Фото на Память

— А я думал, что у тебя… — Трешка в центре и джип под задницей? Все так думают. Чонгук стащил с себя шарф и сложил бережно в несколько раз, намереваясь положить на крохотную антресоль с подогревом, чтобы налипшие снежинки не впитались во влаголюбивую шерсть, а подсохли, но Тэхён ловко перехватил его тянущуюся под потолок руку и сам закинул шарфик на полку. Чон ничего из происходящего не контролирует, кажется, совсем, потому что на щеках алеет румянец, и он совсем не от мороза уличного! У Чонгука в груди что-то будоражится, но он мгновенно укладывает это «что-то» на место и укрывает многовековым пыльным одеялом. — Ну, эй. Я бы достал! — сетует он как-то неуверенно и поглядывает на медленно стаскивающего с себя куртку Тэ. — Ну, конечно. Ты уже на носочках стоял, — натянуто улыбается через силу Ким и все-таки вешает промокшую от снега куртку в шкаф. — Да у нас разница в сантиметр! — Сантиметр имеет значение. Всегда. Чонгук взглядом зацепил разорванные лоскутки ткани, что на плечах Тэхёна болтались, и грузно выдохнул. У него внутри, словно волной девятой, поднялись все чувства, испытанные каким-то несчастным часом ранее. Гнев, неуверенность в реальности окружающего мира и растерянность, разочарование и тоска, боль за другого человека и почему-то за себя — все это всколыхнулось в нем от вида маленьких синячков на запястьях и тонких чистых слезинок на щеках. Тэхён неуклюже накинул дрогнувшими руками на плечи вытащенную из того же шкафа охотничью кофту с высоким утепленным воротником, пробурчал себе под нос что-то о том, чтобы Чонгук не стеснялся и был как дома, а сам двинулся по узенькому коридорчику в сторону, наверное, своей комнаты. А Чонгук… он не стесняться теперь просто не может. Он бы, наверное, чувствовал себя гораздо комфортней, если бы дрожащий голос Тэхёна назвал бы улицу дорогого сеульского района, где машина ниже класса «VIP» уже не ценится местными жителями. Он бы чувствовал себя правильней, если бы Тэхён неровной поступью негнущихся ног привел его к калитке частного домика или всучил бы в руки ключи от какой-нибудь иномарки. Но все ожидания, после «Может, я тебя домой провожу?», были разрушены одним тяжелым вздохом и перекрывающим номер дома всхлипом. Тэхён, сидя на пыльных ступеньках и держась за взъерошенные яркие волосы, заставил себя выговорить адрес района, что неподалеку от института находится. Чон сразу понял, что это обычный спальник пятиэтажный, как у него самого; как у большей половины студентов и даже преподавателей. Он до последнего думал, что Ким шутит, пока тот не направился в сторону указанного адреса. А сейчас, стоя в небольшом зале, он поверить не может в то, что вот в этой квартире проживает небезызвестный президент его учебного заведения. Чонгук еще долго будет осознавать, что Ким Тэхён не спит на позолоченных простынях и мягких королевских перинах, что не смотрит все новинки кино в домашнем кинотеатре и не расхаживает по дому в дорогостоящем шелковом одеянии. И ни то чтобы он думал об этом на досуге, представляя этого парня во всем вышеперечисленном… просто почему-то обломки этого образа мгновенно оказались на всем простеньком месте обитания Тэ. Чонгук взглядом прошелся по дивану с обивкой глубокого синего цвета и нескольким молочным декоративным подушечкам с какой-то незамысловатой вышивкой на них. Он взял одну в руки, внимательно рассматривая убегающую в узоре золотистую ниточку, с интересом замечая особый стиль рисовки. Вероятно, ручная работа, но не может же этот чертов Ким Тэхён неожиданно уметь все и сразу! На стенах с мутно-голубоватыми обоями несколько картин в простых деревянных рамочках, и вот здесь действительно чувствуется знакомая кисть. Половина художественных классов украшена подобными плодами тэхёнова вдохновения. Чонгуку здесь дышится легко. Он понял это, когда подошел ближе к настенным полочкам с целой домашней библиотекой английских детективов на оригинальном языке. Он и подумать никогда не мог, что в чужой обители может быть настолько уютно. Чон почему-то забылся, стоя в обнимку с приглянувшейся ему подушкой и пытаясь применить свои средненькие навыки в иностранном языке, чтобы прочесть названия на корешках. Чон почему-то и не вспомнил, что это не его дом. Что ему нельзя вмешиваться и вступать в чужую жизнь настолько глубоко. Слишком тяжело уходить, еще тяжелее — возвращаться после. Только вот про фотоаппарат он и правда забыл. — Всем нравятся мамины подушечки. Она их уже целый склад нашила, а продавать не хочет. Тоже придерживается мысли о том, что искусство не продается. Чонгук вздрогнул, чуть не выронив искусно вышитую подушечку на пол, удерживая ее только кончиками пальцев на весу. Он обернулся слишком резко, скользя по линолеуму в своих носочках с принтом радужных мордочек котов, и с удивлением уставился на Тэхёна. Широкая черная кофта, пришедшая на смену броским ярким рубашкам, мирно на плечах покоилась. Растянутые длинные рукава, вместо привычных вышитых бисером воротничков и рюш, прикрывали запястья, истерзанные чужими грубыми руками. Спортивные брюки, что непривычно не обтягивали тонкие ноги Тэхёна, а лишь аккуратно ложились по чертам и изгибам его тела. Очки на переносице вместо разноцветных линз с диоптриями. Чонгук моргнул пару раз заторможенно, чем смог развеселить Тэхёна на пару мгновений. Тот взъерошил волосы чуть влажные и махнул рукой, удаляясь в сторону кухни. Вот этот Тэхён вписывается в этот уютный теплый интерьер квартирки. Вот этот Тэхён притягивает к себе взгляд своей простотой, что прячется в золотистой тоненькой оправе очков, а не тот, что спрятан за бросающейся в глаза и вызывающей на неоднозначные поползновения внешностью. На кухне же явно чувствуется женская рука. Все предметы кухонного обихода расставлены в интересном импровизированном порядке, но почему-то все кажется на своих местах. Даже несколько брошенных, наверное, в спешке кастрюль на плите стоят там башенкой, словно именно там и должны. Чонгук такого уюта ни разу не видел, ни на старой квартире, ни в Андоне, ни у себя. Ему здесь отчего-то хорошо. — Чай? Тэхён стащил с буфета коробку в красивой подарочной упаковке, поддел корешок аккуратным ухоженным ноготком и ловко выудил чей-то подарок из скрипящего и шуршащего целлофана. По кухне потянулся слабый запах корицы или цикория, приправленного щедро ванилью и какой-то восточно-турецкой пряностью. Чонгук, что пристроился на самом краешке стула с высокой спинкой, не может не заметить, как у парня руки дрожат. Чон видит придавленные тяжелым грузом произошедшего плечи, обычно гордо выпрямленные, будто бы по линейке. Он в глазах карамельных различает все еще не застывшие слезы, что от одного неверного движения норовят скатиться по чуть красноватым щекам. — Тэхён, — слабо голос подает Чонгук, потому что парень слишком долго мучает бедную коробку с чаем. Все былое впечатление в нем растворяется. Он не ощущает в себе пятнистых разноцветных крылышек бабочек меж ребер, не ловит микроинфаркты от каждого нового открытия — будь то заинтересовавшая эмоциональная картина на художественном холсте или затесавшиеся между детективами французские романы в оригинале. Он ощущает только разочарование во всем мире и в самом себе одновременно. Он сваливает все то противоречивое внутри себя на ситуацию. Не каждый же день становишься свидетелем попытки изнасилования. Не каждый же день сам Ким Тэхён плачет. Он просто хочет верить, что его из колеи выбило произошедшее, а не собственный страх перед чьей-то жизнью, что оказалась совсем иной, нежели в представлениях и мыслях. — Сядь, — коротко, но твердо говорит Чон, поднимаясь с места. И он не просит, он действительно требует. Чонгук впервые чувствует на себе ответственность за другого человека, пусть тот и старше на несчастных три месяца. Он сейчас не хочет быть как-всегда-слабым, он хочет быть не-как-всегда-сильным, чтобы защитить и укрыть своей силой такого нуждающегося в этом Тэхёна. А Ким действительно нуждается, потому что находит в себе остатки сил отодраться от коробки с чаем и упасть на стул. Он стягивает очки и тычется лицом в трясущиеся ладони, пока Чонгук разворачивает первые попавшиеся под руку пакетики из коллекционного сбора. Чон прикасается к чайнику и с удивлением понимает, что тот горячий, словно только что закипел. На крышке обнаруживается инструкция к подключению к локальной сети дома, а это значит, что чайник в прямом смысле работает по сигналу чьего-то (тэхёнова) телефона или пульта. Новые технологии поражают настолько, что он льет несколько капелек кипятка мимо, попадает на указательный палец, но зашипеть не успевает. За спиной снова раздается задушенный всхлип. Чонгук боится повернуться. Он понимает, что тогда, в университете, он был в точно таком же шоковом состоянии, не имея возможности с ним справиться. Тогда, в пыльных коридорах и неосвещенных лестничных пролетах он не воспринимал эти слезы, как нечто настоящее. Но теперь, когда вся основная буря внутри улеглась и прекратила разжигать в грудной клетке костры, он боится. Чон никогда не сталкивался с чужими слезами, не ощущал на себе их тяжесть, и просто не знал, что нужно с ними делать. — Ну, хён… — зовёт он неуверенно, потому что не знает, чего ожидать от этого парня, сломленного собственным позором, можно, — Ну не стоит, а? Тэхён отлипает от ладоней, заводя их за шею, без стеснения демонстрирует свое заплаканное лицо с покрасневшими и вновь опухшими глазами. Белок покрасневший, с полопавшимися капиллярами, а в зрачках ярких — явное желание убивать или быть убитым. Чон разобрать не может, потому что у самого в уголках скапливается соленая влага. Он слишком тонко чувствует настроение всех, с кем общается. — Я просто хочу быть красивым, — надрывно говорит Тэ, сжимая волосы на затылке. Дерни чуть сильнее и выдерется, кажется, целый клок вместе с окрашенной кожей. Он говорит тихо. Чонгуку приходится подсесть на соседний стул, чтобы иметь возможность хоть что-то различить. И это вызывает сильнейший диссонанс у обоих, потому что Тэхёну явно хочется кричать. Тэхёну хочется сорвать свои бархатистые голосовые связки за истошным криком о помощи, а не шептать, отплевываясь от ненавистных слов. — Я хочу нравиться людям, — выплакивает слова Ким, прижимая трясущееся посиневшее запястье к переносице. — Но ты нравишься людям, хён, — пытается успокоить его Чонгук, пренебрегая даже своей нелюбовью к этому мнимому уважению возрастов, однако делает еще хуже, потому что Ким заходится в очередном приступе безудержных рыданий и череды всхлипов. — Это не то… Им нравится мое тело в этих шмотках. Никто не замечает, как я подбираю тона вещей, словно краску для картины. Никто. Ты сам видел этого амбала. Тэхён не договаривает. Он цепляется взглядом за царапину на своем запястье и осторожно давит на скулу, где красуется еще не налитый цветом синяк. Скорее всего, он проявится только завтра, но его в любом случае будет видно. Мудила-пятикурсник не пожалел сил, когда замахивался и бил хрупкого парнишку наотмашь своей огроменной ладонью. Чонгук удивлен, что от такого удара у Кима и вовсе не отвалилась голова. Они оба думают об этом парне сейчас, только на лице у Чона явная решительность отмудохать провинившегося придурка так, чтоб мать родная не узнала, а у Тэхёна — умереть от стыда и посрамленной чести. Чонгук пытается понять, только все равно не может до конца осознать, каково это, когда тобой пользуются против твоей же воли. — Ты сам видел. Ему было все равно, как подобран мой костюм. Он порвал пошитую мамой специально для этого рубашку. А мне не этого хочется. Мне хочется, чтобы люди просто восхищались этой красотой, чтобы тянулись к этой красоте и становились благодаря ей лучше. Тэхён готов начать прикладываться своей многострадальной головой о любую горизонтальную твердую поверхность, лишь бы его поняли, лишь бы донести желаемую информацию, потому что его многолетнюю, кажется, плотину только что прорвало. — Многие думают, что я с помощью своего внешнего вида пытаюсь скрыть «бедность», что прикрываю яркими волосами то, что до сих пор живу с родителями. Абсолютно все считают, что окружающее меня — фальшь. Знаешь, Чонгук, я устал от этих отвратительных падких до материальных благ взглядов, что ломаются и сокрушаются, когда я привожу их домой. У Тэхёна мелко подрагивают плечи, а Чонгуку с каждой секундой все больше хочется прижать этого измучившегося ребенка к себе. Чонгук представить себе не может, насколько тяжело жить Киму, когда каждый первый видит в нем не человека, а перспективную возможность. Чон во время молчания, что прерывается только судорожными всхлипами, задумывается об их схожести. Тэхён каждодневно проживает чужую, придуманную кем-то жизнь, которая чертовски далека от истины. Разница их только в том, что сознание Чонгука само подкидывает ему фальсифицированную автобиографию, а для Тэхёна ее сочиняют люди. — Знал бы ты, сколько девушек переставали со мной всякое общение, побывав в моей квартире. Называли меня лжецом двуличным, не понимая, что сами они — блудливые суки. Чонгук, наверное, выглядит слишком растерянным. Ему бы хотелось помочь, сказать банальное «всё будет хорошо» или хотя бы «это не так, все не так плохо», но ничего не будет иметь значение. Ким каждодневно и ежечасно сталкивается со своим вторым «я», придуманным людской молвой, и он явно ему не рад. Чонгук понимает, что все бессмысленно, потому что и сам он до недавнего времени думал о, как минимум, королевском происхождении одногруппника и текущей в его венах голубой крови. — Тяжело. Тяжело, когда люди разочаровываются в тебе только из-за отсутствия у тебя машины или особняка за городом. Тяжело, когда ты просто хочешь быть красивым хотя бы для себя. Чонгук теряется вовсе. Он хочет оказать посильную помощь, хочет облегчить страдания и снять с плеч своего хёна неподъемную ношу. Он просто не хочет видеть тонких дорожек слез на этих щеках. Чонгук поддается собственным сформировавшимся временным цепочкам логики, которыми иногда слишком тяжело управлять. Особенно в критических ситуациях. Он наклоняется ближе, целует осторожно в ушибленную скулу, останавливая поток льющихся из Кима истерических смешков и риторических вопросов. Чонгук сам не понимает, зачем он это сделал, но результат чертовски нравится. Тэхён прекратил рыдать! Тэхён только удивленно выпучил глаза, из-за чего они стали еще огромней, и отодвинулся до самой спинки на стуле. Кажется, все его тело в мгновение напряглось и покрылось толстым слоем игольчатой кожи. Чонгук почти ощутил, как на ментальном уровне в его тело впиваются сотни самых острых и огромных лезвий. В глазах Кима прожигающее разочарование во всем окружающем мире и страх за собственную жизнь, словно он — зверушка, добровольно показавшая охотнику свою нору. В глазах Чонгука — сотни тысяч извинительных слов и такой же праведный страх. — Ты чего это де- — В какой-то книжке прочел, что, когда ребенок плачет, его надо поцеловать. Говорят, он от этого успокаивается, — честно отвечает Чонгук, решив, что соврать тут и нечего. Вся ложь будет выглядеть слишком подозрительно. Правда — глупо. Тэхён и не улавливает никакой фальши, а потому расслабляется и снова соскальзывает на край стула. Он дрожащей рукой хватается за тоненькую ручку подставки для граненого стакана, подносит к себе поближе и дует на кипяток. Он весь похож на махонькое волшебное существо, что испуганно косится на обычных людей из своего убежища и боится даже пошевелиться. Повисает колкое для младшего молчание. Чонгуку неудобно, страшно и неприятно внутри. Он чувствует себя самым последним мудаком, который вытворил несусветную глупость. Он готов самостоятельно убиться башкой о ближайшую стенку, лишь бы не чувствовать зудящего в воздухе разочарования Тэхёна. Но тот лишь улыбается в свою кружку и подтягивает ближе к себе ноги. На его ступнях осторожных пушистые темно-синие тапочки с помпонами на носках. Весь Тэхён словно соткан из солнечного лучика, из золотистой ниточки, как и узор подушки, что он до сих пор в руках держит. — Интересные ты книжки читаешь. У тебя что, дети есть? Чонгук поперхнулся чаем от прозвучавшего совершенно бессмысленного и неизвестно на чем основанного вопроса. Он почувствовал, как по задней стенке гортани расходится обжигающее тепло вкупе с ванильным горьким привкусом коллекционного чая. Тэхён прыскает в кружку, из-за чего чай пузырьками расходится и чуть выплескивается за край стакана, падая капельками на толстовку. Тэхён выглядит успокоившимся, домашним и чутка странным. Он выглядит сонным и измученным, но отчего-то счастливым и теплым. У Чонгука в груди мурашками расходится какое-то чувство. Оно не идентифицируется и не расчленяется на отдельные части. Чонгук словно проглотил слишком большой для себя кусок и не прожевал его. Вкусно, но тяжело. Приятно, но больно. Чон не понимает, отчего хочется еще раз прикоснуться губами к нежной воспаленной ударом коже, отчего хочется локон ярко-красный заправить за ушко, вызывая волнение и улыбку. Чон, если честно, не хочет этого понимать. Ему просто дышать хочется. — Чонгук, я бы хотел тебя попросить… — начинает неуверенно Тэ, вновь опуская плечи, словно кто-то невидимую гору ставит на него. — Знаешь, верь мне, — тихо говорит Чонгук. Он, пытаясь разобрать завал чувств внутри себя, дает себе время подумать, отпивая немного из кружки. Он не чувствует горечи, как и основного вкуса. Он чувствует только что-то мягкое и перьевое меж ребер, что вызывает маленькие стайки мурашек от третьего до седьмого позвонка. — Потому что я тебе верю. Я впервые позволил себе войти в чей-то дом и задержаться здесь. Впервые позволил себе приблизиться к кому-то. И, раз уж так сложилось, то давай доверять. Тэхён заинтересованно вытягивает шею. Он тоже похож на слепого новорожденного котенка, который ни разу ни с чем подобным не сталкивался в своей жизни. И теперь вариант с «поцелуй ребенка, чтобы успокоить», уже не кажется таким безумным и смешным. — Я… хорошо. Я верю тебе. Спасибо Чонгук, — Тэхён говорит искренно, тепло. Он как будто запечатывает между ними непреложный обет, ставит свою подпись на ментальном договоре, заключенном только что. Чонгук только улыбается краешком губы в свою кружку, ощущая, как в груди медленно растет настоящая, засасывающая все на своем пути дыра. Он все нервы свои оголил, говоря о своей жизни. Ему нужно отвлечься. — И ничего ты не дьявол. Вроде самый обычный человек, — с тонкой саркастичной улыбкой говорит парень, начиная мелко хихикать. — О боже мой, кто вообще занимается сочинением этих легенд. Ради бога, Чонгук.

***

Чонгук буквально чувствует, как внутри него смещаются жизненно важные шестеренки. Ежечасно, ежеминутно, ежесекундно. Он сбился со счета в эту бессонную ночь, ощущая очередной сдвиг по фазе. Чон каждый раз вставал, укачивал свой неподвластный ему самому организм и постоянно заглядывал на кислотно-желтый стикер, проверяя наличие этой информации в своей памяти. Только вернувшись домой, Чонгук сразу вцепился в чертов колдограф, сделал четыре бесполезных фотографии самого себя в зеркале с отражением чертового стикера, с нечитаемым выражение лица. Чонгук почувствовал себя падким до дозы наркоманом. Ломка скрутила ему запястья до болевых ощущений во всем теле, пока он не сфотографировал, не подписал и не отложил в альбом со своими фотографиями. «Полное крушение. Чон Чонгуку нельзя влюбляться. Чон Чонгуку запрещено чувствовать». Он бы хотел отменить весь вчерашний день. Он бы хотел проснуться, вспомнить время остановленного фильма, который он до сих пор так и не досмотрел из-за отсутствия интересных сюжетных веток, снова взглянуть на свое имя на зеркале и выйти. Он бы хотел и вовсе не встречать чертового президента университета на своем пути, не говорить с ним об объединении дипломных работ, которое ему позволили провернуть. Чонгук бы хотел забыть. Первый раз в своей жизни он хотел что-то выбросить из своей памяти. Только почему-то теперь не мог. Он решил для самого себя, что будет ассоциировать это с царапиной. Болючей до жути, кровоточащей время от времени и чешущейся при заживании. Чонгук свою противность знает, он эту царапину теперь из интереса захочет расковырять, расчесать, изорвать еще больше, причинить себе намеренную боль. Но он надеется на благоразумность метафизических соединений в собственной голове, которая отодвинет это действие и не позволит ему этого сделать. Чонгуку действительно страшно. Чонгуку действительно нравится думать о Тэхёне. Он отгоняется от этих мыслей за чашкой утреннего кофе, как от роя надоедливых мошек, которым, по большому счету, совершенно наплевать на машущего лаптями чудака, а потому проливает горячий напиток на белоснежную выстиранную рубашку, и с шипением и разочарованием в своей приспособленности к жизни идет переодеваться. Он продолжает свою невидимую войну по пути в университет. И даже мысли о неминуемом опоздании не смогли разбавить тлеющую внутри него жижу из Тэхёна и всего к нему прилагающегося. Чонгук уже готов молиться, потому что опаздывает он на пару фотографии. К преподавателю, который по совместительству и его дипломный руководитель, если вездесущий Тэхён не успел добежать невзначай до его кабинета! И если преподаватель увидит его еще и без формы, в какой-то пропитанной стариной шкафа и старым одеколоном кофте, лежащей там для «черных дней», будет, как минимум, атомный взрыв. Он на всех парах подлетает к двери, смотрит бегло на наручные часы и понимает, что чертовы пятнадцать минут! Пятнадцать минут могут сейчас же лишить его жизни. Все знакомые ему молитвы перечтены, исправлены на новый лад со вставкой «сука, опаздываю» и «господи, мне конец». Кажется, его это просто-напросто не спасет. Чонгук открывает дверь кабинета «418», держа как оправдание наготове свой фотоаппарат, с открытой, сделанной на улице фотографией, где пришкольное дерево с обвисшими после какого-то традиционного праздника ленточками. Оно выглядит слишком тоскливо, потому что некогда цветные и яркие полоски, превратились в мрачные тусклые ниточки, словно изжили себя за этот недолгий месяц. На ветках одним слоем лежит снег, тая у самых верхушек и ниспадая капельками вниз. Чонгуку нравится. Чонгуку это дерево напоминает его самого. Всегда напоминало. Преподаватель смотрит на него ровно три секунды. У Чонгука отключается всяческое мышление, потому что страх берет вверх. Ему кажется, что профессор прямо сейчас швырнет в него один из показательных сборных альбомов, на примере которых он объясняет творческое и нетипичное оформление готовых заказных сборников. — Быстро вы в учебном деканате справились, Чонгук. Тэхён предположил, что вас могут задержать на большую часть пары, потому как есть уйма недоделанных дел. Проходите. Чон ошалело смотрит на сидящих учеников, кланяется почти в девяносто градусов учителю и проходит к пустующей третьей парте, где он чаще всего сидит с самой тихой отличницей курса. Ему комфортно сидеть с человеком, который охотней оближет свой тридцать седьмой маркер в пенале, чем заговорит о чем-то отвлеченном от учебы и студенческих будней в университете. Он вытаскивает из огромной сумки все нужные ему для урока принадлежности, раскладывает в строго-определенном порядке — от большего учебника к меньшему — на уголочке и шебуршит замочком, раздражая кого-то с задних парт. Он усаживается, последний раз щелкает ручкой и пялит взгляд на доску за профессорской спиной, пытаясь разобрать корявый почерк, которым написана тема урока. В затылок прилетает что-то скомканное. Чон шугается, выныривает из своей задумчивой лавины и испуганно скользит взглядом по классу, пока не натыкается на довольную квадратную улыбку, что отчего-то блестит в свете огромных белых ламп. Чонгук различает, как истинный фотограф и знаток своего дела, нарисованную новую линию скулы и припудренное лицо. Он видит этот реалистичный ретушер, задумчиво подмечает ровность рисованных черт лица и в мыслях хвалит Тэхёна. Он подбирает с пола скомканную записку и осторожно разворачивает ее, стараясь издавать как можно меньше звуков. «Ты обязан мне жизнью, Чон Чонгук! Надеюсь, я заслужил хотя бы баночку колы из автомата около столовой? P.S. Тема урока: «Оформление заказных альбомов» Чонгук разглядывает пририсованного снизу пушистого щенка с махоньким черным носиком, который сидит на задних лапах, поджав передние, а-ля кролик или сурикат. Пёсель похож на маленькую пышную булочку, и от того только Чон расплывается в довольной улыбке. Он поворачивается и кивает пару раз в знак согласия. За подобное… и всего автомата с жестяными баночками не жалко! Урок тянется непозволительно долго ровно до того момента, пока Ким не выходит к доске, чтобы продемонстрировать размещение фотографий. Он ловко орудует своими тонкими, слишком красивыми и изящными руками. Сегодня на нем нет колец и тяжелых браслетов. Сегодня только одна красненькая ниточка с висящей на ней желтой подвеской. Чонгук старается сделать вид, что не замечает этой детали. Тэхён выглядит прекрасно. Сегодня нет броского стиля и выдуманного эпатажа. Сегодня нет величественных королевских оттенков. Есть только благородный глубокий синий цвет под горло закрытой рубашки, есть только на плечах мантия в тон, что прикрывает его тело, но подчеркивает тонкие черты его плеч. Чонгук вновь вглядывается несвойственный Киму макияж и наконец-то различает мелькнувший в свете ламп налитый ярким цветом синяк. Руки непроизвольно сжимаются, а карандаш отчего-то трескает пополам. Он готов разнести весь этот сраный университет просто за то, что он не может предоставить гарантированную безопасность. — Вам плохо, Чонгук? — быстрее преподавателя реагирует стоящий у доски студент и вытягивает шею. Чон не может сдержать улыбки, потому что слишком падок на заботу, но все настроение улетучивается, когда ловит взглядом неровный уродливый засос, который Ким спешит прикрыть. Парень краснеет от пробежавшей мимо него мысли. Ему хочется попробовать оставить точно такой же. На том же месте. Он бы смог сделать этой отметкой приятно, смог бы выразить свои необъяснимые и необъятные чувства. Он бы действительно попытался доставить желанное удовольствие, а не причинить боль вперемешку с омерзением. — Нет, продолжайте. Все отлично. Чонгук выделяет последнее слово. Выходит слишком токсично, и он на секунду сожалеет, что пятикурсника нет рядом. Он бы смог своим ядовитым тоном прожечь ему всю похотливую харю вместе с его органами, что не держатся за кромкой нижнего белья. Он совсем не заморачивается о том, почему именно эти мысли появляются на смену Тэхёну. Он не начинает раскопок собственного мира и поиск какого-то заветного магического ящичка с ответами из-за прокатившейся волны агрессии на человека, который, в принципе, ничего плохо не сделал. Не успел сделать. Он не успевает домыслить важную для него идею с подробным планом расправы над охамевшей сукой и свершения народного суда, потому что звонок с пары звучит так же резко, как распахивается дверь кабинета. Целым ураганом в аудиторию вносится первый курс, вереща, как умалишённые. Чонгук лишь может схватить свои конспекты с корявыми рисунками по оформлению, спасая их от вихря придурков, и наспех засунуть в сумку. Тэхён ждет у выхода. У Чонгука урчащее чудовище поднимается из недр грудной клетки; оно готово обрасти ветвями, прочными и уютными только вокруг него одного. И Чон не в силах бороться с этим существом. Оно заглатывает и его целиком, не давая возможности одуматься. — Ты спасся от верной гибели, — тонко улыбается Тэхён и сворачивает в более безлюдный коридор, увлекая за собой своей воздушной походкой. Чонгук хочет сфотографировать это. Ему хочется запомнить не испытываемое ранее щемящее чувство в груди, а вместе с ним и сотню родившихся крохотных бабочек с полупрозрачными крылышками, что как магнитом тянутся за порхающим по коридору парнем с коралловыми волосами. И Чон бы себе просто не простил, если бы не достал колдограф и не сделал беззвучный кадр. Тэхён слишком прекрасен. Он слишком выделяется из общей толпы. Один, но самый важный. — Это ты меня спас. Что ты там наплел-то хоть? — смущенно тянет Чонгук, подходя ближе и бесстыдно рассматривая кружевной узор на синей мантии, трепещущей от каждого шага. — А. Сказал, что не хотел пропускать важный урок оформления, и отправил на собрание студсовета тебя. — И зачем? — вдруг спрашивает он быстрее, чем успевает обдумать. Тэхён останавливается в ступоре около автомата с любимыми жестяными баночками. Он не обращает внимания на переливающийся огонечками холодильник. Смотрит прямо в глаза, без страха, но со смущением. На секунду его щеки алеют, и Чонгук видит настоящее личико под слоем макияжа. — Как зачем? — словно хочет потянуть время, спрашивает растерянно Тэ и мнет в руке ремешок сумки, — Мне с тобой дипломную работу делать. Я ведь уже с профессорами договорился, ты переходишь к нам под крыло. — Когда-нибудь я все же убью тебя, Ким Тэхён. Чонгук чувствует себя счастливым, когда Ким радостно набирает нужную комбинацию цифр на экране автомата, выбирая колу с вишневым вкусом. Чонгук меньше всего хотел, чтобы это заканчивалось, но жизнь — штука с приколом. — В очередь. Убивать первым буду я. Чонгук останавливает свою руку с зажатым жетончиком на полпути к автомату. По телу мурашки недобрые бегут, а волосы на загривке встают дыбом. Он напрягается весь от этого грубого голоса откуда-то из-за плеча. Он весь словно разозленная пантера перед прыжком. Перед ним стоит тот самый пятикурсник. У него те же грубые джинсы со сползающим ремешком, та же тошнотворно-зеленая фетровая рубашка. Та же похабная, уверенная в себе улыбка. Чонгук в одно мгновение оказывается перед Тэхёном, прикрывая его своим телом. Его, хрупкого, дрожащего и испуганного до смерти. Чонгук чувствует в себе готовность кинуться в неравный бой со шкафом перекаченных мышц только для того, чтобы с гордостью размазать его сраные ухмылочки по наглому лицу с неаккуратными чертами. — Держи свой член при себе, — тихо говорит Чон, сжимая в руках ремешок своей сумки из-под камеры. — На тебя он и не встанет, чудик, — прищурив глаза, еще тише отвечает пятикурсник, обходя их обоих боком, — Еще поиграем. Обязательно. Ким гулко сглатывает. Он не держится на ногах, а Чонгук цепляет взглядом его отсутствующее выражение лица. Кажется, именно с этим нечитаемым лицом люди решаются на самоубийство. — Убей меня- — Пойдешь в зоопарк?- Они говорят одновременно, и у обоих на мгновение в голове каша. Оба теряются в произошедшем и отчаянно хватаются за остатки рассудка. Тэхён — за Чонгука, Чонгук — за собственный страх перед своими чувствами. — Пойду.