Фото на Память

Глаза в глаза. Одни живые, наполненные чем-то совершенно необъяснимым, вековым и, как будто бы, с самого появления, мертвым. Другие — нарисованные, прошедшие сотню обработок: светопреломление объектива, нулевой редакторский набросок, потому что и без него все чертовски идеально, принтерная печать и отвратительная матовая бумага, из-за которой стерся и без того несуществующий блеск. Глаза в глаза. На лице совсем ничего, что могло бы насторожить, а где-то под мимическими морщинами миллионы отмерших клеток. Уголки губ не поднимаются так же высоко, как прежде, не скользят по молодому искрящемуся лицу перышками, сминая тонкую кожу на извечно-припухших щеках. Глаза в глаза. Одни — чонгуковы, совсем детские, несколько обреченные и утопленные в адовой смеси слез, алкоголя неизвестного происхождения и несовместимых с ним таблеток, которые отчего-то снова горой появились на его тумбочке с подносом. Другие принадлежат Ким Тэхёну, что мастерски умел просто находиться поблизости, просто вовремя поворачиваться и смотреть в камеру колдографа или рабочего фотоаппарата. Чонгук уже и не вспомнит, какая по счету фотография отлетает от него в неистовом бреду, какая по счету фотография терпит его вражеские нападки, что сходятся в одной блядской точке слезами, отупленными криками и смятыми уголочками. Чонгук уже и не посчитает, сколько копий этого снимка он отсканировал и пропечатал снова, лишь бы сохранить, потому что каждый раз все скатывалось в незапланированные низины с колючими шипами самопознания и самобичевания внизу. А на снимке каждый раз проявлялся все тот же Тэхён. С неизбежно-убийственными малиновыми волосами, от одного взгляда на которые появлялся привкус мнимой жизни на языке. С такой теплой, но устрашающей улыбкой на губах, от которой хотелось забиться в самый дальний угол и вырыдать всю ее волшебную прелесть из недр себя. С такой всей своей харизмой, которую Чонгук просто так не мог забыть и выкинуть из своей памяти. Он смотрел снова и снова, пытался заметить новые интересные черты на полотне, что давно изучено наизусть, что давно отложилось огромным пластом в памяти. Он смотрел с какой-то надеждой на то, что тот день вернется назад, что Ким сойдет с фотографии таким же непринужденным, домашним и собственным. Он смотрел, пытаясь откопать себя, но зарывал гораздо глубже, чем это было нужно. И горькое ощущение одиночества от этого губило в сотни раз сильнее. Парень на снимке не мог обнять и подарить какое-то тепло, как делал раньше. Парень на снимке не мог вернуть в реальность, заставляя забыть о фотоаппарате в сумке, как делал раньше. Парень на снимке мог только осторожно сидеть на краю подоконника в чонгуковой толстовке безразмерной какого-то неопределенного цвета, имеющей разгон со светло-голубого до сероватого — они спорили почти до часу ночи в тот день, пытаясь отыскать название оттенка в сети. Парень на снимке мог только осторожно накручивать прядку за тонкий палец с бежевым, почти незаметным кольцом, и улыбаться дурацкой квадратной улыбкой, демонстрируя ровные ряды зубов объективу. Тэхён там был прекрасен. Чонгук не мог поверить в то, что этот парень когда-то был здесь, с ним, в его квартире, что дышал той же частичкой воздуха, ел из тех же разноцветных тарелок, смотрел те же омерзительно-тупые передачи по телевизору и даже спал на тех же подушках. Он, такой теплый и светящийся откуда-то изнутри, казался несуществующим, был какой-то несбыточной сокровенной мечтой, о которой иной раз и думать страшно. Чонгука сводило с ума. Он смотрел на одну и ту же фотографию часами, заглатывая его рваными дольками вместе с ошеломительными глотками паленого вина из ларька под балконом. Он видел в ней смысл, он слышал звонкий смех, он хотел умереть от ее прямого воздействия, но ничего не происходило. Только сердце стучало в бешенном ритме, тут же унимаясь от принятого на грудь пойла. И больше — ничего. Чонгук готов был лежать вот так примерно вечность, потому что в университете наконец-то неделя каникул. Ему не нужно было отскребать себя от карамельных простыней, собирать во что-то похожее на человека или хотя бы цеплять на лицо непроницаемую черную маску. Ему не нужно было выходить к людям, которые не стоят даже мизинца того единственного, которого, как назло, видел с каждым днем все чаще. Чонгук привык жить снова. Колоссальный стресс для организма, который раньше незаметно превращался в огромные суммы, положенные на стол к очередному «высококвалифицированному психологу», стал для него рутиной. Постоянные слезы в уголках глаз или на воспаленных щеках — рутиной. Новый распечатанный снимок, который он нашел в архиве или сделал на очередном уроке, предсказуемо, рутиной! Он знал свой четкий ритм, который продолжал действовать и этим утром тоже. Сперва — сухие красные глаза, требующие специализированных капель, неосознанный душ и чашка кофе. После — босые шлепки по холодному полу в зал, просмотр утренних новостей, где никогда не говорили о спасенном из канавы щенке, ведь в той же канаве нашли изуродованный труп. Щелчок пульта, глупое скольжение взглядом по стенам в поисках чего-то отдаленно напоминающее нормальную жизнь. Магазин, бутылка красного, баночка вишневой колы, шоколадка для кассирши и ее глупый смех, который по ушам режет. А затем звук льющегося счастья! Безграничное веселье в комнате, где скоро взгляду негде будет упасть, ведь на каждой стене есть фотография миловидного парнишки с яркими волосами, от каждой из которых веет каким-то уютом, ведь тут только избранные, где у Тэхёна нет роскошных вещей и множества стеклянных колечек, и приевшимся ароматизатором вишни. И собирание себя по осколочкам, ведь эти фотографии режут не хуже ножа. Чонгуку, вообще-то, нравился этот маленький круговорот, по которому его вихрем носило, утягивая в черную центровую дыру. Но сегодня что-то пошло чертовски не по плану. Сегодня, когда на столе не было кофе, а ноги сами несли в сторону зала, где уже ожидал включенный на федеральном канале телевизор, дверной звонок дал о себе знать. Он был похож на удар электрошокера, выдернувший из одной реальности в другую, где все перевернуто вверх ногами. Чонгук нахмурился, пытаясь понять, что именно он забыл в середине коридора, куда он направлялся, и что сбило его с толку. Но додумать свою логическую цепочку ему не удалось, потому что нетерпеливый скрежет старого звонка снова напомнил о себе, почти истерично крича ему, что время делать ноги. Что нельзя открывать двери! Он, почти уверенный в том, что нарушает баланс всей солнечной системы, свернул с изученного маршрута и дернул за ручку открытой двери, для чего-то бросив взгляд на стикер кислотно-желтого цвета, от которого захотелось залезть рукой в глотку и самостоятельно выдрать бурлящий от собственного имени желудок. Кажется, он успел забыть, как его зовут. — Юнги? Чонгук не ожидал, что временные связи в его сознании смогут укрепиться настолько сильно, что перекроют постоянные. Напротив него не было яркой шевелюры, теплых искрящихся глаз оттенка теплого шоколада с карамелизированной начинкой или хотя бы привычного запаха дорого одеколона. Был только резкий мужской запах туалетной воды, выбеленные до сожженных кончиков волосы и крепкие жилистые руки, держащие в руках какие-то огромные пакеты. Морщинка над бровью углублялась в геометрической прогрессии, выставляя Чонгука отключенным придурком, неспособным на высшую мозговую деятельность, хотя именно так он себя и чувствовал в момент нелепого столкновения со знакомым незнакомцем на своем пороге. — Хуюнги, в квартиру пусти, — без промедления произнес парень, заталкивая в проход сначала два бело-желтых пакета с крепкими ручками, а затем заваливаясь самостоятельно. Дверь за ним успела захлопнуться, а Чонгук только сейчас начал отходить от какого-то летаргического сна, в который он впал, казалось, лет двадцать назад. Ощущение реальности на коже морозило конечности и знобило. Ему было неприятно понимать, что все время, прожитое по единственно-«верному» сюжету, было стерто из его жизни одним огромным ластиком по имени Мин Юнги, взявшемся неизвестно откуда. — Лицо, как будто я к тебе тонну наркотиков в квартиру привез. И Юнги как всегда был прав. Он слишком точно попадал в ядро проблемы каждый раз, заставляя Чонгука чувствовать себя до невозможности тупым, словно разница между ними не в три года, а во все двадцать три, причем-таки у одного из них развитие на уровне детсадовца. И это определенно точно не блондин. Парень, в отличии от хозяина квартиры, медлить и тупить на каждом новом действии не любил. Он лишь бесцеремонно стянул с себя вымокшие то ли от мокрого снега, то ли от дождя полуботинки, взял пакеты и потащил их на кухню, словно это было жильем сугубо его и ничьим больше. — А что ты тут, собственно, делаешь? — подбирая сбежавшую из комплекта продуктов колбасу в герметичной упаковке с пола, заинтересованно спросил Чонгук, тут же получая вместо ответа болючую затрещину, — Айщ, хён, ты ебанулся? Но ответа не последовало, как и в первый раз. Он получил только очередной удар под дых за ругательства, сорвавшиеся с языка, и сложился пополам от спертого дыхания и непредвиденной наглости со стороны обычно тихого и совершенно безучастного хёна, с которым общение строилось на «может быть ты соизволишь мне помочь? Ты же пристроен ко мне, как руководитель! Я — твоя дипломная работа, хён!» и ответном «Не, лучше дай пожрать». Но Чонгуку не привыкать. Хёна он любил необъятной теплотой, хоть тот и называл это все девичьими малолетними соплями, которые высохнут к последнему курсу обучения в их отбитом учебном заведении. Мол, жизнь и не такому научит, ты только держись. И Чонгук старался держаться из последних сил, помогая разгружать пакеты с продуктами в полнейшей тишине, которая стала почти физическим ощутимой после того, как Юнги уперся взглядом в пустые полки, на которых одиноко покоилось четыре банки вишневой колы. — Может быть, ты теперь соизволишь объясниться? — зашуганно спросил младший, отходя на безопасное расстояние. Но это его не спасло. Юнги, что до этого стоял с грузной миной, на которой был отпечаток безвозвратной утери и скорби, закатывая рукава своей белоснежной идеально-выглаженной рубашки, схватился за кухонное полотенчико, висящее на стуле с прошлого века. Он преодолел расстояние между ними в один огромный шаг, и Чонгук готов был поклясться, что он за секунду успел разглядеть мелькнувшие очертания черных крыльев за спиной и адского пламени в глазах. — Ты! — нанося первый удар не-совсем-холодным оружием по плечу Чонгука, заставляя того сжаться в комок от неожиданности и отскочить к противоположной стене, — Самая. Тупая. Скотина. Из всех. Что я встречал! Юнги выплевывал слова одно за другим, делая между ними драматические паузы, для того лишь, чтобы замахнуться полотенцем и со свистом разрезать воздух, преодолевая путь от пустоты до конечности Чонгука, подставленной под удар. Ясности это «объяснение» Мина не привнесло, но, надо отдать ему должное. Заставило очнуться и прийти наконец-то в себя, осознавая, в какую задницу он себя засовывает. Чон только прикусил нижнюю губу, опуская руки и переставая защищать себя от совершенно справедливых ударов. В голову с каждым взмахом тяжелой миновой руки вбивалось осознание одно за другим: его медицинская карточка заброшена, а систематические таблетки забыты! Бау! Его холодильник пустует, а организм подвергается каждодневному стрессу! Десять очков за прямое попадание под дых! Его социальные навыки стремительно летят к отрицательным значениям, а все деньги на лечения отправились на ветер! Сломлен, повержен и расстрелян в собственной среде обитания! Он даже не сразу заметил, что тирада ударов наконец-то прекратила сыпаться на него, а Юнги бросил полотенце на пол и растормошил блондинистые жесткие волосы, откидывая их со лба назад. Память начала крупинками восстанавливаться в нем, потому что всплыл образ Пак Чимина миловидного, который точно так же делает почти всегда, заставляя девочек курсом младше падать к нему в ноги. «Второе имя! Делаешь успехи, Чон Чонгук. В тебе не только Тэхён!» — По глазам забитым вижу, что проснулся, сука, — почти выплюнул в него ядохимикатный шар парень, легким движением руки отодвигая тяжеленный стул и приземляясь на него всем весом, — Что же ты творишь с собой, а? Воцарилась тишина. Тишина, что была в разы тяжелее той, с какой старший ворвался в его обросшую слоем пыли и мертвечины квартиру. Казалось, каждый сантиметр стен выдавали его молчаливое отчаяние с головой, рассказывая трезвому и здравому Юнги о том, какая чушь творилась за закрытыми от всего мира дверями. Каждый столовый прибор, нетронутый за четыре дня полного отшельничества от рода человеческого, буквально кричал красными буквами, как Чонгуку откровенно-хреново находиться внутри себя. — Юнги, я… — Что в комнате? Чонгук метнул острый взгляд, проходясь по той же самой дорожке, которую в это мгновение проделывал взгляд минов. Тяжелый, мрачный и недоверчивый, с нотами какого-то разочарование или страха. Остановившийся на запертой двери, с матовыми темными вставками-стеклами. Он содрогнулся почти всем телом, когда ощутил переведенные на него замыленные от гнева глаза, и ответить на этот зрительный контакт не решился. — Не ходи туда. Пожалуйста, — придавленным голосом тихо проскулил он, падая на противоположный стул и зарываясь дрожащими пальцами в волосы, — Пожалуйста, Юнги, я не сумасшедший, ты же знаешь? Но Юнги никогда не слушал его. Он всегда делал так, как считал нужным, а потому он первым оказался на пороге комнаты, распахивая двери. Чонгук и сам не помнил, что именно там творилось, просто знал, что показывать это никому нельзя. И остолбеневший взгляд Мина, который не мало дерьма в этой жизни всякого видел, только подтвердил эту догадку. Чонгук скользнул рваным взглядом по стенам, где мирно покоились приклеенные на тонкие блестящие кусочки скотча фотографии с одной и той же фигурой. На каждой из них был Тэхён, такой нужный, правильный, живой! Смеющийся до слез, улыбающийся или задумавшийся! Весь, словно отдельный вид искусства, который нужно поставить за прозрачное крепкое стекло в Лувр и демонстрировать туристам, как вершину эволюционного процесса или божественных стараний. Он выцепил взглядом четыре снимка, что за ленточки были подвешены над его кроватью, узнавая в каждом свою работу, главной моделью которой и был Ким Тэхён. На крайнем, что висел ближе к окну, Тэхён сидел на занятии по оформлению, что неожиданно для всех поставили первой парой, хотя занятия обещались начаться с третьей. Невыспавшийся, чуть потрепанный ночными посиделками за компьютерными играми, но такой красивый в своей выглаженной отчего-то слишком идеально рубашке небесного цвета. Он сонно грыз колпачок ручки, раздумывая над чем-то неопределенным в своем блокноте. На следующем Тэхён стоял слишком далеко, но различимо. По крайней мере, для Чонгука. Парень на снимке неустойчиво барахтался на краю парапета. Перед ним виднеется протянутая Чоном рука для равновесия, позади него — просторы реки Хан, в которые свалиться с его не зимних каблучков не составит никакого труда вовсе. Он улыбался слишком ярко, затмевая собой даже выглянувшее так не вовремя солнце. Чонгук точно помнит, как на той прогулке Тэ рассказывал смешные истории из детства и весело скакал по парапету, заставляя сердце сжиматься. А дальше было нечто, одному ему понятное. Понять что-то можно было только если вглядываться в снимок часами, а Чона на это времени было достаточно. Четких очертаний не видно, да и самого объекта фотографии — тоже. Только малиновая макушка, торчащая откуда-то с правого края снимка. Остальное пространство занимает переплетение конечностей, простыней, одеял и подушек. На этой фотографии, на самом деле, одно из первых утр, в которое они проснулись так близко. Чонгук обнаружил голову Тэхёна на своем бедре, а свою руку где-то под его талией, и больше ничего он разобрать не смог. Только с выскакивающим сердцем дотянулся до фотоаппарата и сделал смазанный снимок. Последняя была слишком. Она была ровно над подушкой Чонгука. Юнги сверлил ее взглядом дольше всех, заставляя Чона все сильнее сжимать волосы на загривке, а ноги подгибаться все больше, опуская хозяина медленными шажками по стенке вниз, придавливая к полу. На ней Тэхён хмурится отчего-то во сне, чуть вытягивает шею и сильнее сжимает одеяло в своей широкой ладони. На ней Тэхён спит на груди чоновой и осторожно сопит носом. И Чонгук точно помнит, как той ночью проснулся от чего-то теплого на незаживших ребрах. Он никогда, наверное, даже со своим диагнозом не забудет, как Тэ протянул хриплое «Чонгук, не отодвигайся» и лег еще ближе. Юнги закрыл двери комнаты, понимая, что младший его вляпался по самую макушку в липкую жижу под названием любовь. Он опустился на пол рядом, судорожно соображая, что теперь им обоим делать, и выдохнул через приоткрытые губы со свистом, пытаясь привлечь к себе внимание. Но Чонгук сидел, сдавливая пульсирующие виски кончиками пальцев, и сверлил стенку узкого коридора. — Пожалуйста, скажи, что я не сумасшедший, — не веря самому себе, шепотом сказал он куда-то в пустоту и перевел сухой воспаленный взгляд на старшего. А тому было больно. Больно от такого разбитого Чонгука, потому что тот был для него слишком большим пластом. Юнги молча притянул к себе парня за плечо и прикоснулся виском с темной макушкой, что содрогнулась от неожиданного контакта, но в ту же секунду прижалась в поисках ответного тепла. Юнги не фотографировал и не снимал ничего, хотя имел такую же камеру. Он только запоминал все, хранил где-то внутри, но никогда не оставлял под ребрами. Только тяжелые коробки с кинолентами в черепной коробке, недалеко от чувствительных окончаний. Юнги помнил, как впервые наткнулся взглядом на «малыша», обещанного деканатом из каких-то там личных побуждений, что выше его на пол головы, и сразу же пропитался предвзятостью к нему. Во-первых, потому что он был слишком огромным для «домашнего задания». Во-вторых, он был его домашним заданием, и это чертовски бесило. Но Чонгук тогда слишком быстро притерся к нему. Он был и правда милым, правда очень маленьким: таскал булочки из столовой для хёна, звонил вечерами для того, чтобы обсудить пройденный материал, настроить перспективу фотоаппарата или просто поговорить о чем-то. Юнги тогда для Чонгука был опорой, что помогала ровно встать на ноги в собственной жизни, к которой он вернулся после чужого лета. Юнги помнил, как Чонгук стеснялся. Как зажимался весь в маленькую точку при любой попытке что-нибудь выяснить, ведь не к каждому первокурсники приставляют кого-то взрослого для «охраны и обучения», суля за подготовку этого ребенка дополнительные оценки. И это поведение чоново так смешило, но в то же время доводило до отвратительно-теплой улыбки на губах. И Юнги точно помнил, храня это до сегодняшнего часа, что он никогда не знал, какие чувства он питает к младшему. То ли чисто братские, ведь защищать и оберегать хочется, ведь скрывать под своим крылом авторитетным хочется, чтобы никто не лез дальше дозволенного, не пытался до медицинских диагнозов дотянуться. То ли нечто большее, ведь странная и совсем несвойственная ему ревность засосала под ложечкой от одного вида просветления на лице Чонгука от промелькнувшей мимо выедающей глаза шевелюре. Но он думал сейчас совсем не об этом. Он думал только о том, что вытаскивать Чонгука из этого последнего круга ада нужно, чтобы не закис совсем и в себя не ушел окончательно, чтобы история с неожиданным исчезновением не повторилась, несмотря на расклеенные по всему дому стикеры кислотные. Потому что это Юнги, вдобавок ко всей своей жизни, переживать бы не хотел. Не пережил бы, наверное. — Хён, почему ты молчишь? Я все-таки сумасшедший, да? Чон этот вопрос оставил где-то на уровне чужой скулы, запечатал своим безнадежным шепотом, напоминающим бесцветную и безвкусную жижу с примесью разве что горчинки какой-то. Он почувствовал, как хён под его объятиями напрягся весь и превратился в струну натянутую, от чего какое-то мгновение было страшно, а затем совершенно обыденно — Мин с ним всегда такой. — Нет, Чонгук, ты не сумасшедший, — в том же тоне бросил старший и глаза зажмурил, — Просто влюбленный, наверное. — А это?.. — не договорил он свой вопрос, ощутив, как грудная клетка под его щекой слишком часто вздымается. — Пройдет. Как и все остальное проходит, — он потрепал макушку, сбивая весь утренний беспорядок, — Я познакомлю тебя с Намджуном. Он хороший психолог и мой давний друг. Он постарается тебе помочь. Чонгук оторвался от чужой груди, стирая соленые крупинки с уголков кончиком мизинца и уставился в дверь, за которую теперь смотреть было невыносимо. Он не вернется туда ближайшую вечность или хотя бы эту жизнь, чтобы не видеть плод своего сдвинутого по фазе «Ким Тэхён» мозга, висящий там на стенах, колыхающийся от маленького вздоха под потолком. Он не вернется туда, чтобы не видеть эти лиловые ленточки, тянущиеся от потолка завитушками, на которых с радостью бы повесился, лишь бы ничего не испытывать. — Я тебя познакомлю со своими друзьями, — продолжал нести бесцельный бред Мин, лишь бы заполнить тишину, что становилась совсем неудобной, — Клянусь, смех Сокджин-хёна способен вывести из любой депрессии, если слушать его под хорошую выпивку. А анекдоты Хосока… это отдельная тема, о которой лучше не заикаться. Чонгук впервые улыбнулся. Он почувствовал, что может дышать хотя бы в половину объема грудной клетки. Ему не нравился воздух без капелек вишни из жестяной баночки, но это лучше, чем задыхаться чем-то несуществующим, не имея возможности умереть, барахтаясь где-то на поверхности, словно надутая хулиганом лягушка. — Не знаю, чем я заслужил к себе расположение самого грозного хёна университета, но я буду рад познакомиться с твоими друзьями. Потому что сидеть сейчас дома мне не хочется вообще никак. Мне даже кажется, я сейчас кинусь к тебе на шею и попрошу забрать меня куда-нибудь. Юнги приподнял бровь одну и просверлил несколько дыр в дрожащем бедре парнишки, что выдавало весь его настрой с головой. Но минутка нежностей кончилась, она была безбожно прервана самим Чонгуком, и тот сам виноват! Юнги будет успокаивать себя так до скончания веков! — Только попробуй, мелкий придурок. Ты и так обслюнявил мое плечо. Заляпал мою честь своим нытьем, о боже, вовек не отмыться! — Ворчишь, как дед, — фыркнул Чон, поднимаясь с пола только для того, чтобы пнуть развалившегося Юнги. — Хнычешь, как молокосос. Хотя, постойте-ка! — он показательно начал стряхивать с себя следы преступления и чоновых соплей, строя совсем разочарованную гримасу, — Твоя любовь еще выйдет мне боком. А Чонгук в лице совсем переменился от этих слов. Он задержал взгляд на своем отражении в коридорном трюмо, только сейчас замечая, что это единственное зеркало, на котором нет никаких напоминаний, нет кричащих слов и имен, которые остановили бы его, заставили бы одуматься и задержали бы в этой жизни, оберегая от чужой, совсем ему ненужной. Он заметил свои впавшие щеки с ярко-выраженными скулами, эстетичные синяки под глазами, которые только сужают его лицо. Заметил растрепанные темные волосы, не уложенные в привычную прическу, чуть засалившиеся от долгого отсутствия влаги. Заметил свисающую с плеч кофту, что раньше была ему узковата. И все это казалось таким… странным. Он не мог винить во всем Тэхёна, но почему-то очень хотел. Он никогда бы себе не позволил повесить собственную оплошность на светлые плечи Кима, на плечи того, кто выход из вечной темной ямы показал и помог. Чонгук бы тогда себе не простил. Но что-то внутри него изворачивалось и пищало, просило выхода. Что-то внутри него просило определенности, которую Тэхён своими выходками не давал.

элли на маковом поле — любовь твоя

– Любовь моя всегда выходила мне боком, — хриплым от слез голосом протянул Чонгук на манер пения, стараясь не смотреть на удивленного Юнги где-то внизу. Он еще никогда никому не пел, но сегодня отчего-то хочется. Он считал, что не умеет петь, несмотря на учителей музыки в средней и старшей школе, что говорили о только несомненном таланте и еще какой-то мишуре. Чонгук отмахивался, ему это было неинтересно, потому что продвигать он себя не хотел в этом направлении. Слишком стеснительный. — Заноза под ноготь… жить мешает, да больно вытащить я жду, когда загорится красный на пешеходном, и никогда не шагаю — жалко водителей. Чонгук точно не вспомнил бы при всем желании, откуда в его голове этот дурацкий мотив с абсолютно правдивым текстом, в котором каждая строчка имеет для него какой-то скрытый глубинный смысл, хоть и содержит главную суть на поверхности. Эта песня привязалась к нему еще в прошлой жизни, когда он не мог вспомнить своего имени, а теперь неожиданно всплыла в памяти при взгляде на настоящего себя. – Сколько раз клялся себе и стенам не быть тяжестью, якорем? Не цепляться за руки людей, но начинаю гулять по кругу и кричать, не в первый раз, сквозь тьму прожитых дней… — Чонгук криво тянул ноты, чувствуя, как дрожит его голос от пронзительного взгляда, что упирается в его неуверенное запястье с каким-то плетеным браслетиком, что остался дома после ухода Тэхёна. А Юнги смотрел слишком. Он не понимал, какого черта здесь происходит, но слышал немой крик о помощи за каждой буквой каждого слова этой странной по ритму песни. Он чувствовал, насколько важно это для Чонгука, уставившегося в зеркало, словно он впервые увидел себя после пластики или комы. Чонгук ему за это молчание и понимание благодарен. Потому что сейчас будет самая тяжелая часть. — Врачи напишут мне в карточке: «Неврастеник; лечение: медикаменты и физический труд», а я, тонущий в иле, молча смотрел вокруг… Он перевел взгляд на хёна, пытаясь не сталкиваться с его взглядом, но проебал это в то же мгновение, натыкаясь на заинтересованный и зацикленный на нем одном взгляд. И это было так невыносимо важно: понять, что есть люди, которые готовы заботиться о тебе. Да, осознавать свою беспомощность тяжело. Да, осознавать то, что человек будет отдавать себя тебе лишь на какую-то одну четвертую, а не целиком, как Тэ… Но ведь даже это маленькое проявление заботы от хёна значит, что жить, в теории, можно. — Просто хотел, чтоб меня любили.