Фото на Память

Тэхён сегодня выглядел не как обычно. Он скользил между зомбированными толпами учеников, теряясь где-то между их глубокой усталостью и хроническим недосыпом. Он растворялся тенью, совершенно не выделяясь среди сотен точно таких же. Он не был этим утром микроскопическим кристалликом сахара на кончиках языков многих. Кажется, эти самые многие думали, что его просто нет в университете, показательно волновались перед друзьями, шумно обсуждали отсутствие президента, перебирая тысячу причин. И это было до омерзения глупым и смешным. Чонгуку хотелось разорвать глотку каждому просто за то, что они еще раз заставляли Тэхёна, на самом деле присутствующего на занятиях, убеждаться в фальсификации всеобщей любви и восхищения к нему. Никто не видел его, просто потому что сегодня на нем не было ярко-алой рубашки, бережно заштопанной мамой, что уже давно пылилась на полке в дальнем ящичке. Сегодня у него не было блестящего тинта для губ, потому что он был совершенно бессмысленным, ведь лицо скрывалось маской оттенка темно-синего. Сегодня не было даже многочисленных ярких колечек на фалангах, что заменялись тоненькими серебряными ободками. Впервые вокруг Тэхёна не было толпы восхищенных взглядов и вздохов. Чонгуку это было на руку, ему нравилось чувствовать себя единственным в каком-то роде. Просто Чонгук, как казалось ему, единственный отделял своего Тэ от толпы. Он не мог не зацепиться взглядом за единственный живой лучик надежды во всем прогнившем мирке. Он не понимал, как можно не замечать Кима именно сегодня, ведь тот так чертовски прекрасен! Тэхён сегодня обособлялся от всей толпы даже больше, чем в обычные будни. Чонгук замечал не яркий форс и даже не начищенные до блеска перышки, которые так любил доводить до лоска художник своими тонкими искусными пальцами. Он замечал то, что кроется под всей наведенной специально мишурой. Он замечал не эстетическую красоту его внешности, состоящую из природной харизмы и ее утрированного обособления, а внутреннюю утонченность его струн. Чонгук был счастлив иметь возможность и честь подмечать это, пока вся остальная толпа глупо тыкалась взглядами в отчего-то разбитого юношу и не узнавала его. Чон впервые решился подойти к нему после переезда. Казалось, вместе с Тэхёном, решившим, что помощь его Чонгуку больше не требуется, из квартиры ушла радость. Ким после прогулки вернулся молчаливым и расстроенным, но нервным и уставшим. Чонгуку тогда показалось, что ему нелегко дается решение собрать раскиданные по общей комнате водолазки и толстовки в рюкзачок, еще раз перепроверить лекарства на подносе, не желая верить в то, что они закончились, и сказать тихое: «Ну... ты звони, если вдруг что случится, ладно?» И фотограф в тот пустой вечер на пару с холодным кофе хотел бы верить, что лишь утешает себя мыслью о том, что Тэ не хотел покидать его квартиру, но это было в действительности так. Это чувствовалось каждой клеточкой, покрывшейся мурашками от сквозняка, что возник за захлопнувшейся дверью. Чону было нестерпимо больно от наличия чувств с обратной стороны, но в тоже время что-то внутри него изворачивалось и кричало, что вот оно! Взаимность! То, чего так долго не хватало! И это противоречие ломало в нем что-то настолько тонкое, но настолько важное, что Чонгук не мог в точности определить, что именно, но знал, что оно – просто жизненноважно. Он соскользнул со широкого подоконника, где активно пытался скатать задачку по физике у какого-то сокурсника, надоедливо надиктовывающего решение на ухо. Только с появлением в поле зрения мчащегося через этаж с тяжелой сумкой наперевес Тэхёна, все стало каким-то бессмысленным и чересчур непонятным, а потому он вручил тетрадку тому же парню, встретившему это молчаливым недоумением, и двинулся вслед за уходящим в кривой поворот силуэтом. Чонгук, пробираясь сквозь толпу, успел подумать, что ему привиделось. Что это не Тэхён был вовсе, а его эфемерное тело, подброшенное воспаленным сознанием, потому что как-то легко протиснулся парень с художественным холстом на плече сквозь полсотни учеников, каждый из которых считал свое дело неоспоримо важнее чужого. Чонгук бы не удивился ни на йоту подобной выходке своего больного и немного неправильно повернутого мозга, потому что он скучал. По запаху моря на подушке, по ореховому одеколону с нотками муската, что какое-то время стоял на полочке рядом с дешевенькой туалетной водой какого-то неизвестного происхождения. Скучал по тому, как Ким сонно путал бутылечки на полочке, а затем принюхивался смешно-смешно, подобно ежику, пытаясь понять, чем это он набрызгался. Чонгук скучал даже по противному вкусу таблеток, по неприятности и болючести каждого укола, что с рук художника принимал как ложечку самого сладкого, райского меда. Он бы хотел подставиться еще раз, нарваться на проблемы и оказаться на грани смерти, лишь бы вернуть внимание, заботу и тепло, которое так тянулось к нему. Чонгук хотел верить, что ему этот Тэхён предначертан звездами, но даже гороскоп упрямо твердил обратное. Да, Чон от безысходности начал читать о совместимости знаков, и даже там не нашел ничего утешительного. Чонгук скучал настолько, что в оскудевшем коридоре наткнулся на теплый ароматизатор со вкусом вишни. Той самой, из жестяной баночки с газировкой. Он ее на дух не переносил из-за одного неприятного шипения у основания переносицы, но только ради Тэхёна пил и восхищался, разделяя с ним один вкус на двоих. В его архиве фотографий даже есть один особенно яркий снимок. Чонгук подписал его как-то глупо, не особо придавая этому значения, даже не запоминая, что он выводит корявым и немного размашистым от усталости почерком. Но в нем заключено намного больше смысла, чем во всей жизни чоновой. На нем все смазано и почти ничего непонятно, потому что фотографировал смеющийся Тэхён, неровно держа колдограф другой стороной, на манер фронтальной камеры телефона. На фотографию попала только половинка Тэ с глупой квадратной улыбкой, что медленно расплывалась от неудержимого смеха и веселья. Его глаза зажмурены были, и от того он не видел, куда направлен объектив. Рядом находился сморщенный Чонгук, что высунул язык и точно также сощурился от кисловатого привкуса газов, чем и насмешил своего соседа. Чонгук тогда пришел после душа, плюхнулся на кровать и недовольно промычал что-то в подушку, оповещая задумчивого Тэ с баночкой краски в руках, что он совершенно забыл принести себе воды. И он не намекал вообще ни на что, но надеялся, что Ким поймет и принесет ему любимый стакан с гравировкой какого-то смайлика. Тот, конечно, намеренно расценил намек по-своему и протянул собственный фигурный стакан, наполненный шипящей розоватой жидкостью прямо под нос фотографу, зная, что тот не любит эту чертову вишневую колу. Чонгук совести ради решил все-таки попробовать выпить еще раз, тем более Ким выглядел действительно задумчиво, но что-то пошло не так. Снова. Он снова начал закашливаться и пытаться отделаться от вкуса вишни, но все катилось по проселочной дороге только от одного сдавленного и задыхающегося смешка Тэ. На щеках художника помимо румянца красовались тонкие мазки фиолетовой акриловой краски, которую он купил в тот же вечер и решил испробовать, забывая, что он не у себя дома и рисовать тут особо не на чем. Ким еще долго сквозь смех отмывался и пытался объяснить удивленному не на шутку Чонгуку, что в попытках схватиться за фотоаппарат, он мазнул себе по лицу испачканными пальцами. Чонгуку этот снимок нравился больше всего. Он казался ему чертовски домашним. Напоминающим ему счастье. Потому что от него веяло теплом, уютом и тем самым запахом вишни, что тянулся шлейфом за парнем с огромной сумкой. Он не хотел звать его, не хотел привлекать внимание зевак и прохожих, которые тут же узнали бы в спешащем куда-то студенте президента школы, поднимая его имя на слух, а потому Чон подбежал к нему и осторожно опустил руку на плечо. Ким предсказуемое дернулся, хватаясь крепче за ремешок своего чехла для холста. Он испуганно заскользил замыленным взглядом по спокойным очертанием лица Чонгука, и перенял его умиротворение вперемешку с каким-то теплом тут же расслабляясь. – Ты напугал меня, Чонгук, – сдавленно проговорил он. Маска приглушала все произносимые звуки, а хрипотца в голосе и вовсе не давала времени собраться с мыслями, расплавляя мозг. – Прости, не хотел тебя беспокоить. Просто заметил твою летящую походку и решил спросить, куда это ты так спешишь! – совсем-совсем непринужденно пытался говорить он, не выражая никаких эмоций. Тэхён, как 6удто только что заметивший скорость своего хода, перешел на спокойный шаг. Его дыхание сбилось от резкой перемены, но он все еще был неотразим. Его взгляд блестел каким-то таинственно-недобрым блеском. Сейчас к нему боялся притронуться даже Чонгук. Что-то напряженно билось в самом сердце Тэхёна, не дающее покоя никому в радиусе километра. Наверное, именно поэтому с ним не было вечного Пак Чимина, успевшего перекраситься в лиловый оттенок за месяц отсутствия в университете Чона. – Ты что-то хотел? – перекидывая на другое плечо сумку, как будто желая отодвинуть ее подальше от взявшегося из ниоткуда собеседника, тихо спросил Тэ и еще раз смерил его взглядом. – Я же сказал, Тэ... я хотел спросить, куда ты так спешишь? – А, это. Я по поводу нашей дипломной. Профессор сейчас должен уйти на совещание и я правда опаздываю. Прости, Чонгук. Ким взлетел вверх по лестнице, отшатываясь от возникающих, казалось, из-под земли сокурсников и мчась в совершенно противоположном направлении от двери преподавателя, что ведет их дипломную работу и помогает с оформлением письменной части защиты. Чонгук остался стоять у перил, смываемый потоком студентов, спешащих пройти в свои аудитории. Звонок не смог развеять его наваждение, лишь усугубив ситуацию возникшей вокруг пустотой. Пульсация, что передал ему неуверенный в собственным существовании Тэхён, отдавалась неприятным набатом где-то на затылке, отчего хотелось выдирать волосы и рычать совсем по-звериному. Внутри у Чонгука разрасталась стремительно паника, природу которой он понять никак не мог. Чонгук как будто разговаривал три минуты назад совсем не с Тэхёном, а с его обратной стороной. Запуганной, запутавшейся и потерянной в паутинах жизненного пути. Ким выглядел жалко и забито, как будто это ему пятикурсники архитектурного переломили парочку ребер, только показывать он этого никому не хотел и терпел свою боль. Тэхён впервые за их пересечения выглядел настолько открыто и беззащитно. Чонгуку не нравилось. Нужно было разобраться.

***

Шумно. Музыка неизвестных исполнителей ревела из паршивых колонок университетской аппаратуры, разрывая барабанные перепонки. Еще чуть-чуть и из ушей точно польется кровь. На глаза давила нечетко настроенная подсветка, потому что инженерного или хотя бы звукооператорского факультета в их университете не наблюдалось, а виолончелисты были безнадежно-криворуки, чтобы просить у них сделать что-то с тяжелой артиллерией вузовского музыкального центра. Прожекторы с разноцветными фонарями были настроены художниками, а потому от слова «худо». И здесь это даже не шутка. Чонгук чувствовал себя неполноценным, потому что так было явно у него одного. Остальные участники вакханалии бились в конвульсиях – танцевали – около сцены актового зала и явно довольно смеялись, соприкасаясь своими потными и измученными телами в бальных платьях и вечерних костюмах. Чонгук в гущу этого ада, называемого дискотекой в честь посвящения старшекурсников, лезть не собирался, потому что свой комфорт для него выше и так подпорченной репутации странного чудика. Кажется, его пригласили на танец несколько девушек в неприлично коротких юбках, но он только отмахивался под удивленные взгляды Юнги, неизвестно как сюда просочившегося. Конечно, далеко не все были в парах. Многие даже наоборот сбивались кучками друзей и подшучивали над местными романтиками, фотографируя все, что было похоже на совокупляющихся подростков, на деле же просто дышащих в одном пространстве. Группа, куда обычно выкладывали все новостные посты и важные события учебного заведения, сейчас разрывалась от тонны сообщений по типу: «Оло, загляните в коридор, там Сынми пялит первокурсницу», а потому Чонгук счел правильным выйти оттуда к чертовой матери на время этого инфернального сумасшествия. Этот вечер для последнего курса факультета Изображения и Фотографии планировали уже давно, только все никак не могли устроить, потому что сам последний курс – ленивый скот, катающийся от аудитории к аудитории на собственных долговых колесах. Организатор этого вечера, догадаться не трудно, конечно же Тэхён – единственный человек, которому было не наплевать на родной институт и факультет. Он собирался заняться этим в одиночку, когда весь студ.совет слился в водосточную трубу проблем и очень важных и неотложных дел, но на помощь самоотверженно вызвался Чонгук, притащив под своим руководством несколько выловленных на этажах первокурсников. Чонгуку несомненно нравилась эта работа, потому что он мог сделать хоть что-нибудь для собственного комфорта на вечере, хотя бы в плане расположения столиков, но он надеялся с помощью нее убить сразу двух зайцев в этом огромном поле. Он надеялся остаться с Кимом, подойти к нему чуточку ближе, чем тот позволял последние дни. А если быть точнее, то не позволял совсем. Он надеялся хоть что-то понять, но выходило просто блядски никак. Тэхён его избегал. И это даже хуже ответных чувств. Чонгук не знал, что можно пасть еще ниже, но, как оказалось, дно можно пробивать бесконечно. Да и на вечер он пришел исключительно ради того, чтобы встретиться с ним на расстоянии. Уловить веселый взгляд его, заметить улыбку на его в последнее время мрачном лице. Увидеть хоть что-нибудь отдаленно напоминающее прежнего скромного и чрезмерно веселого Тэхёна, с той самой квадратной улыбкой с фотографии. Хоть маленькую частичку его души. Но вместо этого он стоял около фуршетного столика, пялясь на поедающего все сладости Мин Юнги. – Ты в буквальном смысле слова отбираешь хлеб у художников, хён, – без всякой укоризны бросил Чонгук, падая на стул рядом. – Я тебя умоляю. Вы можете показать корочки студента и отработать одну свадьбу, получив в кошелек мою полугодовую стипендию, – жуя кусочек трюфеля в молочном шоколаде, недовольно буркнул студент кинематографии, – Дайте будущему режиссеру хотя бы вспомнить вкус сладкого. Чонгук хотел было засмеяться, подколоть и рассказать о том, что на выходных как раз-таки собирается на свадьбу к своему знакомому, который обещал неплохой гонорар за качественную съемку, но взглядом зацепился за выделяющуюся фигуру на танцполе. На нем был белый фрак, больше похожий на те, что носили в эпоху романтизма знатные люди. Он сидел на его тонких плечах так, словно шили на заказ, прямо на нем самом. Как вторая кожа, прилегающая к его чертовски красивому телу. Челюсть лежала на столе, потому что ее своей ладонью попытался поднять озадаченный Мин, но даже это не смогло отвлечь от созерцания самого прекрасного существа на всей этой планете. У Тэхёна были классические туфли на крохотном каблуке, придающие пружинности его и без того ветреной и легкой походке. Теперь его шаги напоминали не детскую веселую игру в классики, они напоминали об элегантности и легкой аристократии, к которой несомненно принадлежал род Ким. Он стоял в центре, под самым светлым прожектором, так ровно упавшем на его полупрозрачную фигуру. Казалось, если поменять светодиод с серебристого на красный, Тэхён просто растворится в нем, как несуществующая частица, и заполнит легкие каждого находящегося здесь своей красотой. Подведенная линия скул ярко выражалась на его побледневшем от настигнувшей неожиданно простуды лице, и это лишь красило его, лишь придавало какой-то чарующей зрелости. Тэ осторожно вскинул руку, призывая и без того безмолвный зал стихнуть. Это не было призывом или приказом, это было маленькой просьбой, право на которую он видел слишком зыбко и призрачно, как будто вообще сомневался в его наличии. Тэхён сейчас олицетворял всю скромность и чистоту, которой так не хватало этому месту. Чонгук чувствовал, как предательски бьется его сердце от одного шевеления тонких губ, светотень от которых играла, казалось, на нервных окончаниях чоновых, заставляя его содрогаться от каждого произнесенного слова, от каждого вдоха и выдоха, которые он мог уловить даже за двадцать три шага от него. – Спасибо за то, что пришли на этот вечер. Он был действительно прекрасным. Надеюсь, что это помогло вам расслабиться на нелегком пути к дипломной работе, но, к сожалению, все имеет свойство заканчиваться. Чонгук неловко выдохнул почти в плечо Юнги, стараясь скрыть свою дрожь в коленях, что почти подскакивали от пола, но все никак не мог отвести взгляд. Ему казалось, что он один видит это восьмое чудо света, стоящее прямо в центре чертового актового зала. А если и не один видит, то определенно один чувствует щемящее в груди нечто, заставляющее все органы скручиваться морским узлом. – Поэтому сейчас звучит последний медленный танец, и мы организованно покинем заведение. Прежде чем кавалеры решат пригласить дам, я бы хотел попросить, чтобы все отписались в групповой чат о том, что они добрались домой, потому что мы с вами под ответственностью учебного заведения, – Тэхён улыбнулся своей самой известной шкодливой улыбкой, вселяя в сердца всех людей этого зала какое-то заразительно-детское веселье, – А всех, кто покинул чат, я прошу вернуться и сообщить. Обещаю, что буду волноваться за каждого из вас! Из колонок полилась тихая ненавязчивая мелодия. Кажется, гитарный аккомпанемент, Чонгук не разобрал, но это не волновало. Он не знал, сколько людей вышло из чата вслед за ним, но знал, что обращение было к нему. Он чувствовал на себе потоки чужой энергии, улавливал самые тонкие содрогания чужого энергетического поля, что тянулось к его собственному как магнитом. Ему бы хотелось именно в этот момент оказаться рядом, быть в близости, чтобы вспомнить. Потому что это было чертовски похоже на те дни, когда ребра изнывали от боли, а легкие сжимались от недостатка воздуха. И именно тогда Тэхён был точно так же рядом, тогда смотрел на него искоса и как-то волнительно, хоть и старался скрыть свое волнение. Именно тогда Чонгук чувствовал себя поистине счастливым. Он собрался встать со своего места и подойти ближе, чтобы сказать хотя бы одно слово, чтобы назвать его чертово имя, что звучит красивее всех слов. Но крепкая рука перехватила за запястье. Его держал Юнги. А испуганный взгляд, туман перед которым рассеялся от чужого прикосновения, метнулся обратно к тому месту, где было тремя секундами ранее ведение. Конечно, Тэ остался стоять на месте, все взгляды были по-прежнему направлены в его сторону, только в глазах многих читалась какая-то зависть или обида. И Чонгук еще несколько мгновений не мог понять почему, пока не разглядел в руках тонких и больших совсем крохотную девушку в таком же белоснежном платьице. В ее волосы был вплетен багульник. Чонгук уловил его запах всеми обострившимися рецепторами, а из глаз мгновенно хлынули слезы. Конечно, это все только из-за дурацкого багульника, потому что он был сорван и куплен цветущим. От цветущего багульника болит голова. Это все только из-за него. В ее руки были вложены руки Тэхёна, а может и наоборот. Чонгук не мог разобрать слишком близкого переплетения их конечностей, потому что на глазах пелена из соленой влаги стояла. Он все еще чувствовал, как внутри все тянулось сахаром жженым за Тэхёном, чувствовал его ответ на весь эмоциональный контекст, но видел совсем другое. Видел блядского президента университета с блядской первокурсницей неизвестно какого факультета вместе. Близко. Настолько, что недопустимо. Юнги бросил что-то похожее на: «Просто пиздец», и Чон был с ним, как ни странно, согласен. Он почувствовал, как его тащат силой с этого места недопреступления, как прерывают всяческие его попытки вырваться, подбежать к центру зала и разрыдаться прямо в лицо. Чтобы стало... стыдно? Неприятно? Нет, чтобы стало понятно. Чтобы им обоим стало хоть что-то понятно. И Чонгук уже не видел ничего. Ни ускоряющего ход Юнги, что вел его окольными путями на выход, ни ошарашенную девушку, брошенную почти в самой середине самого романтичного танца, ни подскочившего к еле держащемуся на ногах Тэхёну Пак Чимина. Чонгук не мог увидеть сквозь плотную ткань минова пиджака, к которой он бесстыдно прижался, которая вымокла от его безостановочных слез, как точно такого же переломанного Кима уводит в сторону лестниц такой же безотказный Чимин. Чонгук не мог слышать, стоя в богом забытом переулке с какими-то нелепыми граффити на стенах и тоннами мусора на полу, того, что творится на четвертом этаже университета. Чонгук не мог узнать того, что творится в кимовой душе, но ему бы очень хотелось, потому что так жить - невозможно. А Тэхён это тоже понимал. Он чувствовал жгучую ненависть к самому себе и своему поступку недавнего. Он чувствовал, как запястья обжигает атласная ткань чужого платья, а в нос по-прежнему бьет чужой запах багульника. Тэхён тоже не понимал ровным счетом ничего, но отчего-то думал, что так и должно быть. Что по-другому быть не могло. Что им должно было быть больно. Тэхён ничего кроме этой боли не чувствовал. Он не чувствовал руку Пака на своем локте, не чувствовал твердой поверхности лестницы под задницей. Даже бегущих по щекам слез не мог различить и обособить от шквала блядских эмоций. Кто вообще придумал их? Кому понадобилось? – Что ты творишь, Тэхён? Тебе ведь самому хочется, чтобы было наоборот? – потряхива за локоть, пытался образумить Чимин, – Очнись, Тэхён! Но Тэхён только руку свою выдернул и в волосы идеально уложенные зарылся. Он, кажется, намеревался выдрать с корнями все локоны, чтобы больше не мешали ему дышать, но даже этого не получалось. У него не было сил на то, чтобы унять дрожь в ладонях и приложить хоть чуточку сил. У него вообще не было сил ни на что. Тэхён свернулся кривым комочком на чужих коленях, слюнявя отглаженные брюки, что можно будет через несколько минут выжимать. Чимин еще припомнит ему это, но только не сейчас, когда друг выглядит настолько разбито. Тэхён ощущал только боль и чужую руку в своих коралловых подновленных недавно волосах. Неправильно. Или как раз наоборот. Тэхён первый раз так сильно запутался в себе. – Не могу, Чимин, – хрипло простонал он, заходясь в еще одном круге истерики, – Я просто не могу! – Что именно ты не можешь, Тэ? Скажи мне все, я постараюсь тебе помочь. Пожалуйста? Чимин первый раз слышал, как поставленная четко и ясно речь Кима прерывалась. За долгие годы дружбы он ни разу не замечал заикания и такого резко-континентального обычному умиротворению отчаяния. Он не замечал никогда, насколько сильно внутри ломался Тэхён, потому что не происходило этого никогда. До появления какого-то мальчишки странноватого и чутка красивого. – Не могу. Что-то внутри так сильно любит его. Но сам я не люблю. Не могу любить, потому что... – Потому что те ублюдки с пятого курса? – прервал Пак, чувствуя нарастающую дрожь в голосе кимовом. Он не хотел еще одной терапии психолога, не хотел снова вытаскивать из безнадежной апатии и самоненависти. Он хотел снова улыбки на лице, как в те дни, когда он вместе с Чонгуком своим жил и каждый день на парах трещал о том, что: "Чонгук-и сегодня смог сам подняться с кровати!" Тэхён только кивнул, утыкаясь носом в зажатый до побеления костяшек кулачок. Он размазывал ровно распределенную тоналку по лицу, оставляя разводы на щеках, открывая взору вековые синяки под глазами, что выглядели на бледном лице действительно устрашающе. Он казался не болезненным, а изнеможденным, близким к чему-то похожему на моральную смерть. – Так у тебя не простуда, – шепотом выдавил из себя Чимин, убирая налипающие на лицо пряди красных волос, – Ты по нему болеешь. – Я не хочу. Не хочу по нему болеть, Чимин. Я хочу забыть его, но все внутри меня так сильно протестует, что я не в силах справиться. Пожалуйста, Чимин, помоги мне. И Тэхён сейчас действительно просит о помощи. Он запутался в собственных ощущениях, потому что считает влюбленность в парня чем-то омерзительным, неправильным и до жути тошнотворным. Потому что собственный пол показал ему, как к нему относятся, как его любят и за что именно. Потому что собственный пол его пытался изнасиловать в стенах любимого университета. Он считал невозможным любить Чонгука. Но уже любил. Только слишком сильно, чтобы осознать.