, кажется, чувствует опасность, которая от разъяренного Чонгука исходит. — Да ты понимаешь, что от этого жизнь зависит? И вообще… — Жизнь зависит от того, кого ты ебешь, — с похабной улыбкой перебивает и говорит он таким тоном, как будто самую главную истину раскрывает, — Ну или от того, кто ебет тебя… Но это уже другая история. Тэхён чувствует себя выше. Он почти ощущает себя где-то над облаками Олимпа, потому что он может себе позволить вести себя подобным образом, не обращая внимания на то, кто стоит перед ним: младшекурсник, ровесник, учитель, директор. Ему можно, просто потому что он Ким Тэхён. — Как ты себе это представляешь? Как может выглядеть работа, слепленная людьми совершенно разных областей? — почти в отчаянии спрашивает он, выдыхает облачко пара в серое небо. Чонгук понимает, что он обречен. — Ты сфотографируешь. Сделаешь самую лучшую фотографию в своей жизни. А я просто возьму твой кадр и изображу на профессиональном холсте в своем стиле. Мы убьем двух зайцев сразу, Чонгук. Тебе не придется придумывать оформление к кадру, мне не придется придумывать концепт. Все очень просто. Чонгук действительно обрекает себя на вечную муку до конца года. Потому что Ким Тэхён — президент школы, ему захочется не просто перенести фотографию на холст и составить подробный план работы. Ему припрет сделать целую художественную выставку, которую будет еще лет десять после его выпуска хранить администрация университета. — Господи… Что я тебе плохого сделал, Тэхён? Почему я? Кто-то зовет Тэхёна. Чонгук синхронно с ним оборачивается через плечо, вглядывается чуть подслеповатым взглядом в снеговую стену и зарывается в свой зеленый уютный шарф. Ему хочется чувствовать себя комфортно, а для этого нужно убраться с этого места, отойти от Кима и его вечно-шумного, вечно-смеющегося Чимина, который в противовес президенту покрасил волосы в насыщенно-синий. Чонгуку просто хочется удалиться. В свою зону комфорта. Он от общества людей чертовски устал за какие-то пару минут. Тэхён качает головой и одними губами шепчет что-то вроде: «Сученыш, все-таки осмелился». Он за одно мгновение меняется в лице с простодушного мальца на пожирателя душ, ухмыляется и снова собирается бежать. Тэхён не умеет держать свою задницу на одном прикрепленном месте, ему нужно движение и постоянный глоток свежего воздуха. С совершенно разных мест их небольшой страны. — Мне просто нравятся твои фотографии. Хочу поработать с тобой, — снова удаляясь спиной, вещает Тэхён и оглядывается на сладкий голосок Чимина за спиной, что-то показывая ему жестами, — Все просто в этом мире, Чонгук-и! Он уходит, оставляя Чонгука наедине со своими мыслями. И Чон действительно хотел бы верить в то, что все вокруг него «просто». Что регулярное выкидывание денег на сеансы психолога не нужны, потому что все в действительности «просто». Только расползающаяся по щекам улыбка, прикрытая крупной вязкой шарфа, и невозможность переставлять адекватно конечности, кричат красными заглавными буквами, что все это совсем не «просто».

***

Он просто не может перестать улыбаться. Его работы кто-то оценил, заметил и выделил из всего потока. Плевать, что это не преподаватель или какой-то решающий его судьбу человек. Что это всего лишь Тэхён, его безбашенный сокурсник, который сегодня перемешал пары всего университета одним своим появлением на лекции. Тэхёну просто стало ясно, что его крашенная башка не перенесет нытья чиминовой души и их общей неподготовленности к тесту по высшей математике, а потому он отправился прямиком к директору института, попросил переместить их группу на следующее занятие с филолгической (717), тем самым уплотнив аудиторию еще на пятьдесят человек. В глазах преподавателя зарубежной литературы, который пытался объяснить ста здоровым лбам посыл огромного и непонятного третьего тома «Войны и Мира», читалось смутное желание приложить этой самой книженцией беззаботного Тэхёна, сидящего на первой парте и внимательного слушающего одним ухом лекцию, а другим — россказни миловидного Пака, что повествовал о парикмахерской и о своем обновлении цвета после ядерно-рыжего. Чонгук не успевает стирать с лица одну улыбку, как появляется новая. Все потому что этот чертов Ким Тэхён способен довести его до инфаркта одним своим незамысловатым комплиментом, оставленным его фотографиям, собранным на прошлой сессии в альбомы, что выставлены у куратора на своеобразной полочке славы. Чон не то чтобы влюбчивый человек… Но, да. Очень влюбчивый. Ему спокойно, когда люди проявляют к нему тепло и заботу. Чонгук любит, когда ему спокойно. Он тащится по безлюдным коридорам университета, поднимается на четвертый этаж и пытается отогнать все лишние мысли. Ему нужно не об улыбке ослепительной думать, а сосредоточиться на поиске собственного стиля и задумке, которую он сейчас же должен предоставить своему дипломному руководителю. Чонгук просто молится, чтобы Ким не успел дойти до этого кабинета первым, будучи занятым произвольным перемещением курсов всего университета. Он должен сам «обрадовать» преподавателя о совмещении проектов и о возможности передачи учителю нового студента или ухода старого. Чонгук выныривает из своих мыслей почти у самой двери аудитории «418», когда вдруг слышит где-то недалеко тихий плач вперемешку со скулежом и ворохом ткани. Он меняет все цвета радуги за несколько секунд, потому что думает о том, как же это чертовски неприлично, заниматься подобными вещами в стенах художественного университета! Каким нужно быть бесстыдником, чтобы… — Отпусти, пожалуйста… — улавливает он чутким ухом знакомый голос, а следом слышит звон пощечины. Воцаряется подозрительная тишина. Чонгук слышит, как плач медленно перетекает в истерику, но с каждой секундой становится все тише. Плач заглушается влажным щелканьем, что соприкосновением к коже создается и разносится по полупустому помещению, отскакивая от каменных светлых стен с кучей картин выпускников прошлых лет. Он сглатывает гулко, вытаскивает из сумки первый том переведенной русской классики, которую он в библиотеке взял сразу же после пары литературы, потому что рассказ преподавателя смежной группы заинтересовал его намного сильнее, чем отечественные художественные писания и хождения. Чонгук крепко сжимает его в руках дрожащими фалангами и тихо крадется на звуки. С каждым шагом он все четче различает тихий скулеж теплого бархатного голоса, что иногда заглушается шуршанием или тихими шлепками. Чонгук пыхтит и задерживает дыхание, заглядывая за угол. Ему стоит огромных усилий удержать в руках книжку, потому что руки немеют от увиденного вместе со всем телом. Алая рубашка шелковая потрепана и измята, наполовину сползла с худого стройного тела. Маленькие пуговички валяются под ногами, некоторые из которых раздавлены чужими тяжелыми берцами. Тонкие запястья прижаты слишком сильно к холодной поверхности стены, отчего на песочной коже покраснения. Чонгук уверен, что на том месте завтра же появятся ужасные темно-черные синяки. Тело тонкое и изящное извивается, пытается отбиться от чьих-то сильных рук, но безуспешно. Он лишь каждый раз получает толчки, пинки и удары по своему красивому лицу с острыми скулами и телу с точеными линиями. Этот парень в этих руках смотрится совершенно неправильно, тошнотворно и просто-напросто отвратительно. Чонгук чувствует рвотный позыв. Его голова отнимается с плеч, и он не чувствует своего тела совсем. Тэхён тихо плачет. Это поражает Чона намного больше, чем все вокруг происходящее. Он не замечает спущенные штаны какого-то мудака с пятого курса скульптуры, не видит порванных на коленках тэхёновых джинсов и его истерзанного тела, на котором виднеются кровоподтеки и налитые ярким цветом синяки. Он видит только прозрачные слезинки на покрасневшей от пощечин коже, что скатываются вниз, теряются на искусанных ключицах и обжигают воздух, которым они все вместе дышат. Он только после этого понимает, что Тэхён — не эфемерное неопознанное существо, что состоит из одного сгустка притягательной энергии, а самый настоящий, обычный человек, который строится на мелочах: тонкой смущенной улыбке, искренних эмоциях, чувствительности. Чонгук понимает, что так быть не должно. На этом личике никогда, наверное, от рождения не было слез. И он не понимает, почему что-то внутри него истошно вопит, просит вмешаться и исправить это. Почему внутри что-то болезненно сжимается от этого «пожалуйста» на окровавленных губах. Он в два шага преодолевает расстояние. Бьет книжкой. С размаху и по голове. Старшекурсник теряется в происходящем. У него закатываются глазные яблоки, в момент слабеют руки. Старшекурсник так и падает на пол со спущенными штанами, а Тэхён норовит рухнуть следом, потому что ноги его совсем не держат. Чонгук это видит, а потому подхватывает за плечи и стремится увести подальше с этого коридора и этого этажа. Он останавливается только на втором лестничном пролете, потемневшем от отсутствия окон, что совсем неудивительно для чердачного помещения, где хранится инвентарь рабочего персонала. Он бы и на крышу, наверное, вышел, если бы Тэхён не зашипел от острой боли в выбитой пинками коленке. — Уйди, — тихо скулит он, опускаясь на ступеньку и хватаясь руками за торчащие клоками красноватые волосы. Чон останавливается над ним в нерешительности, потому что весь Ким похож сейчас на разбитую фарфоровую куклу из дорогой всемирно известной коллекции. По щекам дорожки слез безостановочных бегут, становясь с каждой секундой только сильнее. Он руками окольцованными пытается натянуть порванную рубашку на плечи, прикрыться и скрыть свое и без того грязное тело от чужих глаз. Чонгук почти своей кожей чувствует исходящую от Тэхёна боль. Ему самому сейчас ничего непонятно. Он ни разу не подпускал к себе кого-либо так близко, но и сам не пересекал границу дозволенного. А сейчас явно нарушил эту тонкую линию, за которую нельзя заглядывать обычным рядовым сокурсникам. Он увидел намного больше, чем ему, как автору «хороших работ», дозволено. Но уходить прямо сейчас ему не представлялось возможным. Чонгук решает идти до конца. Плевать на себя. Ему хочется помочь Тэхёну. Он пересиливает себя и свои страхи, смаргивает скопившиеся в уголках слезы и опускается на корточки перед сидящим на ступеньках Кимом. Чонгук осторожно ладонь кладет на затылок и не дает времени опомниться, притягивая плачущего парня к себе. Он оглаживает мягкие волосы, чуть прореженные обновленной стрижкой, выдыхает спокойно на ухо и делится своим теплом. Тэхён, что успел испугаться прикосновения к себе, не сопротивляется отчего-то, а лишь сильнее жмется к его груди и заходится в очередном судорожном всхлипе. Он не двигается совсем, не пытается обнять ответно, но всем своим существом хочет быть еще ближе. — Не говори… не го-ово, — пытается выдавить из себя Ким, когда Чонгук успокаивающе похлопывает его по спине. — Замолчи, — шепчет он, выводя на затылке невесомые тонкие линии, — Я не скажу…