Фото на Память

Чонгук проснулся раньше. Боль сковала все внутренние органы. Казалось, будто они увеличены почти вдвое, а от того мешают слаженной работе друг друга, толкаются, топчутся друг на друге. Ребра, ушибленные и переломанные, намеревались существовать своей жизнью, совершенно забывая о том, что долг их — обеспечивать безопасность легким и сердцу. Они не двигались с места, не расширялись достаточно при вздохе, от чего под лопаткой скапливалось жгучее неприятное чувство. Чонгук бы хотел прекратить жизнедеятельность прямо в секунду пробуждения, потому что испытывать вечную боль — самая худшая учесть из всех, что может уготовить судьба человеку. И если к терзаниям внутри своей черепной коробки он уже привык, если терзания эти стали до тошноты обыденными, то физическая боль приносила все новые и новые ругательства на кончик языка, связанные с тем, что жизнь — полнейшее дерьмо. Чонгук бы хотел вернуться в прошлое и найти другой способ заставить всех сук замолчать. Он бы хотел обладать какой-нибудь магической возможностью, которая позволила бы ему справиться с болью, с самим собой и своими желаниями, со своими мыслями, в конце-концов. Превозмогая боль, он оторвался от чего-то мягкого и живого, поднялся с кровати на негнущихся ватных ногах и неровной поступью добрался до рабочего стола, где разбросаны были в хаотичном порядке таблетки и ампулы. Он брал один блистер за другим, ведомый каким-то инстинктом или шестым чувством. Он не понимал, почему именно здесь он находится, почему неровно установленный после побоев мозг привел его именно к этому месту, но где-то в глубине понимал, что делает все правильно, а потому и дальше пытался вчитаться мутным от боли взглядом хотя бы в одну букву, но те предательски расплывались и разбегались в разные стороны, словно испытывая его на выдержку. Чонгуку захотелось упасть ничком на пол и разрыдаться только от одной мысли о своей беспомощности, потому что ни одного названия прочесть так и не не удалось. Только от мыслей этих всех грязных и ему несвойственных его отвлекло движение где-то сбоку. Чонгук разглядел лишь что-то смутно напоминающее ярко-коралловые волосы, ранее уложенные в модельную прическу, а теперь растрепанные и разметавшиеся в творческом беспорядке. Он хотел бы испугаться, наверное, ведь силуэт возник совершенно неожиданно, но треклятый мозг включать сигнальную систему отказался, по-видимому, понимая, что бояться тут нечего. — Как ты встал? — растерянно спросил его хриплый и знакомый голос, затуманенный отголосками острой боли во всем теле и нехваткой вдыхаемого судорожными толчками воздуха, — Почему ты не попросил о помощи, ляг, Чонгук. И Чонгук послушался. Он не знал почему, просто видел в этом свой единственный шанс на выживание. Боль выжигала у него на поломанных ребрах кривые и отвратительные граффити, что кишели иронией и сарказмом. Чонгук почти слышал, как в пламени этой нелепой агонии чей-то писклявый голосок издевается над ним, говоря раз за разом: «Ну и кого ты можешь защитить, Чонгук? Кого, если ты себя-то спасти не в силах?» Чонгук снова оказался на кровати, а мозг учтиво выкинул из памяти тот промежуток, как он к ней дошел. Мозг вообще выборочно моменты сохранял сейчас, словно привередливо отбрасывая то, что ему совершенно не нравилось. Чон пообещал себе разобраться с этим немного позже. Например, когда стихнет чертова боль в чертовой грудной клетке. Он задыхался от того, как ему было больно, но в один миг все стихло. Он взглянул в чистые и немного сонные глаза напротив, понимая, что они обладают какой-то магически-целебной силой, потому что весь его истощенный организм замер и отказал всем чувствительным рецепторам, наполненным болью. Тэхён смотрел с какой-то виной и тревогой, отчего под теми самыми ребрами пожар сменялся весенним прибоем. Тэхён смотрел так, как всегда нужно было Чонгуку, и от этого захотелось разрыдаться второй раз, а потому он загнанно смотрел в ответ мокрым взглядом и ничего не мог с этим сделать. Блядская жалость. — Прекрати уже геройствовать, Чон Чонгук. Ты сильный малый, но не настолько, чтобы вставать так резко и пытаться оказать себе самому помощь, — поднося к его руке с зажатым катетером шприц, тихо и слишком ласково произнес Тэ своим бархатистым и приятным голосом. Чонгук не сразу понял, что произошло, но грудная клетка через какое-то — может две секунды, а может и двести, он не разобрал — время стала определенно в разы больше. Она начала пропускать через себя нужное количество такого желанного кислорода, а голова закружилась только от одной мысли о том, что он спасен. Спасен теми руками, от которых больше всего на свете хотелось получить и принять спасение. Он наконец расслабился, расплылся по кровати и осмысленно посмотрел перед собой, различая не только размытый силуэт какого-то человека, которого он на подсознательном уровне не боится, но и узнавая в нем того, в ком нуждалось все его нутро без его ведома. Чонгук наконец-то разглядел мягкие скулы, чуть подрагивающие то ли от волнения, то ли от недосыпа хронического, и ему захотелось рефлекторно прикоснуться к ним кончиками пальцев, чтобы успокоить, только делать он этого не стал — больно. Чонгук наконец-то увидел не две путеводные звезды, а наполненные страхом и ответственностью яркие глаза, что еще не до конца ото сна отошли. Чонгук наконец-то вернулся в ту реальность, где он — обычный парень, собственная душа и тело для которого — потемки. В ту реальность, где он со своими замашками странными нужен лишь себе, и то не всегда. Где он — просто фотограф университета Искусств. В реальность, где Ким Тэхён не источник его жизни, а просто его сокурсник и президент вышеназванного учебного заведения, друг, товарищ и еще сотня подобных терминов. Он больше не чувствовал на себе и теле своем желанные прикосновения, которые Ким ему дарил неосознанно, будучи во сне. Чонгук больше не вздрагивал от того, что к нему придвинуться еще ближе пытаются, жмутся к нему и кожу промерзшую обжигают мирным дыханием. Он больше не думал об объятиях, которые вопреки всему дарил не он — ему дарили! Чонгук просто наконец-то вырвался из сна. И отошел от боли. — Ты напугал меня, — на выдохе выдавил из себя Ким, откидываясь на спинку кровати, — Зачем ты встал? Чонгук только неопределенно пожал плечами и натянул чуть выше тяжелое одеяло, тут же встречая поддержку со стороны Тэхёна, который подоткнул теплую ткань под промерзшие ступни. Если бы он имел возможность или хотя бы наглость, он бы нашел или попросил найти свои любимые теплые носки в красную полоску, без которых он неимоверно мерз. Но ни того ни другого у него не было, и потому Чон продолжал верить, что все в порядке. Тэхён для него и так сделал слишком много. Тэхён и так слишком много себя вложил в Чонгука. Чонгук не расплатиться за это до конца дней. — Мне больно стало, — честно ответил он, поудобнее укладываясь на подушке, цепляясь за еле уловимый запах ореха и миндаля, смешанного с теплой вишней и морем, — Вот и встал. Прости меня? Чонгук задышал глубже, чтобы насытиться этим запахом, чтобы им легкие наполнить до отказа, потому что рано или поздно он выветрится с подушки и из квартиры чоновой. Рано или поздно придется снова возвращаться в свою колею привычную, где нет боли, но и Ким Тэхёна заботливого и такого нужного тоже нет. Нет, он, конечно, будет. Но где-то там! Рядом с Пак Чимином миловидным или каким-нибудь хёном с другого факультета, а-то и с первокурсницами смешными и совсем еще маленькими. — За что ты извиняешься? Это ты прости… что-то я не справляюсь с обязанностями сиделки. — Но ты и не должен с ними справляться. Спасибо, что побыл со мной, а дальше я как-нибудь сам справлюсь, наверное. Чонгук постарался улыбнуться как можно увереннее, чтобы не осталось ни одного сомнения в правдивости его слов. Он не хотел, чтобы Тэхёна здесь только обязанность какая-то мнимая или ответственность удерживала. Он хотел, чтобы Ким по своему желанию сюда приходил, здесь задерживался и заботился. И как бы Чон не старался в свою голову гудящую втельмяшить, что невозможно это априори, потому что Тэ не будет с ним возиться и время свое тратить из каких-то побуждений личных, а не благородных, ничего не получалось. Он все еще хотел верить в то, что он в равной степени дорог Киму. — Ты ведь и название лекарств не смог сейчас прочесть, — тяжело головой покачал Тэ, прибирая растрепанные волосы и всем видом показывая, как трудно ему даются слова, — Мне тоже ребра ломали. Есть люди, которые восхищаются красотой до той степени, что хотят ее своими руками… а есть те, кто за эту красоту нещадно пиздят. Мол, не по-мужски это. Я знаю, как сильно оно болит, поэтому взял отгулы в университете. Я останусь с тобой, пока ты не поправишься. И Чон хотел бы заткнуть уши и не слышать этого, просто потому что вся речь кимова наполнена и насквозь пропитана жалостью и состраданием, желанием выручить и помочь, заботой и опекой. Это то, в чем он нуждается, только вот получать совсем не хочет. Знает потому что, если получил один раз, затем захочется получать постоянно. Нельзя. Чертовски нельзя. Но хочется. — Тем более, как же я теперь без тебя, бравого защитника моей чести, туда вернусь. Ты, видимо, мой официальный телохранитель. Надо бы тебя с Чимином познакомить, к нему тоже всякие отморозки липнут. Парень только тихо посмеялся, оставляя свои локоны в покое, не предпринимая больше попыток уложить их как-то красиво или опрятно, забираясь вновь под тоже самое одеяло, что уже привычным стало. Каким-то по-домашнему уютным и правильным. Тэхён хотел бы оттолкнуть это все подальше от себя, потому что внутри что-то кричало и разрывалось на ошметки, но чувство комфорта заставляло лежать дальше, вслушиваясь в равномерное дыхание Чонгука, что звучало наградой за все его старания.

***

Если быть прозрачно-честным, то Чонгук каждый день ждал какого-то подвоха или резких перемен. Он ждал, когда привычный уклад жизни вернется к нему, отделяя его от Тэхёна на сотни тысяч километров, но не происходило ровным счетом ничего, и это чертовски напрягало. Он жил каждый день как на пороховой бочке, ожидая, что вот-вот и Ким осточертело перевернет поднос с лекарствами, выбросит к чертовой матери антибиотики и обезболивающие, ломая иглы от шприцов. Он ждал, что Тэхёну надоест поправлять одеяло и подушку, и он наконец-то оставит все в сбившемся неудобном положении, предоставив сделать это Чонгуку. Чонгук ждал, что Ким перейдет спать в другую комнату, что перенесет свои немногочисленные пожитки в лице одной теплой кофты и покрывала в гостиную и уляжется на неудобном, зато отдельном диване. Он ждал этого момента с праведным страхом где-то между легкими, в серединке сердца, потому что знал, что придется согреваться самому холодными ночами, что придется искать опору в подушке или какой-нибудь стянутой с полки мягкой игрушке. И это так пугало Чонгука, что он верить в это не хотел. Но почему-то все оставалось на прежних местах. Ким по-прежнему приходил после учебы, по-прежнему ставил закоптелый чайник на плиту, а затем тер замерзшие ладони друг об друга, проходя в комнату прямо в пальто. Ким по-прежнему стряхивал снежинки с плеч и смеялся с недовольного фырчания Чонгука, что снова говорил о своем бедном и несчастном ковре, а после стягивал с себя верхнюю одежду и приближался ко столу с лекарствами. Он смотрел бегло на настенные часы, сверяясь со временем, а затем кидал Чонгуку тот или другой блистер с нужным лекарством, в которых тот ничего так и не разобрал. А после Тэхён переодевался. Он не делал этого в комнате, нет, но каждый раз смущался, подобно юной девице. Его щеки загорались румянцем, когда он вытягивал из-под Чонгука или из тумбочки свою черную водолазку или белую футболку, смотря по погоде за окном. Он уходил, оставляя после себя шлейф дорогого парфюма, оставляя терпкое послевкусие очередного броского внешнего вида. В ванную комнату уходил дерзкий и дорогой мальчик в шелковой или фетровой рубашке яркого, призывного оттенка, с многочисленными колечками на фалангах и звенящими браслетами на запястьях, а выходил оттуда уютный и теплый парнишка с одной лишь красной фенечкой и в домашней одежде. И Чонгук хотел бы, чтобы его сердце не стучало так остервенело, чтобы оно не выбивало ему только-только начавшие срастаться ребра, каждый раз, когда случалось это перевоплощение. Он бы хотел, чтобы руки не дрожали так явно и сильно каждый раз, когда Ким подходил ближе, падал на кровать, дыша тяжело и забито, а затем прикрывал глаза, пытаясь прийти в норму после бешеного дня на учебе. Чонгук бы хотел, чтобы внутри него ничего не тянулось плавленными нитями к хёну, только ничего не получалось. Все тянулось, тяготело, бежало, липло и умирало прямо там, где начинался этот чертов Ким Тэхён. Чонгук и сам на нем умирал полностью, потому что невозможно было не умирать. Тэхён рассказывал ему свежие новости и сплетни, болтал без умолку и постоянно непрерывно смеялся, оживляя неподвижного обычно до этого времени Чона. Чонгук тормошился подобно желе, когда Ким врывался в его комнату вихрем, принося кусочек жизни, и сам подключался к активному обсуждению какой-нибудь смешной и абсурдной ситуации, случившейся рядом с Тэ в этот день. Чонгуку нравилось чувствовать этот контраст: он умирал от одного случайного прикосновения чужой ладони к коже, но воскресал от бархатного смеха неподалеку. Умирал от каждого взгляда, брошенного косо и заинтересованно, но восставал из вырытой им самим могилы только лишь от предложения пойти пообедать или выпить чаю, посмотреть какое-нибудь новое кино или просто поговорить. И в такие моменты, когда Ким открывался ему полностью, Чонгук чувствовал себя определенно счастливым. Но не хватался больше за фотоаппарат, не стремился запечатлеть и вложить в какую-нибудь обложку, лишь бы запомнить. Он оставлял это где-то в своей душе, что расцветала сакурой нежной. Тэхён его дышать заново научил, по-новому на мир смотря. Тэхён его всего перестроил и переделал. И Чонгуку нравилось. Пока что. Только вот в этот день, который должен был стать очередным, когда лекарства в блистере закончились, все пошло далеко не по плану. Тэхён не стал переодеваться в домашнее, не стал заводить будильник-напоминалку, которая позволит не забыть о следующем приеме таблеток. Чонгук напрягся инстинктивно, когда парень развернулся к нему с тяжелым видом, и одними губами только прошептал: «Вот оно. Я ждал.» — Чонгук, — начал говорить Тэхён, заставляя парня приподняться на постели, что давалось теперь без особого труда и болезненных ощущений, — Может быть сходим прогуляться? Хватит уже чахнуть в этой комнате. И это совсем не то, чего ждал младший. Он надеялся услышать что-то вроде «Прости, но я больше не могу жить у тебя, это неправильно» или хотя бы «Ты пойми, но мне нужно вернуться к своей жизни, а тебе — к своей», но даже тут Ким смог его удивить и переплюнуть все ожидания. Прогуляться? Они вдвоем? Земля сейчас где-то неправильно содрогнулась. Чонгук удивленно брови вскинул, но ни слова в противовес не произнес. Он поднялся со своего места пролежанного, не прилагая к этому усилий особых, потому что все части тела его наконец-то слушаться начали, возвращаясь к привычной отточенной работе, не приносящей боли. Тэхён взглянул на него опасливо, но подрываться помогать не стал, продолжая стоять в пальто около стола с пустым подносом. — Ты уверен, что сможешь выйти на улицу? — только подал он голос, получая в ответ на свой вопрос неуверенный кивок. Чонгук сейчас ни в чем не был уверен полностью. Что-то внутри него истошно вопило, говоря оставаться на месте и не двигаться из квартиры никуда, не нарушать течения их жизни, потому что одним неверным движением можно было легко установить целую неправильную плотину, что их жизнь разделит на два русла совершенно параллельных и не пересекающихся. По крайней мере, не в этой вселенной. Но подавать тревожные сигналы во внешнюю среду нельзя было, иначе Тэ догадаться обо всем мог, если он еще ничегошеньки не понял. — Я давно хотел тебя попросить погулять со мной. Нам ведь надо начинать работать над дипломной, времени не так уж много, — натягивая поверх домашней футболки теплую толстовку, отрывисто произнес Чон, заглядывая через плечо на растерянного Тэхёна, — А с учетом того, что мы люди творческие, так вообще затянуться может. Он не показывал ничего. Виду не подавал, как он встревожен внутри и как ищет хотя бы маленькую веточку спасительную, что вытащила бы его из круговорота собственной жизни. Чонгук действительно не хотел возвращаться в свое блядское одиночество, в свою пустую и тихую квартиру, где раньше было так уютно. Чонгук действительно не хотел расставаться с Тэхёном, хотя изначально понимал, что придется. Непременно придется. Все остальное время молчали. Тэхён вышел из спальни без всякой просьбы, потому что за время жизни в квартирке уютной, он научился по взглядам и жестам все желания и мысли Чонгука угадывать, словно тот их на лбу своем красным маркером писал специально для своего соседа по квадратным метрам. А Чонгук оделся в то, что на него из шкафа выпало, даже не разбирая, что именно натягивает, потому что все равно было. Все равно, в чем встречать неизбежное. Тэхён осмелился первым прервать тишину, стоя около большого зеркала шкафа-купе на выходе. Он вновь окинул взглядом кислотно-желтый стикер и сглотнул гулко, обращая на себя внимание. Чон, что завязывал шнурки на белых кроссовках, сначала его взгляд не понял, но проследив дорожку, захотел врезать себе чуточку сильнее, чем тот придурок со старшего курса. — Это Юнги-хён оставил. Ну, парень, который у нас практику вел, с третьего курса. Он первое время не мог запомнить, как меня зовут, а потом по приколу стал коверкать имя. И стикер этот тоже со времен нашего знакомства висит, — первое, что в голову пришло, сморозил фотограф, цепляясь взглядом за злополучный почерк, которым выведено это треклятое «Тебя зовут Чон Чонгук». — А-а, — не веря ни единому слову, протянул Ким, открывая двери и выходя из квартиры, — А остальные «путеводители» тоже Юнги оставил? Просто я первое время, пока ты был в отключке, только по ним и ориентировался в квартире. Чонгук захлопнул входную дверь, судорожно соображая, что же ему ответить на четко поставленный вопрос. Он не хотел видеть отражение своей ненормальности и странности хотя бы в этих глазах. Он хотел видеть там не свою придуманную тень, а настоящего себя, который ничем от других не отличается. — Ага. Он странный, правда? — Да уж. Хорошая идея, кстати, заняться дипломной работой. На улице очень красиво. — А-то. На то я и фотограф, чтобы состояние природы чувствовать. Чонгук проверил наличие камеры в своей сумке, еще раз провернул ключи в замке и развернулся, направляясь к выходу из подъезда. Молчание между ними никогда не было тяжелым, но сейчас почему-то было. Он всецело ощущал тяжесть, что на кимовых плечах болталась, и ему от этого становилось невыносимо. Потому что он — вина этой тяжести. Он — причина. Чонгук, пройдя приличное расстояние от дома, свернул в небольшой сквер, где давным-давно не ступала нога человека, а потому и тропинок протоптанных не было. — Пойдем. Мы будем первопроходцами, — с энтузиазмом натянутым сказал фотограф, выуживая из своей сумки камеру и проверяя настройки перспективы, которые остались еще с самой практики в университете. — И насквозь промокнем, да? — все же залезая в сугробы вслед за Чонгуком и не снимая с лица улыбки, весело произнес Тэ. — Зато представляешь, как это круто! Кто-то будет нам благодарен, а кто-то сочтет идиотами. Мнение людей всегда очень интересно. Чонгук всеми силами сопротивлялся тому, что внутри него творилось. Он не хотел поддаваться общей меланхолии, не хотел снова впадать в анабиоз или уходить в себя только ради того, чтобы выжить. Он не хотел больше выжить. Он жить хотел. Жить так, как его научил Тэхён. Они оба сейчас стояли в снегу, оба смотрели на морозные невысокие деревья, покрытые слоем небольших сугробиков, и о чем-то непрерывно рассуждали. Тэхён думал о том, что хотел бы вот так пол жизни провести — рядом с человеком, с которым не страшно промокнуть и заболеть, который даже в двадцать лет не побоится забраться на снежную гору и скатиться оттуда, весело хохоча. А Чонгук — не о человеке, с которым что-то там можно и нужно. Он именно о Тэхёне думал. Он думал о том, что именно Тэхён способен подарить ему все остатки счастья, что в этом мире еще копятся. Только оба они понимали, думая над сугробами, что не получится. Тэхён только смутно понимал, что именно противоречит и не позволяет ему, а Чонгук точно знал. Чогнук знал, что ему не позволяет Тэхён. — Тэ? — выдохнул тяжело и позвал он, отвлекая парня от мыслей и привлекая к себе внимание, — Ты бы хотел изобразить просто пейзаж? Или может быть, есть какие-то предложения? — Мне больше понравились фотографии людей в твоих альбомах. Они живые. Чонгук опустил фотоаппарат и глазами неверующими уставился на парня в теплый шарф закутанного. Чонгук не хотел слышать то, что услышал. Он не хотел, чтобы Тэхён считал его таким, чтобы знал о проблемах, которые есть в его жизни. Чонгук вообще ничего из произошедшего сегодня не хотел. И потому сейчас себя сдержать не смог. Он подошел ближе, чтобы в глаза чистые заглянуть, чтобы подтвердить свои догадки. Он заметил в зрачках бегающий огонек непонятного испуга или недоверия, заметил свое искаженное отражение, которое уже ничем не исправишь. Он такое встречал повсеместно, только от этих глаз становилось больно. Нестерпимо. Прямо под сердцем. — А ты их смотрел? — с потерянной надеждой в посаженном голосе спросил Чонгук, бесполезно щелкая кнопкой фотоаппарата. Кажется, в пленке останется фотография истоптанного его тяжелыми кроссовками снега и краешек чужого пальто, но это его совсем не волнует. — Смотрел. Только своих фотографий я там почему-то не увидел, — так же растерянно ответил ему парень, но с места не двинулся. Ждал чего-то или боялся. Чонгук так и не разобрал, просто потому что не пытался. Он точно помнил, как многочисленные фотографии Тэхёна, сделанные исподтишка на учебе, или специально для Кима во время совместного обеда в школьной столовой, он прибрал в прикроватную тумбочку. Потому что ни один из его альбомов, где хранятся «важные» люди, не способен вместить всю значимость художника для жизни чоновой. — А ты хотел бы увидеть их там? — для чего-то спросил он, уже зная ответ. — Не знаю. Чонгук подошел еще на шаг ближе, осторожно оттянул глубокий серый шарф и коснулся губами дрожащими щеки. Он словно краску красную разлил на коже песочной своим прикосновением, сменяя палитру. Тэхён прикрыл глаза и улыбнулся вопреки своему желанию. Чонгук эту борьбу в нем видел, болью отпечатывал у себя в груди, и захотел запомнить. Он направил объектив камеры, щелкнул рукой неуверенной и сразу же получил проявляющийся снимок, на котором парнишка с выбивающимися из-под шапки локонами красными, с шарфом оттянутым и лежащим на плечах небрежно, с ярким румянцем, далеко не морозным, на щеках. На снимке Тэхён. Настоящий. С живыми эмоциями, которые он спрятать хочет глубоко в себя, но не получается. — Изобрази вот это, пожалуйста. Подобные картины в твоем стиле получаются потрясающе, — отрешенно произнес он и убирал свой колдограф в сумку. Тэхён принял снимок за краешки, лишь бы не столкнуться с неловким контактом телесным, и окинул, казалось, невидящим взглядом то, что на нем находилось. Чонгук видел, что Ким самого себя не узнает и не различает, словно там пейзаж обычный зимний, ничем не отличающийся от других. — Как бы ты подписал эту фотографию? — «Темные аллеи, на которых меня нет».