Фото на Память

— Нет, задница у этого Тэхёна то, что нужно. Я бы его еще раз к стенке припер, только он теперь в одиночестве не ходит, просек фишку, — разлетелось с диким гоготом по пустой аудитории математического анализа. Не различающий детали замыленный взгляд скользил по висящим на светлых стенах таблицам первообразных для определенных и неопределенных интегралов, по графикам функций для криволинейной трапеции, которые преподаватель каждый раз с психом и капелькой слюны у рта рисовал на доске, говоря что-то про «тема для школьников средних классов! Бестолочи!» Он не видел перед собой даже любимых портретов ученых, где прошлые выпускники расписывались смешными фразами совсем-совсем мелким почерком, пока старый преподаватель, накачавшись пуншем с выпускного вечера, спал в учительской. Он похмельным утром следующего дня еще долго высказывался первокурсникам совмещенного факультета Фотографии и Изображения про неуважение к великим умам. Чонгуку тогда было отчего-то смешно. То ли от криво завязанного галстука на жилистой шее, то ли от подписи, которая гласила: «Я вашу теорему так и не понял, но вы не давали мне уснуть на парах.» Сейчас Чонгуку не было смешно. Ему было до дрожи в коленях омерзительно находиться в этой аудитории, стоять в дверном проеме без возможности пошевелиться и держать в руках тетрадку с переделанным домашним заданием. Ему было тошно от одной мысли о том, что он все еще существует на одних квадратных метрах с моральными уродами, не осознающими ни своих поступков, ни своих слов. Ему хотелось голыми руками придушить подонка за выброшенные на ветер слова. И Чонгук мог поклясться, что не пожалел бы ни на секунду, решившись на убийство человека. Странное и необъяснимое чувство вкупе со стойким ощущением своего всесилия и вседозволенности в вопросе искоренения угрозы для того, кто плотно засел под коркой головного мозга, овладело всем его сознанием на доли тянущихся, казалось, целую вечность секунд. Чонгуку было сложно сделать лишний вздох, потому что, казалось, он готов был кричать так громко, что его услышали бы на древнем Олимпе сквозь временные пространства и все мыслимые законы человеческой жизни. Он готов был докричаться до небесной канцелярии, чтобы кто-то сверху увидел допущенную ошибку и одним взмахом стер ублюдка с лица этой бесполезной планеты. Перед глазами гулял молочно-кофейный туман, застилающий здравый смысл тонкой, но чертовски прочной пеленой. Он не управлял своим телом, когда захлопывал за собой двери аудитории, обращая внимание двух пятикурсников, оставшихся на отработку, на себя. Не управлял своим сознанием, когда по темному линолеуму почти летел в сторону здоровенных парней факультета Архитектуры. Он не чувствовал под ногами твердой поверхности, а вокруг — существующего мира даже в пределах одной блядской аудитории по ненавистному математическому анализу. Он чувствовал только острую и жизненно важную необходимость въебать охамевшей суке, что в подобном контексте упоминала имя Тэхёна. Имя, которое должно лишь с мягкостью соскальзывать с дрожащих губ, которое должно произноситься драгоценным шепотом или полутоном, чтобы сохранить его, как величайшую тайну, как ядрышко вселенной. Имя, которое должно проливать свет, словно путеводная звезда. Имя, которое невидимыми стеклянными ниточками связывалось с теплом и выдуманным малиновым садом. Чонгук любил это имя. Он не признавался себе в любви к человеку, но вполне осознавал любовь к имени, которое стало столь важным. Одно звучание этого «Ким Тэхён» заставляло встрепенуться всем телом, проснуться от летаргического вечного сна и разорвать оковы собственной памяти, где безотменно сохранялось все то, что было нужно, но сохранялось оно на той самой хлипкой и почти сломанной основе, готовой в одну секунду рухнуть и исчезнуть. Одно произнесенное где-то неподалеку «Ким Тэхён» позволяло забыть о фотоаппарате в руках, о сохранении чего-то незначительного в пыльные бесполезные альбомы и снова вспомнить о том, что жизнь не на фотографиях храниться должна. Жизнь должна храниться внутри, у самого сердца пульсирующего, чтобы от нее хоть какой-то толк был. Иначе вся она превратится в сплошную череду кадров, в обездвиженную киноленту, где не будет ни яркого смеха, ни легких движений кистей рук. Будет лишь плоское изображение вырванного куска из мгновения. Даже не мгновение, нет! Будет лишь однослойный налет от этого момента. Чонгук это понимал только тогда, когда слышал один из миллиона вариантов на каждую ситуацию бархатистого смеха, западающего куда-то в солнечное сплетение стайками мурашек, расползающихся по чувствительным нервным окончаниям. Чонгук только от встречи с окольцованными фалангами и запястьями с браслетами и цепочками понимал, что запечатлеть фотография может только визуализацию, а вот чувства и эмоции, звуки и запахи — не способна. И это стало каким-то новым этапом, второй ступенькой на становлении внутреннего сознания, которое должно было укрепиться. И Чонгук понимал, что он ради своего лекарства от всех существующих и выдуманных болезней, ради всеобщей улыбки на губах от появления светящегося и немного странноватого парня, ради самого Тэхёна, который априори плакать не должен, способен голыми руками удушить того, кто этому помешать способен. Чонгук готов был сделать это ровно в ту секунду, когда остановился в дверях аудитории, уловив обрывок сказанной ради веселья фразы. Он не слышал насмешливого: «А вот и защитник контуженный», не уловил даже брошенного почти в лицо откровенного оскорбления личности, что в который раз напоминало о его странности и выбивающегося из привычного уклада общества характере. Он о себе это давным-давно знал, сотни тысяч раз слышал и еще больше раз замечал в направленных в его сторону взглядах. Ему на себя было откровенно плевать, а Тэхён — дело другое. За Тэхёна он готов наступить на глотку любому. Чонгук замахнулся первым. У него было преимущество только в скорости действий и росте, потому что оба старшекурсника среагировать на его полет по аудитории не успели и остались сидеть на своих местах, ожидая потешного концерта или еще одной лекции о том, что так делать нельзя. Только Чон настроен был куда решительней, куда агрессивней, а потому он точным ударом с колена под дых согнул мразь безыменную, превращая его из показательно-веселого и похабного в дрожащего и ничего непонимающего. — Ты больной? — зарычал один из них нечеловеческим голосом. Чонгук не успел понять, кто именно испуганно вскрикнул на него: подбитый или еще целый. Чонгук ничего бы сейчас не понял, просто потому что внутри бились противоречивые чувства. И желание отомстить за причиненное оскорбление личности и чести Тэхёна было в разы сильнее выработанной годами одиночества гуманности, а потому он упивался животным страхом в глазах пятикурсника ровно мгновение от удара коленом до удара в челюсть с кулака. — Ты, сука, за Тэхёна кровью захлебываться будешь, — выплюнул фотограф, на шаг придвигаясь к держащемуся за сплетение нервов в центре живота парню, так и не поднявшему свой взгляд на обезумевшего. Чон был уверен в своей готовности запинать матерящегося парня до кровотечения легких или разрыва внутренних органов, уверен был в своей готовности и способности причинить физическую боль, возмещающую боль моральную, которую Ким перенес от той неудавшейся попытки изнасилования в университетском коридоре. И он бы, несомненно, сделал это. Он готов был размазать суку по полу аудитории, уже замахиваясь для второго, не менее сильного удара, нанося его точно в грудину, выкрикивая что-то нечленораздельное и только ему одному понятное. Чон готов бить снова и снова, лишь наращивая силу, только руку перехватила грубая огромная ладонь второго придурка, заламывая ее за спину. Чонгук зашипел от хватки, способной одним поворотом руки под более кривым углом переломать тонкую косточку к хренам, и попытался извернуться, словно раненый зверь, пойманный в сеть. — Ты вообще осознаешь, как нарвался? — кричит прямо в ухо парень и толкает его на успевшего разогнуться обидчика кимовой чести. Чонгук отчаянно пнул захватчика, попадая пяткой прямо в коленную чашечку, о чем его извещает сдавленное мычание за спиной и ослабленная хватка. Он хочет продолжить свое отмщение, но упавший выставляет подножку, и Чон может только, руки вперед выставив, безвольной куклой пролететь полтора метра, врезаясь в крепкую грудь старшекурсника, что вздымалась аритмичными буграми. Парень похож был на разъяренного красной тряпкой быка с раздувающимися от гнева ноздрями. Чон заметил, как неестественно цвет лица с бледно-песочного изменился на бордовый или баклажановый, как в мультяшках, когда главный герой заливается красным цветом, словно краской, а затем его голова лопается. И ему на секунду показалось, что точно такой же хлопок, извещающий о размазанных мозгах по стенке, раздался где-то неподалеку. В глазах помутнело, изображение исказилось и стало больше похожим на карикатуру какого-то первокурсника, который на листочке в клетку рисовал ненавистный ему кабинет: шкаф расплылся в пространстве, а заученные наизусть таблицы стали похожи на сюрриалистичное изображение на холсте с какими-то необъяснимыми разводами, «имеющими глубокий философский смысл». В ушах был целый церковный набат или даже колокольчиковое хоровое исполнение рок-композиции, а под задницей как-то неожиданно для него оказалась твердая поверхность. Чонгук в секунду обнаружил себя распластанным гордой птицей по полу аудитории. Он прикоснулся рукой нетвердой и какой-то плюшевой к брови, шипя от боли; почти из кончика сочилась тонкой струйкой кровь, а все вокруг неприятно пощипывало, словно ему проломили тоненький зазор в черепе. Он попытался подняться, но пинок тяжелого армейского сапога по ребрам выбил остатки воздуха и решительности на продолжение этого неравного боя. Чонгук ощущал сыпавшиеся на него с завидной яростью удары, ощущал, как медленно трескаются самые мелкие косточки его тела и рассыпаются в некоторых местах осколками, но не издавал и звука. Чонгук знал, что с него пытаются выбить всю жизнь. Он знал, что ждут от него слез или крика, шипения или хотя бы болезненных стонов, а потому только крепче сцепил зубы, почти вдавливая одну челюсть в другую, и постарался сгруппироваться настолько, насколько позволяли прилетающие с разных сторон пинки. Он знал, что все это — не напрасно, что оба старшекурсника теперь будут знать свое блядское место, что будут осведомлены о непростой защите, под которой Тэ находится, и с места своего не сдвинутся без осмотрительности. Чонгук ради этого готов был стерпеть даже несколько сломанных ребер. Потому что Тэхён — самое дорогое, что у него есть. Он это, лежа на полу кабинета, понял, когда рваные клубки воздуха смешивались со сгустками крови или застрявших в глотке слез, заставляя заходиться судорожными вдохами и выдохами, недостаточными для питания и насыщения организма. И он, находясь на периферии сознания, уловил тонкий любимый смех, от которого тепло расползалось под кожей, перекрывая собой боль. Тэхён — не просто самое дорогое, что у него есть. Тэхён — блядски-единственное. Он готов был распрощаться с дыханием, на глаза медленно начала опускаться черная пелена, но дверь кабинета распахнулась. Последнее, что он увидел — темную макушку и невысокий рост какого-то парнишки, что точно так же, как и он несколькими минутами ранее, застыл в дверях, не понимая, как именно реагировать и что делать дальше.

***

Болит. У Чонгука болело даже то, что болеть точно не могло и не может. Он чувствовал, как все движения сковывает нервный импульс, приглушенной скоростью разносясь по разбитому вдребезги телу. До мозга не сразу доходит сигнал «прекратить всяческие телодвижения за неимением возможности и наличия болевых ощущений», а потому он еще мгновение пытается открыть глаза и оторвать свою голову от подушки. Чон захрипел, пытаясь вспомнить. Он сказать что-то попытался, но сам еще не до конца осознавал, что именно и от кого он услышать хочет, а потому только невнятно блеет что-то похожее на единственное сохранееное в его памяти имя. Он пытается сказать «Тэхён», а затем хотя бы просто «Тэ», но выходит больше похожим на свист пробитого легкого. Он единственным подвижным указательным пальцем поскребал по постели и зацепился за крохотную дырку, что натолкнуло на затуманенное воспоминание о том, что дома, на его постели, точно такая же! — Ох, прости, Чонгук, я сейчас, — произнес слишком знакомый голос, только Чонгук его распознать и определить личность не смог. Он с болью разодрал слишком тяжелые веки, мутным сознанием улавливая зашторенные заранее глубокого синего цвета занавески, которые достались ему от прошлых квартиросъемщиков, и убедился окончательно в своем месте положения. Он убедился на всякий-пожарный случай, что помнит свое имя, прокручивая в памяти основную информацию о себе и своей личности, как делает обычно каждое утро для собственного успокоения. А следом Чон убедился в реальности всего происходящего, потому что во сне такой острой боли во всем теле не почувствуешь. Он попытался подняться с кровати привычным рывком, только даже обычный подъем руки для опоры при вскакивании с горизонтального положения оказался чем-то сверхсложным и совершенно невыполнимым. Это на мгновение заставило его засомневаться в своей личности, но шепот со стороны, говорящий ему снова: «Чонгук, блин, прости, я уснул и пропустил!» — Что пропустил? Кто? — захрипел он, вглядываясь в мутный мужской силуэт в черной водолазке. Парень копошился рядом с его рабочим столом, перекладывая что-то с синенького подноса на стол и обратно, судорожно перебирая какие-то пробирки или колбочки с мутно-молочными жидкостями, отчего по комнате характерный тихий звон стекла раздавался вкупе с потешным матом. — Тэхён, — наконец-то смог различить в плывущих картинках он живого и знакомого ему человека. Парень около стола остановился и неверящим взглядом уставился на издающего хлюпающие звуки своими ушибленными легкими Чонгука. Чонгук не мог различить в его глазах облегчение и недоверие к увиденному, но оно физически ощущалось в сменившейся атмосфере. Пробирки перестали стучать, руки - дрожать. Тэхён остановился и замер весь, кажется, пытаясь осознать и переосмыслить реальность вокруг себя. А затем он неестественными и неровными шагами переместился поближе к постели, взглянул в приоткрытые мутные глаза и выдохнул. По-настоящему выдохнул. — Чонгук, — на грани шепота выдавил из себя Ким, скользнул своей ладонью по запястью Чона и сжал его чуточку сильнее, проверяя реальность на фальсификацию, — Ты очнулся. Чонгук не уверен в том, что он очнулся окончательно, просто потому что Тэхён касался его бережно, с опаской, словно боялся, что тот может раствориться в тумане. Касался так, как будто ему это тоже было нужно, как будто ни у одного Чонгука стайки бабочек разлетались от этого взаимодействия участков кожи. И Чонгук очень хотел бы выглядеть лучше, хотел бы понять, как яркий и невписывающийся в обычный сюжет каждый раз наступающего обычного утра Ким оказался в этом помещении. Хотел бы запечатлеть этот момент, чтобы доказывать самому себе затем, что с ума не сошел и с катушек окончательно не слетел. Что открывший ему на вокруг происходящее глаза Тэхён действительно был здесь, действительно был рядом. Тэхён стоял так близко, смотря на укрытое массивным одеялом хрупкое тело, что расползалось внушительными черно-фиолетовыми синяками и кровоподтеками. Самыми страшными были крохотные черные точечки на ребрах, сообщающих тактично о переломах, которые заживать будут чертовски долго и просто до ужаса болезненно. Он наконец-то вышел из оцепeнения, провернув в руке шприц, присел на корточки перед постелью и чуть откинул одеяло с руки, где стоял катетер. — Что это? — без опаски лишь для сведения уточнил Чонгук, а в мыслях промелькнуло одновременно теплое и устрашающее: «С этих рук хоть яд», — Я подопытная мышка? Тэхён только улыбнулся краешком губы, поднял на секунду взгляд, скользя по опухшему от избиений и долгого беспокойного сна под тяжелыми больничными обезболивающими лицу, и покачал головой, мол «Совсем мозги отбили», и к шприцу своему вернулся. Чонгук почти сразу ощутил, как по венам кровь быстрее побежала вместе с жгучим теплом, а мысль о яде и больной фантазией, услужливо подкинутой измученным и встряхнувшимся мозгом, стала не такой уж и нереальной и шутливой. — Внутривенное обезболивающее. Почти как морфий, только слабее и без наркотического эффекта. Я пропустил инъекцию, прости… Просто заснул нечаянно, — почти умоляющим тоном произнес Тэ и присел на край кровати, продолжая по личику сонному и безэмоциональному скользить в поисках болевых ощущений или хотя бы признаков жизни. Но Чонгук их не подавал. Он пытался вспомнить, каким чудом оказался дома, в своей постели, если точно выходил для того, чтобы сдать задачки по математическому анализу заевшему его до проплешин преподавателю. Он пытался понять, почему тело ломит так, словно его сбросили с девятнадцатого этажа, а он почему-то остался жить. Он пытался смириться с осознанием того, что Ким в его квартире не только на фотографиях, но и собственной персоной. — Ты два дня в себя не приходил, — отчаянно произнес Тэ, прикрыл глаза тонкими пальцами без единого кольца и судорожно выдохнул. Кажется, Чонгук знает это отчаянное состояние на грани открытого перелома души с вывихом реалий, когда кажется, что ничего уже никогда не станет лучше, когда живешь по глупой инерции и даже не осознаешь. Но затем, когда все нормализуется, приходит осознание того, что ты двадцать пять часов в сутки жил в колоссальном стрессе и напряжении. И это осознание обычно приходит под ручку с мыслью о том, что все могло закончиться не так благополучно, что могло случиться что-нибудь еще. И Чонгук чувствовал себя виноватым без вины, потому что неизвестно при каких обстоятельствах заставил Тэхёна пережить это состояние, несмотря на обещание защищать и просьбу доверять. — Тэ, почему ты… — попытался прервать Чонгук, чтобы хоть чуть-чуть прояснить себе происходящее, что никак с реальностью не вязалось. Единственное, что напоминало ему о настоящем — острая боль во всем теле. — Эти амбалы с пятого курса. Зачем ты полез к ним, Чонгук? Они могли убить тебя. Хорошо, что Чимин тоже должен был остаться на отработку. Он этих собак, с цепи сорвавшихся, от тебя и отогнал. Дрожь в голосе вспышками отдавалась под черепной коробкой, пробуждая все воспоминания. Гнев вперемешку с чувством собственного долга защищать слабого и нуждающегося в этом Тэхёна всколыхнулись в нем с новой силой, и он вдруг почувствовал в себе достаточный прилив, чтобы встать и продолжить начатое. Он попытался приподняться на локтях, от чего в районе солнечного сплетения что-то болезненно сжалось, а Тэхён только взвизгнул как-то слишком смешно и пугающе. — Лежать! Лежать, сказал! — без всякой силы в руке, приложился Тэ к его плечу, призывая обратно прилечь на подушки. И Чонгук был совершенно не против рухнуть мешком обратно на свое место, потому что руки больше не были его верными помощниками, — Тебе сломали четыре ребра, вывихнули челюсть и рассекли бровь. Как ты вообще додумался на них нарваться? Где, блядь, хотя бы инстинкт самосохранения? Их двое было! Чонгук поджал губы в тонкую полоску и прикрыл глаза, ощущая, как по организму разносится обезболивающее, как расслабляются все ушибленные и сжатые в комочки внутренние органы. Несомненно, руководствовался он не здравым смыслом, но о каком вообще смысле может идти речь, когда какая-то гнида позволяет себе открывать свой грязный рот и произносить столь светлое имя? — Обезболивающее подействовало? — через некоторое время спросил Тэ и взглянул с надеждой в глубоких глазах. А Чон только кивнул, понимая, что ему это обезболивающее не сдалось. Ему легче становится только после вопроса искренне взволнованного и пропитанного настоящей, не наигранной заботой. Чонгук любит, когда о нем заботятся, когда за него переживают в меру и хотя бы иногда думают. Он никогда и никому не позволял подобного проявлять, потому что эти чувства в списке запретных были, справлялся всегда сам, но сейчас он в этом нуждался. Нуждался так сильно, как никогда прежде. Тэхён выдохнул шумно и потянулся за свежим пластырем, что лежал на подлокотнике кровати. Он уставшими и обмякшими кончиками пальцев поддел защитную бумагу и отделил ее от клеящейся части, заползая на кровать полностью, скидывая найденные где-то в недрах чоновского шкафа теплые тапочки. Он склонился над младшим, заглядывая в распахнутые отчего-то глаза и застыл на долгое мгновение, даже не дыша. В глазах у Чона что-то захватывающее и разрушительное. У Чона в глазах надежда, любовь, отчаяние, симпатия, злость и боль. Слишком много вековой боли, явно никак не связанных с нанесенными повреждениями. Тэхёна захватило увиденное, закрутило на его шее хомут, потому что еще ни разу ничего подобного он не замечал. Наверное, потому что ничего настоящего в глазах людей, что к нему приближались, никогда не было. Чонгук же где-то за стеклянной пеленой линз различил только эшелоны пережитого волнения, заботы и удивления. Отчего-то это детское удивление и наивная заинтересованность рассыпались в дрогнувшей тонкой улыбке на губах, и Чонгук ее сдерживать был бы просто не в силах. Ему хорошо от того, что Тэ просто рядом, от того, что позволяет себе нарушать личное пространство и быть настолько близко, от того, что тратит свое время не на любимый университет и его учеников, даже не на любимые картины и создание очередных шедевров современного искусства, а именно на него. На Чонгука! Чону больше не нужно. Его не надо любить. Его надо просто замечать и не считать каким-то странным, больным и вывернутым наизнанку самой реальностью. Ему больше не нужно. Его не надо любить. Его надо утешать ответной улыбкой и радужным взглядом напротив. Тэхён сглотнул тяжело, отвлекся от разглядывания капелек слез в уголках глаз, что радужкам придавали более яркий и насыщенный оттенок, и потянулся к рассеченной брови, откуда снова тонкая струйка крови норовила побежать. Чонгук дернулся от болезненных ощущений и попытался отклониться в сторону, только хён его за запястье перехватил и удержал на месте, прижимая к пролежню на постели, чтобы не шевелился лишний раз. — Больно, хён, — впервые произнес Чонгук то, что ему кажется нужным, потому что чувствует себя, если откинуть боль, действительно комфортно. — Сейчас пройдет, честно, — так же тихо ответил ему Тэ, снова растягивая уголки губ в своей почему-то смущенной улыбке. Чонгук постарался не шевелить мускулами лица и не обращать внимания на щиплющую боль во всей левой части. Кажется, ему не только бровь рассекли, но и троичный лицевой нерв повредили, потому что не может так сильно ныть маленькая царапинка! Это просто невозможно! Он под кожей где-то почувствовал желание ощутить Кима ближе, ощутить его поддержку и волнение всем телом, потому что после вспышек боли ему было недостаточно! Он инстинктивно скользнул слабой рукой по запястью чужому, перехватил осторожно и, не отрывая от своего лица, ниже ладонь безвольную опустил, скользя ею по своей подбитой опухшей щеке. Чонгук сухими губами оставил поцелуй на мягкой бархатистой коже запястной косточки и застонал от боли при малейшем передвижении головы по подушке. Но плевать ему было на боль, потому что Тэхён позволял. Тэхён разрешал ему касаться и излечивать прикосновениями, в которых Чонгук нуждался. А Тэ и не посмел бы вырвать свою ладонь, несмотря на противоречивые чувства внутри, потому что эта нужда чонова ощущалась почти физически, витая где-то в воздухе между ними. — Он о тебе говорил, хён. Он говорил, что хотел бы снова… — Чонгук не закончил, открывая глаза полные слез и останавливая свой расфокусированный взгляд на удивленном парне напротив, чье лицо не выражало никаких эмоций, кроме заботы и волнения. Чонгуку было комфортно. Отвращения нет и это, наверное, главное. — Он бы не сунулся больше, Чонгук. Спасибо, но ведь тебя это не должно- — Все, что касается тебя, касается и меня, Тэхён. Пожалуйста, позволь мне так думать. Чонгук звучал жалко. Ему противно на момент стало от того, как подбито звучит собственный хриплый голос, но в следующую секунду стало совершенно безразлично, насколько сильно унижаться. Ему просто нужен Тэхён именно сейчас, и для этого он готов даже унизиться, если это будет нужно. Больно будет потом. А сейчас — хорошо. Тэхён молчал долгих десять секунд. Он вглядывался в полные слез глаза, пытался найти какой-то подводный камень, о который голову можно разбить при неправильном падении, но сдался, ведь кристально чистое дно чоновых глаз невооруженным взглядом было видно. Его сейчас как открытую книгу читать можно было, только Киму было отчего-то страшно это делать. Он дальше первой страницы не листал, забираясь под одеяло к Чонгуку. Чонгук прижался к его груди, словно котенок уличный и вдохнул судорожно, сдерживая прилив своих чувств. Он не позволял себе касаться, не позволял даже дышать чаще одного раза в секунду, чтобы не спугнуть и без того Тэхёна напряженного. Просто ему было необходимо, и это не требует объяснений. — Хён, только не уходи, если я усну. Пожалуйста? — Я бы и не подумал оставить тебя. Не теперь. И Тэхён действительно так считает. Он считает, что теперь не может оставить это существо без защиты, потому что не так давно Чонгук остался с ним, Чонгук через себя переступил ради него и пострадал, защищая того же несчастного Кима. Он не вправе был оставить, только задушенной птицей где-то в грудной клетке билось слабое чувство неправильности происходящего, привитого тем самым коридорным ублюдком со спущенными штанами. «Ему так нужно сейчас. Мне так нужно сейчас тоже. Но потом я обязательно скажу ему, что нам обоим не нужно это в дальнейшем. Обязательно скажу.» — думает Тэхён перед тем, как провалиться в сон после беспокойных ночей около чужой кровати.