Зен Дарийский

Космический челнок начал набирать скорость, и пейзаж постепенно превратился в серо-зеленые линии, рябившие за крошечным иллюминатором. Отрыв произошел легко, небольшой толчок оповестил о том, что челнок преодолел сверхзвуковую, а затем включились ходовые двигатели, и машина по дуге резко пошла вверх, всё больше и больше задирая нос к небу. Ремни натянулись, Зена вдавило в кресло, по обеим сторонам которого его руки были прикованы к подлокотникам силовыми браслетами. Рядом, нахмурившись, полулежал Сатори, просматривая на небольшом экране сводки. Похоже, его совершенно не заботило, что дариец видел сообщения от командования, которые он изучал. Кому тот мог рассказать о них, если перед смертью последним местом, предназначавшимся дарийцу, было место подле него? Разве что доктору Судо, который и без того в курсе их планов, как глава Медслужбы. Зен же с первого взгляда запомнил всё, что крутилось над планшетом, и теперь со скучающим видом смотрел в иллюминатор. Белесые следы облаков, сквозь которые они взлетали, заметно поредели. Сперва небо стало ярко-голубым, когда облачность, висевшая над Кацуокой осталась далеко внизу, а после — кристально-черным, опаляя корпус челнока нестерпимо яркими лучами звезды, дарившей свет Гардену-16. Зен невольно улыбнулся и отпустил подлокотники, глядя вниз на планету. Перегрузка исчезла, и тело стало невесомым, удерживаемое лишь ремнями. — Настолько любишь космос? — отвлек его от собственных мыслей Сатори. Зен обернулся к нему, всё еще сохраняя на губах легкую улыбку, которую, по-хорошему, стоило бы сразу спрятать. Что он мог сказать гарденцу, чья земля осталась внизу? Что дом любого военного дарийца из Флота — это космос, в отличие от нормальных людей? Можно подумать, Сатори сам этого не знает. Гарденец ведь такой же — не мыслит жизни без полетов. Или принцу так только казалось? Может, мечтой Сатори было уйти в отставку и выращивать магнолии под мерный стук бамбуковой палки в саду. Эта мысль вызвала невольную усмешку. Вряд ли… Скорее его мечтой было собственноручно убить одного принца из Круга Распределения, который каждую ночь спит у него прямо под носом. — Это то же самое, что спрашивать у рыбы, насколько она любит воду. — Ты что же, умеешь дышать в вакууме? — Нет, но без скафандра протяну дольше тебя, — оскалился принц, провоцируя Кё скорее по привычке. Гарденец хмыкнул и чуть дернул уголком губ, оценив шутку. — Что ж, буду знать. — Браслеты не снимешь? Или мне так до самого конца лететь? Зен подергал руками, демонстрируя, насколько крепко он пристегнут. — Они тебе идут, — и бровью не повел Сатори, возвращаясь к изучению документов. — Ну да, конечно… Принц понял, что разговор окончен и дальше просить бесполезно. Особого смысла держать его теперь в оковах не было. Неужели Кё думает, что он свернет всем в салоне шею, затем вломится к пилотам и захватит управление челноком? Зачем? В пределах месяца пути ни одного дарийского корабля. Они в центре Гарденской Империи, и на захваченном челноке Зен не успеет долететь даже до края местной системы, как его расстреляет первый же патрульный корвет. Разве что можно картинно спикировать носом вниз на планету, напоследок красиво полыхнув белым пламенем. Может быть, будь принц гарденцем, так бы и сделал, но дарийцы не были склонны к патетике. Абсурдные мысли помогали справляться с нервами, натянутыми как струны. Зен ступил на очень опасный путь и прекрасно осознавал, что это его последний полет с нитто-кайса Сатори, а вот в представлениях о том, чем он закончится, они с гарденцем расходились, только тому было не обязательно знать об этом. Сатори продолжал делать вид, что не обращает никакого внимания на его ерзания, время от времени что-то помечая в отчетах для флота, благо теперь можно было управляться с изображением без особых усилий, а не как во время взлета. Мыслями он был уже на передовой и пытался понять, сколько выдержит отделение под его командованием, когда их швырнут в самую гущу боя. До транзитной станции, располагавшейся на одном из спутников Гардена-16, оставалось чуть меньше часа. Там они пересядут на военное судно, идущее в нужный квадрант, и Иораи займет свое место в камере или в каюте, скованный по рукам и ногам, а Кё поднимется на мостик. Но прежде, возможно, у них будет еще одна короткая и беспокойная корабельная ночь на то, чтобы напоследок насладиться друг другом. Всё складывалось не так уж и плохо, ведь Торуна могли и не выпустить с планеты, наплевать на договоренность и расстрелять прямо там. Слишком много было всяких «но», и это большая удача, что они дожили до сегодняшнего дня и в последний путь могут отправиться тоже вместе. Это было совсем не похоже на Сатори — быть таким сентиментальным, но, с другой стороны, он прежде и не влюблялся. Рядом, через проход от Кё сидел доктор Судо. На красивом лице застыло его обычное выражение — отстраненное, холодное и надменное, отчего-то приводившее молоденьких офицеров в благоговейный восторг и священный ужас. Он так же, как и Кё, просматривал указания командования и делал пометки в документе. Основной удар во время боевых действий приходится, как ни странно, не столько на солдат, сколько на медслужбу, пытающуюся как можно дольше держать их в «рабочем» состоянии. Пусть Асаги и молчал, делая вид, что ему плевать, Сатори почти физически ощущал его недовольство разговором капитана с дарийцем. Но Сатори внимания на такие мелочи, как его недовольство, никогда не обращал. Судо, в конце концов, сам выбирает, что ему делать. Кё всегда был к нему внимателен. Уважал его и ценил. Нитто-кайса был честен и ничего ему не обещал, сколько Асаги себя помнил. Кё старался не давать ему напрасных надежд и тщательно берёг чужое самолюбие, не оскорбляя его жалостью. Разве что кроме того раза, когда целовал его, лишь бы Судо вернул в строй его белого демона. Кё не просил его следовать за собой и потому имел полное право игнорировать его ревность. Увы, Сатори совершенно по-разному относился к нему и к вражескому коммандеру: Иораи никогда не станет ему братом по духу, а Асаги — любовником, и хорошо это или плохо, доктор так и не решил. Наверное, он бы очень удивился, если бы узнал, что отношение Сатори к коммандеру зашло гораздо дальше, чем он себе представлял. О чем он только думает? Хотя какая теперь разница… — У тебя есть кто-нибудь? — неожиданно нарушил повисшую в салоне тишину Сатори. Он не отводил глаз от сводок, но вопрос адресован был пленнику. Кё и не смог бы смотреть на него в этот момент, ведь в горле отчего-то стоял ком, и внешнее спокойствие при этом давалось с трудом. Он был благодарен сейчас доктору Судо за то, что тот молчит. Так создавалась иллюзия, что они одни. Кё невольно вспомнил про того молодого никчемного дарийца, которого так старательно спасал коммандер Торун, и ощутил себя настоящим глупцом, пытаясь выяснить, так ли он ему близок. Никак не получалось сосредоточиться на сводке, лежавшей перед глазами, и ему показалось хорошей идеей покончить со всем тем, что отвлекает его от работы. Перед таким крупным сражением мысли не должны уплывать в сторону. Ничто не должно отвлекать. — В каком смысле «кто-нибудь»? Я торчу рядом с тобой почти год! Зен даже не сразу понял, о чем именно его спрашивают. — Я не про сейчас… Семья, кто-то близкий. Есть? Может, девушка? Жена? Или хороший друг? Дети, в конце концов? Тебе ведь за сотню лет. — Кё оторвался от расплывавшихся перед глазами строчек и повернулся к нему. — Можно же было за это время кого-то найти? За сотню лет-то? Зен криво улыбнулся и покачал головой, очевидно, посчитав вопрос глупым. Облизнул губы, ещё раз глянул в иллюминатор. Отвечать ему определенно не хотелось. Сатори прежде никогда не задумывался, есть ли у его Иораи Торуна иная жизнь, кроме той, что он вёл подле него. Он только сейчас, на пороге неизвестности, осознал, что в сравнении с ним дариец прожил три или четыре жизни — намного, намно-о-ого дольше него. Он не знал, что для Зена этот вопрос оказался чем-то неведомым — словами из другого мира, недоступного ему. Словами, описывающими нормальную жизнь нормальных людей, но никак не таких, как он — отбракованный экземпляр, с юности приговорённый Системой Распределения служить в Космофлоте, потому что ни к чему другому система не признала его пригодным. Есть ли у Зена кто-нибудь? На дарийских кораблях в действующих группах они все как одна большая семья. Настоящий коммандер Торн, пожалуй, был ему так же дорог, как иным родной сын, но это не значило, что ради любого другого он не рискнул бы собой. Такова их суть и природа — служить и защищать, и всё остальное неважно. Мать, Ее Высочество, родившая Зена, очень тепло к нему относилась. Он точно помнил это. Она никогда не повышала голоса, старалась проводить с ним всё свое свободное время и мечтала, что он станет ученым или войдет в Совет. Но как только Система Распределения выявила патологические склонности и недочеты при конструировании его партии, Ее Высочество скрепя сердце отпустила принца в Военную Академию, и больше никогда они не были столь близки. Очень скоро ему перестали сниться сны про то, как в беззаботные годы, когда он едва ходил, высокая беловолосая женщина брала его на руки и что-то напевала, мягко улыбаясь. Это были личные воспоминания, интимные, не имевшие никакого отношения к той грязи, в которую он погрузился с головой, попав к гарденцам. После всего, что с ним стало, разве мог он говорить о тех, кто ему в самом деле был близок? — Что именно ты пытаешься узнать? — прищурив глаза, процедил Зен. Вряд ли гарденец мог представить, что попал пальцем в небо и задел внутри него нечто такое, о чем в Круге не принято было говорить. Воспоминания, всколыхнувшиеся внутри подобно мутной воде, принцу не нравились, поэтому голос его прозвучал резче, чем следовало. — На допросах я всё, что посчитал нужным, тебе уже рассказал, Сатори-доно. Стоило прирезать меня еще тогда. Я ведь не просил делать из меня шлюху, а источник информации из меня хреновый. Ты и сам это знаешь. Судо, слушая их разговор, от неожиданности приподнял бровь, а нитто-каи на долю секунды будто скривился от боли, замер, а затем медленно отложил бесполезные документы. Давненько дариец не преступал черты и не говорил с ним в таком тоне. — Что-то не нравится? — оскалился принц. — А-а-а… — издевательски протянул он с пониманием, — не те слова подобрал. Простите, Сатори-доно. Кё задумчиво пожевал губу, а после резко дернул из кобуры лучевой пистолет и вжал его дулом в подбородок пленника: — Я не пытаюсь дознаться до чего-то еще, — обманчиво мягко прошелестел голос гарденца. — Всего лишь хотел узнать, есть ли в Круге кто-то, — он сильнее надавил на пистолет, свободной рукой сминая ворот дарийской формы, — кто станет в память о тебе зажигать лампаду? Не твои глупо подохшие офицеры, а кто-то… родной, кто-то любимый? Этот твой «брат»… Ты же не думаешь, что он выжил? Думаю, он истек своей поганой кровью и до сих пор болтается где-то меж звезд бесполезным мешком мороженых костей, — закончил почти шёпотом Кё, купаясь в ненависти, которой вспыхнул светлый взгляд. — Ты так и не научил свою говорящую обезьяну манерам, — вдруг заметил со своего места доктор, мгновенно на порядок понижая градус происходящего своим будничным тоном. Он перелистнул документ, будто здесь не было ничего необычного. Как ни странно, это помогло обоим остыть. Зен уже справился со своей вспышкой раздражения и усилием воли расслабил напрягшееся тело. Ноги-то его не были прикованы, и в отсутствие гравитации Сатори рисковал отлететь к противоположной стороне салона, если бы и дальше продолжал наседать на него. В необузданных реакциях гарденца была своя прелесть, но всё же не стоило испытывать судьбу и так глупо подставляться. Зен никогда не забывал, как Сатори равнодушно вырезал свои знаки на спине Иолая, будто перед ним не живой человек, а кусок пластика. Зен Дарийский и его ребята не прошли отбраковку в Службе Распределения и поэтому стали военными. Они — не те, кто дарит жизнь и двигает вперед науку, они всего лишь передняя линия обороны. Такие дарийцы способны на страшные вещи, но, в отличие от гарденцев, всегда помнят о границах. Принц осознанно расслабил плечи, натянул на лицо легкую улыбку и чуть отодвинулся от намявшего кожу дула. Раз Сатори до сих пор спрашивает про «брата», значит, даже не предполагает, что на челноке упустил не принца, а реального коммандера Торна. В таком случае его вопросы объясняются обычной ревностью и неуверенностью в себе. Всё в порядке. Капитан совершенно не сосредоточен на будущем бое, и это хорошо... — Видишь ли, — Сатори пожевал губу, раздумывая, убирать пистолет или нет, — мне показалось несправедливым, что меня будут помнить как героя, в отличие от тебя. Как только система зафиксирует мою гибель, там… на вилле Гардена-16 моя дорогая матушка с женой всенепременно устроят поминальную службу. Сделают вид, что очень горюют… Судо громко цыкнул и завозился, молча выражая несогласие с откровениями Сатори. Он не мог выносить такое стыдное поведение друга. Ему даже некуда было выйти, чтобы не видеть, как тот теряет лицо перед этим напыщенным дарийским куском дерьма. Сатори, конечно же, проигнорировал его. — Зажгут огонь, потеряв такого блестящего офицера и примерного сына, а мой любовник, — он провел дулом по скуле Зена, — сгинет во тьме космоса. Без следа… Точно пыль. Будто и не было тебя никогда. И никто о тебе больше не вспомнит, Иораи. У меня это вызывает досаду. Вдруг я убил единственного человека, готового вспоминать о тебе? Что думаешь об этом? — Какая разница, что я думаю, Сатори-доно, — негромко ответил принц, будто не замечая прикосновения металла к коже и лихорадочного блеска в глазах. Кё мгновенно заводился от ощущения власти над ним. Даже дыхание его участилось. Он так болезненно нуждался в понимании того, что владеет им безраздельно, что становилось не по себе. Интересно, что будет, если сказать гарденцу, что, судя по характеру военных действий, коммандер Торн вполне себе жив? Жив, здоров и возглавляет Дарийский Флот, в последние месяцы окончательно доставший Гарден своими выходками и оттеснив линию фронта от границ Круга на существенное расстояние. Сатори, конечно же, глядя на донесения с передовой, ничего такого не видел. Перед решающим боем все капитаны Эскадры Красных Драконов изучали сводки, пока следовали к месту сбора, так что Зен в некоторой степени тоже был в курсе перемещений гарденских войск. Не знал гарденец и того, что настоящий Иолай Торн, которого он считал мертвым и к которому так страшно ревновал Зена, с чувственной точки зрения его пленнику никто. Отношения «учитель — ученик» Кё, скорее всего, понял бы, но ни за что бы не поверил, что между ними не было секса, как это бывает у гарденцев. Ведь наставники часто заводили довольно продолжительные романы с юношами, которых обучали не только искусству войны, пока те не выходили из возраста «первой весны». Такие отношения назывались «сюдо» и были в порядке вещей, учитывая, что на кораблях женщин не водилось, а для буси подобная связь обуславливалась древними традициями. Например, было полно молодых офицеров, только и мечтавших о том, чтобы доктор Судо обратил на них внимание и взял кого-нибудь под крыло, но Асаги упорно отказывал им, пока совсем не припекало. — Учти, если твоя обезьяна подхватила за решеткой какую-нибудь заразу, карантин она у меня не пройдет, — демонстративно заговорил на гарденском Асаги, сидевший от Сатори через проход. Окатив чужака взглядом, полным ледяного презрения, Судо выжидательно уставился на своего друга. Ему чертовски надоело слушать, как нитто-кайса время от времени переговаривается с этим отребьем, из-за которого у них столько неприятностей. Зен дёрнул краем рта, едва сдержав злую улыбку. Подобные вещи его мало задевали, и на главу Гарденской медслужбы принц даже не злился, но попытка показалась забавной. Доктор не был его проблемой. Он был проблемой Сатори. Ведь Асаги был прост и понятен: он ненавидел дарийцев и был в своей холодной расчетливой ненависти постоянен. Она была такая же выверенная и отмеренная, как препараты, которые он держал в морозильнике, — до поры до времени инертные. Кё и бровью не повел в ответ на его выпад: — Вряд ли такое возможно. Я бы тогда тоже заразился. Судо хмыкнул: — Не понимаю, зачем везде таскать с собой этот мусор! — Затем, что это мой мусор… Выпутываясь из ремней, Асаги выглядел крайне недовольный таким ответом, но предпочел тему дальше не развивать. Он давно сдался и просто следовал за Сатори, куда бы тот ни направился. Будь это кто угодно другой, а не Судо с Кё, наверное, Зен бы посмеялся такой болезненной связи между двумя мужчинами, но, к сожалению, а может, и к счастью, объектом внимания одного из них был он сам, и от этого вся ситуация представала в совсем ином свете. Помимо ненависти к дарийцам в докторе Судо бурлила тщательно скрываемая едкая обида и ревность, становившаяся раз от разу лишь сильнее, так как его друг и несбывшийся любовник предпочел ему врага. Но доктор был так увлечен ролью безответно влюбленного и так любил боль, причиняемую ему этими недоотношениями, что никогда бы не убил Белого Демона в обход приказов Сатори. Если раньше такое было возможно, то после прямого запрета Кё самовольство Асаги означало бы, что он хочет управлять ситуацией, взять власть в свои руки, а это последнее, чего хотел медофицер от их с Сатори союза. Собственная благородная жертва настолько увлекала доктора Судо, что он готов был придерживаться этой линии поведения до самого конца, видя благодарность в глазах обожаемого нитто-кайса. Так что чувства, как выяснилось, губили не только Кё. В такой схеме дарийский любовник был не то что третьим лишним, а одним из многих, которых Асаги пережил, продолжая оставаться единственным близким к Сатори человеком, стоящим над страстями. И совершенно неважно было, ревновал ли он, хотел ли убить дарийца или встряхнуть как следует за шиворот друга, прокричав ему в лицо: «Очнись!» Важно было, что Иораи для любого гарденца всегда будет чужаком, забавной зверушкой, к которой по случайности привязался один из них. С кем не бывает? Впрочем, принц на судьбу не жаловался. Благодаря вот таким незаметным штрихам и деталям в общей картине злоключений он до сих пор оставался жив. На него обращали меньше внимания, чем следовало, а потому он мог пользоваться определенной степенью свободы и безнаказанности, благодаря которой знал такие вещи, которые, попади он на борт звездолета Круга Распределения, здорово помогут в войне. Что же касается презрения в глазах гарденцев, то на него Зену было глубоко плевать. Забавная кукла, которая всегда на виду, вызывает меньше подозрений — это истину он усвоил хорошо благодаря нитто-кайса. Исполинские межпространственные корабли не были приспособлены для посадки на поверхности планет и стыковались с пересадочными узлами орбитальных станций, подбирая пассажиров, доставленных на станцию челноками. За Сатори и доктором Судо прилетел специальный военный борт, который должен был отвезти их в расположение эскадры. Военный транспортник преодолевал расстояния совсем на других скоростях, так как в отличие от припланетного челнока был оборудован нужными для таких полетов двигателями. В порту к ним присоединились ещё несколько гарденцев из высших офицерских чинов, и, видя нашивки эскадры Красных Драконов, никто их группе вопросов не задавал, несмотря на то, что нитто-кайса сопровождал дариец. «Змей» за время их отсутствия как следует подлатали. Это уже был не тот дышавший на ладан корабль, который едва сумел вернуться из долголетней миссии, пробираясь в Гарден практически вслепую с одним уцелевшим корветом сопровождения. Да и Сатори Кё больше не был итто-каи, захватившим командирское место в силу обстоятельств. Новая форма, новые нашивки, новая команда, кроме тех, кто остался от прежнего состава и согласился пойти в самоубийственную кампанию в составе Красных Драконов. Предполетное совещание проходило в ускоренном режиме. Гарденцы торопились. Поэтому, пока Сатори лицезрел ничего не выражающее лицо вице-адмирала Хасимото, заправлявшего эскадрой, а доктор Судо готовил свои препараты и лазарет, Зен прохлаждался в камере. Кё опасался в такой ответственный момент оставлять его в своей каюте, потому что как раз сейчас ему проблемы были не нужны. Пусть это и дорога в один конец — их нынешний полет — потомок древнего рода буси желал пройти её с достоинством. У них еще будет время перед тем, как для всего станет слишком поздно…

* * *

— Мне порой кажется, что они не люди, а роботы. Иолай нервно выстукивал по панели одному ему ведомый ритм. — Как можно было нагнать столько кораблей в такие сжатые сроки? Его брат нахмурился и оставил фразу без ответа. До прогнозируемого выхода сил Гардена в означенном секторе оставалось чуть меньше суток, если, конечно, Иолай не ошибся в своих расчетах. — Отдохни, а то ты сам уже похож на робота… — в конце концов сказал он. — Нам понадобится всё твое умение и везение, если оно существует. Так что считай, что это приказ твоего капитана. — Автоматика решает многое, но не всё. Ты прав. Выспаться, конечно, надо. — Коммандер Торн невесело улыбнулся и прижал пальцы к голове, салютуя. Мол, «так точно, будет исполнено». Последние две недели его ужасно вымотали. Напряжение зашкаливало. Его люди устали. Иолай устал тоже. Вот только парни менялись, а его заменить было некем. Он определенно перерабатывал, практически сливаясь с симулятором в единое целое, доводя до автоматизма тысячи сценариев, при которых непременно нужно было выигрывать, и поэтому на сон каждый раз у него оставалось всего два-три часа. — Заодно объяви обязательный отдых для основной группы. Оставь дежурную смену и сам тоже не перенапрягайся. У «Полифемуса» впереди веселенький денек, если, конечно, чертовы гарденцы объявятся и не передумают в последний момент. — О, это наша общая мечта… — Чтобы они потерялись в космосе? — хмыкнул Иолай. — Чтобы угомонились и откатились в свой сектор. — Увы… — покачал головой коммандер. — Его Высочество всегда говорил, что они понимают лишь силу. — Иди уже, пока не начал мне по сотому разу рассказывать, как он пожертвовал собой и выиграл для вас время. Младший Торн отстегнул ремни и вынырнул из кресла. Магнитные ботинки с тихим гулом активировались, позволяя закрепиться на условном полу, так что он оказался на стене по отношению к Феофалу. Чтобы не мешать работе, он аккуратно проследовал по поверхности к люку, ведущему в коридор. Дальше было проще. Отключив ботинки и зацепившись за поручень, он сильно оттолкнулся и полетел по круглому коридору в сторону перехода на вторую палубу. «Полифемус» был огромным. Между уровнями курсировали лифт-капсулы для удобства команды, но прямо сейчас фрегат лежал в дрейфе в ожидании боевых действий, и искусственная гравитация не работала. Время от времени в смотровых иллюминаторах можно было заметить далекие красные габаритные огни корветов сопровождения, обходивших матричный корабль по эллипсоидной орбите. Заглянув по пути в лазарет, коммандер Торн какое-то время наблюдал как голубоглазая медофицер Рид возится с одной ей ведомыми препаратами. Глава медслужбы отдыхал, поэтому на смену заступила Агнесса. Она заметила Иолая, застывшего у прозрачной перегородки между коридором и санчастью, но не спешила его впускать. Флиртовать с ней в принципе было довольно сложно из-за специфического характера, хотя Торн знал, что ничто человеческое офицеру Рид не чуждо. Видел это по ее лицу. Когда она передавала младенца Пространственному Патрулю, на этом лице читалось явное беспокойство. «Полифемус» оказался довольно близко от жилых систем Круга Распределения, где уже работали ганицианские корабли, следившие за порядком в нейтральной зоне. Пространственный Патруль должен был доставить малыша на ближайшую планету, чтобы Система Распределения направила его на обучение в соответствующий интернат. Всё, как Торн и обещал Консковали: у ребенка будет новое имя и право на нормальную жизнь. Маленький гражданин Круга Распределения никогда не узнает, что его вырезали из матери и переправили через пол-Вселенной в обмен на призрачную информацию о Его Высочестве Зене, генетическом близнеце его отца-пирата. И всё ради того, чтобы у него был шанс вырасти и жить обычной жизнью. Иолай надеялся, что всё сложится и впоследствии Тридена Даггерда Скима Пятого, названного так в честь их сумасшедшего лейтенанта-полукровки из спецвойск, можно будет разыскать. Как Иолай теперь понял, мать нарочно не дала ему имя, чтобы не привязываться и знать о нем как можно меньше. Настолько мало, чтобы даже под пытками не выдать сведений. Ридо Консковали хотел, чтобы ребенка с ним ничего не связывало. Кому какая разница, что у полукровки гены серии Z? Его Высочество Зен Дарийский прекрасный пример того, как эту генетику из недостатка общество превратило в преимущество, и Зена, в отличие от пирата Консковали, отбракованным материалом ни у кого язык не поворачивался назвать. — Коммандер, — скупо кивнула Агнесса, оставляя в покое свои пробирки и наконец открывая бокс. Пронзительный взгляд синих глаз остановился на Иолае. Она будто вечно всех в чем-то подозревала и пыталась угадать, когда именно стоит пускать в ход гипошприц, заправленный сывороткой правды. — Вы что-то хотели? Иолай невольно поежился. Наверное, с ним что-то не так, раз он считает подобные вещи крайне привлекательными. — Капитан Торн отправил меня отдыхать, но, боюсь, один я не справлюсь. Медофицер стянула перчатки и отправила их в утилизатор. Следом полетела маска. — Могу уколоть транквилизатор, или обойдемся простой капсулой снотворного. Как вам такой вариант? — У меня есть идея получше, — мягко улыбнулся Иолай, блокируя за собой входной люк. Агнесса приподняла бровь, но комментировать ничего не стала, правильно рассудив, что коммандер уже раз сто слышал от других всё, что можно сказать в нынешней ситуации: что ему стоит сосредоточится на грядущем сражении, что искусственная гравитация сейчас не работает и это чертовски неудобно, что они как-то пропустили период ухаживаний, потому что его жалкие попытки под любым предлогом заворачивать в медотсек слабо тянут на ухаживания, что они вообще-то ни разу не обсуждали саму возможность того, чтобы она дала свое согласие на встречи, особенно после его неуклюжих попыток завязать с ней хотя бы дружбу. — Всё настолько серьезно? — буднично поинтересовалась она, расстегивая магнитную застежку на груди. Та легко разъехалась в стороны, выставив напоказ красивую грудь, обтянутую нижней форменной майкой. Иолай едва заметно кивнул головой, и это был вовсе не флирт с его стороны, а чистая правда. — Да. Очень серьезно. Она спрашивала не об их недоотношениях, и отвечал он не о них. Возможно, спустя неделю бесформенные обломки кораблей будут парить в космосе, выпадать красивым метеоритным дождем на ближайшие планеты, и где-то там, в Круге, никто никогда не узнает, что с ними случилось. Сколько же их гибло в черной яме пространства, исчезая бесследно! — Жаль, — смягчилась Агнесса и потянула вверх край майки, чтобы снять ее через голову. Медофицер осторожно оттолкнулась и вплыла в объятия коммандера. — Действительно жаль, — прошептал он ей в губы. Любить женщину было так просто. Так естественно. Любовь успокаивала тревогу в груди, разделяя ледяной холод вечности на двоих, размывая ее близостью и жаром, исходящим от чужой кожи, отчего становилось чуточку легче. И если в мирной жизни секс для обычных ганицианцев и гарденцев был чем-то вроде развлечения, где-то между походом в клуб и употреблением алкоголя, то для Иолая перед тьмой грядущей неизвестности он был самым естественным проявлением глубокого чувства бессмертия, заложенного в каждое живое существо самой его природой. Никто не хотел умирать, но, к сожалению, в этом мире всегда и всё заканчивается только смертью, так что всё лучшее происходило с ним прямо сейчас, а в непонятном «потом», когда «всё будет хорошо», он себя не видел. Это вызывало некоторые сожаления. Иолай жалел о том, что у них с офицером Рид так мало времени, что это, вполне вероятно, последняя возможность быть вместе, потому что даже он, великий коммандер Торн, стратег Круга Распределения, ученик и последователь Зена Дарийского, не мог с точностью просчитать, что будет после. Кто из них окажется жив. Кто — мертв. Конечно, он сделает все от него зависящее, но в бою под плотным огнем умирали быстро. Вот корабль сверкает защитным полем во всем великолепии, вокруг вьются, отстреливаясь, корветы, прикрывают его от ударов, сдерживая натиск лучевых установок врага, а в следующую секунду безмолвный взрыв в пустоте космоса ослепляет яркой вспышкой, испаряя в мгновение ока вместе с металлом такие прочные дарийские тела. После оставались лишь фрагменты обшивки и сплавившиеся в комки «жетоны смерти». Впрочем, изготовленные из особых материалов, даже после сильных повреждений жетоны позволяли идентифицировать исчезнувшего. Конечно, если будет кому их искать... Агнесса, отзываясь на его поцелуи, запустила пальцы в золотистые волосы коммандера, щекотно взъерошив их. Они медленно кружились посреди отсека, переплетаясь руками и ногами, исследуя друг друга, впитывая близость и безвременье момента. Жар чужого тела делал равнодушный взгляд мертвого космоса чуть более терпимым. Напоминал им о том, что они все еще живы. Одежда парила вокруг крыльями причудливых птиц, безмолвно застывших в полете. Над входом мигал красным сигнал блокировки двери. — Идем… Там есть фиксаторные ремни. Она потянула его за собой, отталкиваясь от стены, к которой их прибило медленным кружением. Процесс мог бы быть неловким, неудобным, требовалось обвязать друг друга эластичным бандажом, чтобы бедра плотно соприкасались, но вся эта неловкая шелуха меркла на фоне плохо сдерживаемой страсти, просачивавшейся через горячие ладони, дарившие столь желанные прикосновения. Иолай целовал горячо, чувственно, от удовольствия прикрывая глаза, словно у них впереди было всё время мира. Возможно, он слишком долго ходил вокруг да около. Возможно, не им, созданным с изъянами и приговоренным Системой Распределения всю жизнь воевать, желать простого человеческого тепла. Возможно, будь они другими, такими, как надменные гарденцы или беспечные ганицианцы, их бы устраивали одноразовые случайные связи, в изобилии процветавшие на планетах и станциях. Да и какая разница, в конце концов, что будет после? — Я, скорее всего, возьму его в обучение, — разорвав поцелуй, улыбнулся Торн. — Кого? — не поняла медофицер. — Скима Пятого. И Агнесса рассмеялась. Легко. Звонко, как смеются только очень счастливые люди. — Да брось, ему же и года нет! — Ну и ладно, — пожал он плечами. — Зато у меня есть его регистрационный номер, так что мы подождем. Подождем же? Всё-таки на долю секунды Агнесса поджала задрожавшие губы, резко втянув воздух, чтобы подавить непрошеные слезы, а затем насильно вновь растянула их в улыбке, справившись с эмоциями: — Конечно, коммандер. Подождем. Ждать не так уж и сложно. И слезы всё же потекли из глаз, хотя сами они теперь смеялись над этой своей неуклюжей надеждой на лучшее — голые, обвязанные ремнями пылинки жизни в жалкой металлической скорлупе, парившей на краю звезд в ожидании катастрофы.