Фото на Память

– Просто хотел, чтоб меня любили, – повторил он и отвернулся к широкому подоконнику, сжимая в руках несуществующую опору. На деле же он обломанными и обгрызенными ноготками цеплялся за край раскинувшегося под руками, казалось, бесконечного белого подоконника, чтобы не потеряться в собственных ощущениях. Эта строчка дурацкой песни, услышанной по незнакомому радио, всплывающая в памяти сама по себе, отложилась в его черепной коробке пластом тяжелым и отчего-то колючим. Первое время к нему было больно прикасаться, а следом стало как-то необходимо. Еще через время – надоело. Надоело разбираться с мотивами собственного сознания и людей в окружении, надоело пытаться разобраться в самом себе и человеческом сообществе, надоело даже думать о том, что что-то проходит мимо. Предположительно, это «что-то» – вся жизнь. Этот психолог был другим, совсем непохожим на тех, кому Чон отваливал деньги за свое здоровье. Он разрешал не смотреть прямо в глаза, не пытался уловить зрительный контакт и настроить какую-то мнимую связь. Он не внушал значимость уважения между ними и даже не старался показаться другом. Чонгук и не понял с первого взгляда, что Юнги притащил в его квартиру прямо на следующий день психолога. Он даже не понял, как начал рассказывать все-все-все о своей жизни, не стесняясь ни его, ни стоящего на пороге Юнги, который и не знал некоторых вещей. Этот парень изначально только вызывал тихие и настоящие смешки, потому что с порога, где он неуклюже стягивал с промокших ног ярко-красные кеды и чуть не расшиб своим широким плечом панорамное зеркало шкафа-купе, начал рассказывать о том, что Юнги – сраный дед с дедовскими замашками, который приволок его почти силком за тридевять земель, чтобы познакомиться с кем-то там «очень классным и милым». Чонгуку нравилась эта компания. Он, общаясь ни о чем и обо всем на свете, забывал о том, что творилось в его спальне прямо сейчас. Со вчерашнего дня, как хён вломился в его квартиру, он туда и не заходил. Боялся, что переломится где-то посередине хребта и больше не сможет подняться; и дело тут не в красивых метафорах, просто, наверное, ему казалось, что боль за самого себя могла перерасти в физическую. Но сейчас, когда он закончил рассказывать о том, что случилось, в комнате повисло неловкое молчание. Кажется, Намджуну нужно было просто немного времени, чтобы собрать в кучу свои знания, заполнить институтские пробелы дополнительной литературой, и выдать что-то, что должен говорить в таких ситуациях дипломированный психолог. Но Чонгуку с каждой секундой хотелось задохнуться все больше, потому что на голову давило чувство собственной тупости и миново нервное постукивание ложечкой по краю фарфоровой чашки. – Ты знаешь, что тебе не нужен психолог? – вдруг спросил совершенно серьезно Джун, поднимаясь с насиженного на софе места и подходя к подоконнику. Он оперся на локти, отображая позу Чонгука, и уставился на серое весеннее месиво, открывающееся с окна. Старый заброшенный зоопарк с оставшейся там, кажется, одинокой птицей, кричащей ночами. Шпиль высотки, что видно с любой точки города, как своеобразный символ того, что от обстоятельств нельзя убежать. И Чонгук не знал, сам ли он себе это придумал, или так думают все – нужно будет у Джуна в свободное время уточнить. Размытые лужи с отражением кусков дома. – Но- – Ты нормальный, Чонгук. У тебя нет проблем, с которыми должен помочь разобраться психолог. Намджун посмотрел на него только искоса, но этого было достаточно, чтобы зацепиться и увидеть его веру в то, что он говорит. Даже Чонгук теперь не сомневался в своей нормальности, даже несмотря на то, что творилось за закрытыми дверями его спальни. Хотя, нет. Именно это сейчас и давило на него медными жидкими гвоздями. – Я ненормальный. Ты говоришь, что я нормальный, но это не так. В моей спальне прямо сейчас полсотни его фотографий. Они на стенах, под потолком, на заставке моего телефона. Они в моей памяти, хоть я на нее и не надеюсь, – сдавленно произнес он, отворачиваясь от опротивевшего окна с грязными занавесками, которые давным-давно нужно было постирать, – Это ведь ненормально, Юнги, скажи хоть ты. Но тот лишь пожал плечами и закатил глаза, откинул голову на спинку кресла и оставил в покое чашку, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Кажется, Юнги здесь напряжен сильнее всех остальных. Потому что Намджун кажется совершенно спокойным и расслабленным, словно на пару с Чонгуком антидепрессанты принимал сегодня утром. – И ты считаешь это ненормальным? – А… разве должен считать нормальным? Намджун, свистя носом, достал из висящей на плече сумки свой старенький телефон с разбитым и потертым экраном, нажал на кнопку блокировки и слабо улыбнулся. Чонгук такой улыбки нежной не видел уже давно и ни у кого. На экране была фотография какого-то парня в смешных до ужаса белых солнечных очках. Он казался чуть старше, но манера фотографии была совсем подростковой. – Джин. И знаешь, у меня на телефоне фотографий в сотни раз больше, чем у тебя где-то там. Просто я не печатаю их, потому что не профессиональный фотограф, – засовывая телефон обратно в карман и кладя руку на плечо, тихо сказал Джун, – И я не считаю странным желание видеть любимого человека чуточку больше, чем каждое мгновение. Особенно, если этот человек не рядом. – А Джин? – не успевает спросить адекватно Чонгук. – Его дочери два года, – прерывает его Джун, листая фотографии в галерее, где все тот же мужчина придерживает маленькую девочку, скатывающуюся с горки. – А ты? – в той же недоговоренной манере произносит он. – «Ошибка молодости» и «Проба пера». Они молчат какое-то время, а затем легко вздыхают, когда Юнги неуклюже шутит про слишком голубое сообщество вокруг него. Все кажется каким-то правильным, потому что чувство преступности собственного поступка отходит на задний план. Они какое-то время сидят, по инерции разговаривают о детстве, о вышедших новинках кино, а затем так же по инерции расходятся. И только в этой тишине, когда квартира вновь опустела, он понимает, что ему надоело все. Он неосознанно вкладывает в это «все» учебу, вдруг дающих о себе знать родителей, неопределенного Юнги с его этим его «ты-такой-пошел-нахуй-классный», которое раньше воспринималось как прикольная привычка, а теперь кажется до невыносимости нелепым девайсом в дорогущем приложении. Надоело видеть ускользающий из-под тяжелого измученного взгляда силуэт, уже давно кажущийся искусственным. Чонгук просто решил, что так больше нельзя. Он понял, что, если сам Мин Юнги завалился к нему в квартиру с пакетами продуктов и попытался вбить его в стену полотенцем, словно ржавый тупорылый гвоздь молотком, значит все действительно не так «нормально», как он себе представлял, как он себе в голову запихивал. Чонгук понял наконец-то, что все происходящее с ним на этой неделе каникул слишком далеко от планки «нормально» или хотя бы «привычно». И сразу после осознания, после разговора с Намджуном, чья судьба теперь казалась такой близкой, такой вполне себе реальной, появилось отравляющие чувство в груди. Чонгук представил, как на его стенах появляются фотографии, где Ким ухаживает за той девушкой с вплетенным в темные волосы багульником, где они весело едят мороженое или пьют вишневую колу. А на большее ему и сил не хватило. Он понял, что лишняя проведенная в доме секунда станет для него свинцовой точкой где-то в области виска. Он собрался сразу после ухода задержавшегося в его квартире Юнги вместе с его другом, нацепил на себя все, что казалось необходимым: теплые носки с веселой наклейкой ярко-зеленой улыбающейся черепашки, потертые местами темные джинсы, футболку, а сверху однотонную бездонную толстовку, в которой при большом желании можно было потеряться. В такой в куртку не залезешь, но сегодняшним вечером она и не была нужна. За окном начинало стремительно теплеть, и это не могло не обрадовать уставшего от холода парня. Он всегда больше любил теплые времена года. Терпеть не мог сносящие с ног ветрища, от которых хотелось только выть в тон. Не переносил хлещущий по металлической крыше дома дождь, звучащий так, словно тысячная капля в темном пыточном подземелье падает на макушку. Всегда с разочарованием смотрел на термометр, где были слишком низкие температуры, заворачивая себя в очередной слой одежды. Ему нравилась весна, как личности творческой, ведь именно весной всегда получались самые удачные работы. Весной вдохновение приходило чуточку раньше, чуточку чаще и чуточку удобней. Весной не приходилось выдавливать из себя ракурсы и идеи сквозь сцепленные зубы, не приходилось подрываться посреди ночи и работать до раннего утра, не желая потерять неожиданно нахлынувшее в полудреме наваждение. Весной, в общем и целом, можно было жить, а не существовать. Только о столь долгожданном весеннем потеплении знать он не мог, потому что закрылся в своих искусственно надуманных стенах за самыми настоящими дверями почти на три с половиной замка и серебряную прочную цепочку, закупорился тяжелой деревянной крышкой в своей бутылке с вишневой колой и одним одиноким корабликом, не имеющим возможности идти в отведенной ему луже. И потому, когда Юнги, завалившийся в его зал, переключил телевизор с новостного главного телевизионного канала, он совершенно случайно глянул на градусную меру в уголочке телевизора, а глаза расширились до размера блюдец в его кухонном фарфоровом сервизе с тонкими размытыми розами в стиле Ампир, что он достал специально для гостей. Чонгук чувствовал острое желание выскочить за порог сразу, как только захлопнулась дверь за его хёнами, но лишних любопытных и, наверное, заботливо-напуганных глаз рядом ему не хотелось. Он тяжело опустился на порог, ощущая, как футболка «из натурального хлопка» прилипает к спине противным слоем второй кожи, взмокшей от тяжелой толстовки. Он поморщился, прибившись спиной к дверному косяку, вытащил телефон из кармана, что валялся выключенным уже несколько дней или недель – он точно не помнит, когда решил отгородиться даже от интернет-сетей. Электронный циферблат на экране блокировки показывал огромные цифры 17:05. За ними красовался силуэт на закатном фоне, и взявшему в руки человеку показалось бы, что это очередная «эстетичная картинка» с гугла, но нет. Совсем нет. Чонгуку захотелось взвыть от осознания собственной беспомощности и глупости. Он сглотнул вязко, снова выключил треклятый телефон, куда начали приходить смс-сообщения от разношерстной массы людей, которым вечно что-то нужно было от него. Он лишь прижал кончики пальцев к прикрытым глазницам и надавил чуть сильнее, до желтых пятен, стараясь не думать ни о чем, кроме отчего-то обреченных цифр: 17:05. Обычно в это время он валялся накаченный полулитром какого-то очередного безвкусного вина, рассматривал фотографии, трепещущие на тоненьких ленточках от его тяжелых вдохов и выдохов, пытался выглядеть в них хоть что-нибудь утешающее. Чонгук бросил ослепленный вибрирующий взгляд на свою закрытую комнату, и у него вдруг появилось желание повесить на ручки амбарный замок с огромными цепями, чтобы не появилось желания туда зайти, чтобы не появилось соблазна снова упасть в эту яму. Его внутренний навигатор тем временем показывал, как медленно и лениво удаляется от его дома точка под названием с «Мин Юнги и Ким Намджун». Предположительно, они не могут столкнуться, если только странный хён не уселся курить под его подъездом, а потому Чонгук решил рискнуть и вытащить свое обмякшее на пороге тело прямо сейчас. Иначе он снова постарается зацепиться за исчезнувший давным-давно запах Тэхёна в своей – давно не своей – квартире. Невыносимо. Ноги сами несут его на улицу, мозг забит бессмысленными глупыми отрывками из его жизни, ни один из которых не считается им самим важным. Он не замечает даже говорящую с ним соседку по лестничной клетке – приветливую бабульку со взрывным фиолетовым цветом волос, чья мелкая шавка не дает высыпаться чересчур длинными ночами своими писклявыми возгласами из-за стены. Не слышит ее недовольного ворчания о том, что «вы, молодой человек, выглядите болезненно, не заразите ли вы мне внуков? Неважно, что мы живем через бетонную стену, а не на соседних кроватях». Ему сейчас это совершенно по боку. Чонгук только думал о том, как сильно он зависим. Он зависим от фотографий с тонким станом, по которому только губами гулять хочется солнечным очередным утром, от терпкого запаха на подушке, задыхаться которым хочется бессонными ночами, от голоса показательно, по всей вероятности, веселого и беззаботного, больше напоминающего пение птиц весной. Чонгук думал, что он хочет от этого всего избавиться, но в тот же момент задавался вопросом: а можно ли от огромного куска себя, прирученного кем-то вообще избавиться? Он заведомо знал, что нельзя. И потому аккурат обошел эту пульсирующую опухоль в центре своего мозга и наконец-то смог увидеть длинную улицу малознакомого переулка, что по адресным табличкам, висящим на углах домов, находился не так далеко от его собственного спальника. Чонгук натянул поглубже капюшон своей толстовки, наконец-то возвращаясь в эту не столь теплую вечернюю реальность, где смеркается чуть раньше, чем должно бы было весенними буднями, где дорога подсвечена только желтоватыми бликами окон, стоящих над широкой дорогой. Местами были брошены богом забытые старенькие автомобили, с грязными или пошарпанными дверцами, за тонированными лобовыми стеклами которых прячется вся романтика вечернего большого города. С другой стороны, совсем непривычно, что около таких больших спальных районов, так мало машин, но Чонгук вполне себе понимал почему. Бедные районы были одними из самых огромных, но одними из самых пустых. Он любил подобные места, когда выходил в мир в поисках чего-то стоящего для себя. Ему бы хотелось собрать себя в единое целое, сделать пару снимков, чтобы отредактировать затем и заняться заполнением еще одного показательного макета для уроков оформления и дизайна, что так нравятся его преподавателю, но сам фотоаппарат, на карте памяти которого гигабайты фотографий с Тэхёном в разных ракурсах, в руки брать не хотелось. Он замешкался, но все же достал телефон, не глядя на экран отодвинул шторку и перешел сразу в камеру, по привычке ловя удачный ракурс потертой дверцы автомобиля отечественной марки с вековым, казалось, налетом песка или грязи. На заднем плане, словно в муравейнике, куча окошек дома, которые после редакции окрасятся во все цвета палитры его фотошопа. Чонгуку определенно понравился полученный кадр, а потому он сунул телефон обратно в карман брюк и смог сделать вдох полной грудью. Наконец-то ощущение тяжести на плечах отступило подальше. Груз свалился с него тяжелым громовым комом, шмякаясь где-то за спиной. И он точно уверен, что через него не придется перелезать по пути домой, потому что смоется это все вешними талыми водами и начинающимся легким снежком. Зима, словно его мысли, не хотели отходить на второй план. Вечерами все еще сыпали короткие снегопады, уже не имея должного эффекта. Только соприкасаясь с полуголым темным асфальтом, снежинки разбивались и таяли, как все его надежды на что-либо. Ему срочно требовался еще один разговор с Намджуном по душам, ведь тот мог заставить его чувствовать себя лучше. Чонгук лениво перекатил свое внимание на яркий магазинчик в центре улицы, заполненный двумя или тремя людьми. И вдруг внутри поднялось желание оказаться именно в гуще этого маленького события, где лампочки дневного освещения тускло работают и давят на глаза, где совсем невежливая продавщица толкает паленку из-под прилавка, где люди толкаются ради своих целей, но никто ничего не может сделать: ни принять себя, таким какой он есть, ни дотянуться до пачки сигарет с кнопкой. Такие порывы списывались им в счет творческой личности где-то под костным мозгом, а потому он и не смущался ничего подобного. Порой он разувался посреди улицы, чтобы встать на скамейку и сделать кадр уходящего в суете города, порой довольно махал руками проезжающим мимо водителям троллейбусов и автобусов, чтобы поднять тем настроение. Чонгуку нравились его странности, когда они не касались его личной жизни, когда не мешали ему существовать в одной плоскости с людьми. И это неожиданное желание, охватившее его, не могло не принести радости. Чонгук выскреб из своих карманов мелочевку и через голову какой-то чересчур низенькой девушки с корзинкой в руках протянул ее кассирше, прося подать яблочный детский сок с трубочкой. Сдачу он заведомо не увидел, но это ему и не нужно было. Он уже получил то, что хотел. Чонгук развернулся в тесном пространстве и оттиснулся к прилавкам, чтобы безболезненно выбраться из этого очень узкого пространства, но в его грудь впечаталось чье-то чрезмерно мягкое тело с пушистыми волосами цвета бордо. У Чонгука диссонанс в одну секунду, потому что запах в носовых проходах застрял знакомый, но волосы далеко не взрывные и даже не малиновые. Он взглянул в теплые, наполненные то ли слезами, то ли отчаянием глаза, поднявшиеся на него, а сердце сжалось, хоть ни одна извилина мозга не воспринимала происходящее. Он, конечно, мог себе позволить пофантазировать, мог устроить в собственном мирке тысячу и одну сопливую встречу, где он нечаянно врезается в бегущего мимо прохожего, а после различает в повалившемся мешкообразном существе своего Тэхёна. Он мог себе позволить представь его недовольный возглас от этого столкновения, мог даже надумать приятный запах дорогого одеколона, что всегда держался слишком долго на одежде. Но он никогда бы не подумал, что все это станет явным. В кратчайшие сроки. – Чонгук, – тихо выдавил из себя Тэ, а Чонгуку показалось, что он умирает, потому что это – явно плод его больной фантазии. Иначе быть не может, потому что в реальности этот Ким совершенно другой. – Пойдем, пойдем отсюда. Он, ничего не понимающий и не осознающий, осторожно за плечо придержал и выволок на улицу, где воздух стал будто бы морозней, где снежинки увеличились в два раза, где Тэхён стал намного меньше, намного беззащитней. Он совсем на себя не похож, и потому Чон вглядывается недоверчиво, веря только бегающим по его лицу пугливым зрачками. У Тэхёна волосы перекрашены в темно-бордовый, отливающим в темноте улиц кровавым оттенком, у него руки исхудали слишком, отчего нет ни одного браслета и кольца, за исключением ниточки красной в качестве оберега и тоненькой лесочки на указательном пальце, почти незаметной. У Тэхёна в глазах нет абсолютно н и ч е г о, кроме какой-то странной вины и обиженности на все существующее вокруг него. – Что случилось? Что ты тут делаешь? – Чонгук… На его плече болтается та же огромная сумка для мольбертов, что в магазине была совершенно незаметна. Он невидящим взором пялится куда-то сквозь чонову грудь, а затем неровной поступью шагает ближе и прикладывается головой к чувствительному плечу. Чонгука током пробивает от долгожданного прикосновения к себе, от теплых запястий, скользящих по спине и остановившихся на шее. Он зарыдать хочет на месте, когда находит в себе силы ответно прижать молодого человека к себе. Он заканчивается ровно тогда, когда понимает, что его рук хватит в два оборота бедного исхудавшего Тэхёна обнять. А тот дрожит в его руках. Он словно борется с противоречивым желанием выбиться из некрепкой хватки, потому что остаться хочется намного больше. И Чонгук не понимает, просто не в силах понять, что сейчас творится внутри, где-то под сердцем кимовым, но он и не хочет копаться. Хотя бы не сейчас. Сейчас он хочет прижимать к своей груди тонкое тельце с трепещущими руками где-то у себя на шее, хочет вдыхать свеженанесенный аммиачный запах краски вперемешку с шампунем, кажется, с ароматизатором манго. Совсем другой Тэхён, но он такой сейчас нужный. Никто не следит за временем, никто не обращает внимания на то, как вокруг тихо и печально угасают окошки домов, как медленно поворачивается вывеска магазинчика обратной стороной, а надпись совсем неприветливо гласит «закрыто». Никто не хочет осознавать, что на улице холодает, а Чонгук в одной толстовке, а на Киме только легкое пальто, совсем для нынешней погоды неподходящее. – Не хочешь отпустить? – вдруг спрашивает хрипло Тэ, но никаких попыток отойти не предпринимает. Кажется, он сам не понимает, что ему нужно. – А если и не хочу? Ты же все равно отойдешь, Тэхён, – недовольно бормочет в ответ, совсем ослабляя хватку на чужой талии, пытаясь дать понять, что держать не намерен, – Зачем ты спрашиваешь тогда? – Потому что… я не знаю? Тэхён сделал шаг назад, придержал свою сумку на плече и недовольно шмыгнул носом. Он ощетинился подобно воробью от налетевшего неожиданно холода и засунул руки в свои карманы, которые, Чонгук уверен, забит конфетами с ликером, которые Тэ отчего-то начал любить в последнее время. – Так все же. Твой дом не так близко, что ты тут делал? – А ты? В плане, почему именно этот магазин, есть же ближе к твоему дому? Он уходил от ответа как мог. Чонгук видел это сожаление, эти глупые попытки выкрутиться и что-то придумать. Он видел, как внутри Тэхёна творилось что-то роковое и чересчур тяжелое, потому что он словно придавленный к земле, казался на несколько сантиметров ниже. Его плечи больше не были гордо расправлены, его глаза больше не горели. Чонгук бы хотел это исправить, хотел бы защитить и сделать счастливым, но изначально понять нужно было хотя бы причину. Сейчас он понимал целое ничего. Ему казалось, что он все еще в каком-то жарком бреду, где языки адового пламени лижут ему пятки и пытаются сожрать с головой. Чонгук был не в состоянии осознать, как тот уютный парень с фотографий превратился в это безутешное нечто посреди улицы. Чонгук очень старался, но не понимал, как это безутешное нечто вновь оказалось в его руках по стечению обстоятельств или благодаря судьбе. Чонгук в целом не понимал, что происходит. Ему нравилось. – Тэхён… – Я шел к тебе. Я хотел показать тебе нашу работу. Я сделал. Чонгук вновь свел брови к переносице, отчего залегла морщинка мимическая. Кажется, ему как Намджуну несколькими часами ранее, требуется время для размышлений, только вот ему никто его не даст. Тэхён кажется совсем неустойчивым. Кажется, что он сейчас сбежать хочет, и на месте остается, сам не зная из-за чего. – Что у тебя случилось, Тэ? Ты выглядишь- – Пойдем к тебе? Пожалуйста?