Фото на Память

— Почему? Почему нельзя было просто держать свой язык за зубами? Чонгуку хочется кричать до срыва связок, рвать на себе волосы, выламывать руки и ребра. Чонгуку хочется забиться на свою угловую кровать, укрыться ярко-желтым пледом и рыдать. Чонгуку просто хочется спрятаться. Не от людей надоедливых, нет. От себя самого и своего жалостливого голоса, придумывающего сотню причин и отговорок, чтобы с Кимом в зоопарк не ходить. Чонгук бы и сбежал, только некуда. Живучий изворотливый червь, что никаким уговорам не поддается, проедает внутри дыру диаметром во вселенную или чужое мягкое сердце своим писклявым жгучим голосом, подкидывая все новые и новые ситуации, где Чон падает прямиком в грязь лицом перед Тэхёном. Перед Кимом позориться не очень хотелось. А если быть точнее, не хотелось вовсе. И ни то чтобы Чонгук не хотел идти или считал это не столь важным… он, наоборот, рвался провести время с Тэхёном, да и считал эту вылазку почти самым важным делом, просто ему было страшно. Потому, что это не просто человек! Это — президент Университета Искусства, в котором получает образование и сам Чонгук! Потому что это не просто человек, это даже не просто президент какого-то там учебного заведения, где обитает Чон. Это — Ким Тэхён, который умеет плакать. С осознанием того, что Ким — обычный живой человек, что умеет тихо смеяться и сезонно хандрить, улыбаться смущенно от предложения купить жестяную баночку из автомата с каким-нибудь неожиданно-вкусным газированным напитком или сходить в зоопарк, чтобы погладить мини-хрюшек по пятачку, пришло осознание того, что его можно любить! Что можно не бояться причинить боль своей амнезией, исчезнуть из жизни, оставляя того, кому ты стал дорог, среди боли и так далее по списку. Что можно этот самый список смять, как ненужную бумажку, и выкинуть. Чонгук долго отказывался в это верить, отнекивался от мысли, что без этого списка можно существовать, и пытался его вернуть, на обратной стороне век выбить заново для успокоения. Но, видимо, кому-то так было неудобно. Кому-то было бы удобней, если бы вместо этого списка, был парень с ярко-красными, несмотря ни на что подновляемыми, волосами, с колечками многочисленными с «драгоценными минералами», что на деле обычные стекляшки, с браслетами и цепочками. Чонгук не замечал, как от него медленно уходил страх «забыть», как он все чаще стал сохранять моменты внутри черепной коробки, под ребрами, а не в толстых пыльных альбомах, под пленкой с подписями. И, как бы это не противостояло всем еще существующим принципам, он все реже брал с собой колдограф, когда собирался на улицу или учебу, все реже гордо шагал по вымытому полу в заляпанных осенней слякотью кроссовках, оставляя следы своего страха, пробирающегося по позвоночнику. Он не хотел верить, что на замену былому страху начал приходить тот, от которого себя всю жизнь отодвигал. Он, в тайне от самого себя, боялся вернуться к своему списку из «привыкнуть-исчезнуть-доставитьболь» и навсегда оставить возможность под черепной коробкой хранить теплый весенний смех, несмотря даже на осеннее время года. Он просто боялся потерять свое плацебо от болезни несуществующе-реальной. Он заменял желание фотографировать и «запоминать» своими мечтами. Он каждый раз, ощущая в себе прожигающее желание схватиться за пленочную бумагу, вдруг — неожиданно даже для самого себя — вспоминал Тэхёна. Он вспоминал, как прозрачная мягкая прядка его волос ярких вылезает из укладки. Он мечтал о том, как осторожно она будет скользить меж фаланг его пальцев, если он позволит себе прикоснуться. И, конечно же, не позволит… но он позволял себе мечтать! А Ким просто давал ему столько, сколько мог себе позволить. Ким свою жизнь кардинально менять не собирался, она у него не особо перевернулась. Просто дрогнула немного. Он все еще был президентом Университета Искусств, а вокруг него все еще крутилось огромное количество людей во главе с миловидным Чимином, что каждый раз с подозрением косился на Чонгука, копошащегося в своей огромной сумке, пытающегося найти там, кажется, клад. Все вокруг знали, что Чонгук ждет Тэхёна. Кроме самого Чона. А Чонгук просто инстинктивно оставался в полупустой аудитории, инстинктивно ждал, чтобы предложить за собственный жетон купить вишневую колу в жестяной баночке или просто спросить, все ли у Кима хорошо, не обращал ли кто излишнего внимания. Ким давал ему столько, сколько мог себе позволить. Он ловко приземлялся к нему за столик в столовой, когда Пак исчезал на большой перемене по своим неизвестным делам вне университета, улыбался краешком губы и говорил без остановки о том, что происходит вокруг, привлекая всеобщее внимание ни только к себе, но и к Чону. И Чонгуку было достаточно глотка кофе в этот день, потому что он наедался своим взбудораженным сознанием. Он испытывал в этот момент те самые чувства, о которых в своих картинах писал Тэхён, о которых фотографировал в своих работах Чонгук — картинные, несуществующие, но такие желанные всеми. Тэхён любил подсаживаться к нему, почти уснувшему, в школьном коридоре на просторном подоконнике, заставляя щеки залиться нежным румянцем, как у девицы на выпускном вечере при первом поцелуе и немного подшофе. Тэхён любил просто проходить мимо и, отвлекаясь от болтовни своего друга или копошения в его карманах в поисках конфетки, строить странную и заразительную квадратную улыбку, а затем махать ладонью, увешанной многочисленными кольцами да цепочками. Чонгук слышал в такие моменты наигранные, искусственные вздохи девушек рядом с собой, ловил на себе завистливые взгляды и не мог сдержать ответной улыбки. Внутри него просыпалось косматое чудовище с пыльной шерстью, сметавшее своим ороговевшим хвостом установленные давным-давно стены с определенным порядком полочек, разрывая своим рычанием все точки зрения и устои. Просто потому что «Это не к вам он обратился. Не к вам.» или «Не вас он из толпы выделил. Меня!» И Чонгуку этого хватало. Он чувствовал себя поистине счастливым, позволяя себе то, чего раньше никогда и ни за что бы. Он дышал своей окрыленностью, он витал где-то под облаками, смотря на единственную фотографию с колдографа, которую он ни в один альбом не вложил, а почему-то оставил лежать на столе. Чонгук бережно держал в руках снимок, рассматривая тонкие черты плеч Кима под аристократичной мантией глубокого оттенка. Легкая походка и вздымающаяся, чуть видная атласная рубашка под горло сводили с ума своей правильностью. Чонгук чувствовал себя счастливым, когда осторожно переворачивал снимок и вчитывался в свой же ровный почерк: «Ким Тэхён. Человек, чья тень заменяет жизнь. Как я.» Он чувствовал себя счастливым ровно до того момента, пока телефон не завибрировал, пробуждая его от нездорового и неполноценного трехчасового сна пришедшим с неизвестного номера сообщением. И Чон готов поклясться, что он прочел текст ровно тридцать четыре раза, перед тем как осознать, какой глубины беспросветная задница, в которую его запихал собственный язык. «Предложение с зоопарком еще в силе? Мы могли бы сходить сегодня!» Чонгуку хотелось вмазать по своему сонному лицу со всего размаху разрушенных надежд и ожиданий. Он истерил в это утро так долго и настолько сильно, что был не в состоянии спокойно кофе из кофеварки перелить в любимую огромную кружку. Он принялся печатать ответ почти мгновенно, только ничего, что смогло бы стать уважительной причиной для Тэхёна и не откинуло бы возможность мечтать о его заливистом голосе за сотни тысяч километров, куда-нибудь на высоту Килиманджаро, не выходило. «Прости! Сегодня еду к родителям» — наглая ложь, которой не место в архиве с названием «Ким Тэхён», потому что даже в жизни чоновой ей не особо находится пристанище. Если когда-то у него и были родители, если когда-то его кто-то воспитывал, кормил и одевал… больше у него родителей нет. «Оу! Именно сегодня у меня встреча с друзьями! В следующий раз?» — заставило смеяться самого Чонгука, потому что все, кто знаком с ним хоть на миллиметр дальше простых университетских товарищей, могут с уверенностью сказать, что ни о каком общении с кем-то живым и речи быть не может. Он странноватый. Для всех. «Прости, неотложные дела, которые никуда не денутся!» — тоже отправляется в топку, потому что Ким Тэхён не может быть меньшей единицей в сравнении с каким-то походом в магазин или вылазкой по дипломной — кстати, совместной — работе. Потому что «ждать его до посинения — неотложных дел нет, а вот в утро субботы как-то вдруг появились, сука». Потому Чонгук, стерев очередную отговорку, обречённо вздохнул, взмолился богу подземного царства, прося поглотить его вместе со всей его квартирой, чтобы ни одного упоминания о Чон Чонгуке не осталось в головах людей, мысленно досчитал до десяти, ожидая стихийного бедствия или, как минимум, исполнения его мольбы. А затем застонал, как раненый зверь и вновь начал печатать. Человек, по ту сторону экрана должен был решить, что Чонгук ему переписывает главу русского огромного романа из последнего или предпоследнего тома, ведь иначе объяснить беспрерывный десятиминутный набор текста просто нельзя. Чонгук занес «не позориться перед Ким Тэхёном» в список проваленных миссий под пометочкой «просто пиздец». «Это просто потрясающе! В 15:00 на месте тебе удобно?» И отправленное сообщение было прочтено почти мгновенно, как будто Тэхён и контакт не закрывал, ожидая ответа, как будто боялся, что Чонгук мог забыть о своем давнем предложении выбраться вместе в контактный зоопарк. Урчащее чудовище внутри Чона вновь поднялось из недр груди, теша его собственные мечты и желания, говоря ему почти открыто: «Он ждал этого… он этого хотел».

***

Тэхён был похож на солнечное сплетение лучей где-то под кронами летних деревьев. Он весь соткан был из звездной пыли или космической материи. Из той самой, которая образует черные дыры и «космические пылесосы», потому что иначе объяснить притягательность его утонченного, захватывающего дух образа было просто невозможно. Он стоял около входа в зоопарк, окруженный шумными, бегающими туда-сюда малышами, что ждут своих мам и пап, покупающих билеты и коробочки с едой, чтобы повеселить своих детишек. Тэхён не выделялся из толпы, как делает это обычно в университете, он почему-то потрясающе в нее вписывался в своем длинном кремового цвета пальто и игривом бархатном берете иссиня-черного цвета. Он вписывался, но для Чонгука был чем-то обособленным, словно отделенным магическим шаром. Чонгук хотел оттянуть момент встречи, чтобы издалека любоваться восторженным парнем. Тэхён стоял, рассматривая ручных обезьянок за толстым стеклом, порой прикладывая к нему указательный палец с единственным кольцом с синеватым большим камнем. Он действительно больше походил на ребенка, чем на взрослого молодого человека, сводящего с катушек половину окружения одним своим взмахом волос и легкостью пружинной походки. Чонгук достал колдограф, пристроившись меж скользящих и снующих чьих-то теней. Он не различал людей во всем этом смешении звуков и образов, он видел только чарующие черты Кима, увлеченного настолько сильно, даже не замечающего направленный на него объектив камеры. — Тэхён! — в полголоса позвал Чон, настраивая свет и удаляя блики. Он щелкнул на кнопку ровно в тот момент, когда парень повернулся, а его глаза лишь немного расширились от удивления. Кадр получился на удивление четким, даже Чонгук такого от своей техники не ожидал. Он уставился на уже распечатанный снимок в руках, где Тэ стоит в полоборота, его рука протянута к одной из скачущих крохотных животинок, а сам смотрит куда-то выше объектива — на Чона — и явно не ожидает подобной подставы. Его губы совсем немного приоткрыты, а подводка на глазах выдает то, что они округлились. — Ты чего? — выдал растерянно Ким и подошел чуть ближе, забывая об интересующей его мартышке. В глазах читалось явное удивление и животный страх, который бывает у зверей, попавших в свет фар проезжающей на огромной скорости машины. Чонгуку захотелось отбить себе челюсть за умением разговаривать, потому что пугать Тэхёна он явно не хотел, равносильно, как и просить повернуться, назвав его имя. Просто… глаза у этого юноши непозволительно красивые, блестящие и полные какой-то надежды на что-то светлое. Он весь выражает что-то яркое и теплое, словно солнце в самом зените. — В отличии от тебя, работаю над нашей общей дипломной работой. — сказал Чон первое, что могло прийти в его чуть больную и воспаленную Тэхёном голову. — Пытаюсь вдохновиться на создание чего-то действительно стоящего. А ты выглядишь сегодня действительно вдохновляюще. — Спасибо… Тэхён перенял в руки снимок, рассматривая полученный результат. Чонгук готов был проклясть все на белом свете в этот момент, доказывая, что прекрасней смущения на смуглом лице ничего на этом же свете и не существует. Тэхён смотрел на детали фотографии, Чонгук — на Тэхёна, пытаясь найти внутри себя какой-то рычаг воздействия, что-то сдерживающее его от этих чувств, но… пусто. — Красиво. Я думаю, у нас выйдет потрясающая дипломная работа, если ты будешь так снимать. Идем? Там такие здоровские обезьянки! Я так хочу к ним зайти. Тэхён слишком быстро переключается с темы на тему. Размеренный Чонгук за его ходом мысли и в университетских буднях, пока Ким выступал у доски со своим докладом или агитационным учением, не успевал, а здесь, будучи на нейтральной территории, и вовсе терялся, не зная, за какую тему можно ухватиться. Он воспользовался возможностью перевести дыхание и обдумать, стоя около кассы, покупая билеты на последнюю тысячу вон из студенческого не особо полного кошелька. Чонгук только краешком сознания успел подумать, что эти деньги были отложены на плановый прием психолога, а теперь пойдут на корм поросятам. И это, почему-то, нисколько его не напугало. Чонгук вернулся с двумя билетами в руках. Для него они были не мелкими картонками с нарисованными животными… для него они были знаменами. Огромными, цветастыми и, вероятно, судьбоносными. Чонгук готов сложить свою голову и колено преклонить под этими знамёнами, потому что Тэхён дарит ему за эти билеты еще одну неповторимую улыбку. — А в цифровом варианте у тебя эта фотография есть? — заходя в приоткрытую для него дверь, спросил Тэ, все еще бережно держа в кончиках пальцев снимок. — А? Да, есть, на колдографе остаются. А что? — действительно не понимал Чонгук, входя следом. А Тэхён и забыл, зачем он что-то спрашивал. В его глазах отражались многочисленные лампочки с животных клеток и вольеров. Темные зрачки, казалось, могли преломить световую волну любой длины, и это было… пугающе и чарующе одновременно. Чонгук не может отрицать, что ему нравится этот взгляд. Он бы хотел, чтобы Ким не на енотиков так смотрел, а на него. Он бы хотел, чтобы Ким заметил в нем тот огромный спектр чувств, что Тэ в нем пробуждает. — Я… мы можем погладить их всех? Даже Носух? — с надеждой перевел Тэхён взгляд на пытающегося сдержать улыбку Чонгука. — Да. Ты можешь погладить не только носух, но и летучую мышь. А Тэхён разве что не заскулил от счастья. Он Чонгука за запястье перехватил и потащил прямиком к огромной клетке с енотами, что мирно спали кто где: один на качающейся шине, второй на подоконнике, а третий и вовсе скинул конечности и развалился на толстенной искусственной ветке. Все трое заинтересованно подтянули мордочки, когда защелка двери открылась, а к ним на территорию ввалилось двое. Самый маленький и шустрый подбежал к Тэхёну быстрее всех. Тот к нему руку с единственным кольцом протянул, а енот только носом мокрым в него ткнулся и протянул маленькие лапки, разглядывая голубоватый камешек в оба круглых глаза-бусинки. Чонгук, следуя правилам, еще раз убавил звук на фотоаппарате и проверил вспышку, направив на Тэхёна объектив. Енот выглядел так, словно хотел стащить стекляшку, но работа не по профилю, и потому он, внимательно присмотревшись, начал застирывать теплый рукав пальто, вырывая из груди Кима тихий смех. Чонгук готов заплатить этому еноту всеми мандаринами мира, чтобы тот делал так чаще. — Смотри-ка какой внимательный. Я совсем недавно краешек рукава замарал в кофе. Чонгук, подойди, погладь. Он такой милаш. А Чон не думает о милом еноте. Он думает только о том, какой Ким потрясающий, когда находится в комфортном для него месте, с комфортными людьми. Чонгук бы хотел чаще дарить подобные моменты Тэхёну. И пусть ему страшно до чертиков, пусть он боится того, как Ким на него воздействует, он хотел бы просто иметь возможность чаще слышать этот смех. Вольеры мелькали перед глазами кинолентой. Чонгук слышал рассуждения Кима о том, что «это все — очень круто, только вот животных бедненьких жалко. Стресс ведь для них каждодневный». Чон все пытался вспомнить, когда последний раз он сталкивался с людьми, первое впечатление от которых было вот настолько обманчиво? Скорее всего, никогда. Чонгук вспомнил то, что говорила ему одна из бабушек Андона: «Хочешь узнать, какой человек на самом деле, покажи ему котенка бездомного. Человек познается в отношении к слабым». И Тэхён, в чьих глазах восторг смешивался с болью за маленьких хрюшек с чистыми пятачками, стал на целую ступень выше. Он взлетел почти до небес. Чонгук от слежки за привычками, манерами поведения и полуулыбками Тэхёна отвлёкся только на мартышках, когда те запрыгнули на его плечи и актерски начали выпрашивать яблочки, хватаясь сначала за свою, а потом за чонову голову. Тэхён ловко перехватил из его рук колдограф, встал рядом и сделал снимок, словно на фронтальную камеру. Он этот снимок припрятал, а Чонгуку только на выходе передал, когда тот поглубже запахнул свой пуховик. Тэхён смотрел пронзительно, чуть прищурившись. Кажется, он тоже не замечал ничего, что вокруг происходило: ни взрослых, ни детей, ни консультантов. Чонгук разглядывал детали снимка, Тэхён — Чонгука. — Красиво. Нет, правда. Ты хорошо сфотографировал. Еще и обратной стороной без специального экрана… — Я тебе нравлюсь? Чонгук почти выронил из рук снимок вместе с колдографом, секундно думая, что тот разлетелся бы к чертовой матери в дребезги от столкновения с кафельным полом торгового центра. И даже это не смогло напугать его и обескуражить хотя бы близко, как заданный вопрос, оставшийся витать в воздухе. Чон промедлил всего лишь несчастных десять секунд, хоть и казалось — часов. — Конечно. — уверенно произнес фотограф, прибирая все распечатанные снимки в широкий карман темной куртки. — Чонгук, пойми меня правильно, — начал было Тэ, сминая в руках тоненький ремешок сумки. — Это ты пойми, Тэхён, — перебил парень, толком ничего сказать не дав, — Не в плане отношений. Ты нравишься мне как человек. Ты светлый, добрый, приятный. Мне комфортно с тобой, вот и все. И Чонгук почти каждым сантиметром кожи ощутил, как расслабляется и выдыхает Тэхён. Он смотрит почти благодарно, почти обреченно. И Чонгук ровно в эту секунду понимает, что жизнь Кима явно не дрогнула, она точно так же перевернулась, только не на триста шестьдесят, как у Чона, а на сто восемьдесят. — Но вообще, ты просто не в моем вкусе, — по традиции вбросил Чонгук глупую фразу, заканчивая разговор и разворачиваясь к выходу. А Тэхён только легонько треснул его по плечу, скорчив недовольную, но чертовски счастливую гримасу. И ни одна эмоция, кроме яркой улыбки от удачного подкола, не промелькнула на юношеском, уставшем от жизни лице. Только ближе к ночи на столе появилась новая фотография, на которую смотреть было непозволительно хреново, потому что они там вдвоем, с тремя обезьянками, смеются, улыбаются. Глаза горят, словно у них есть что-то важное под ребрами. Цельное. Чонгук в руках не держит ровно ручку, смотрит на «рубашку» снимка замыленными глазами, стирая намечающиеся слезы. Он хочет порвать и выбросить, забыть и не вспоминать, но все равно твердо выводит из последних сил: «Улыбнусь, скажу, что неважно. Переведу все, как обычно, в шутку. А потом это станет причиной моего самоубийства».