Зен Дарийский

В их головах ничего не изменится! Никогда. Гарденец всегда остается гарденцем. Зен понял это давно, когда только поступил в Военно-Космические войска и его первые миссии были связаны с налаживанием дипломатических отношений с Империей. Тогда он узнал многое об их культуре и особенностях менталитета, тогда же выучился гарденскому языку. В обществе Зена Дарийского считалось, что Человечество должно мирно сосуществовать во всём своем разнообразии, и жители Круга столетие за столетием пытались воплощать эту идею в жизнь. Принц не раз предупреждал Совет, что имперцы — иные. Для них ценны были только люди Гардена. Остальные же рассматривались как ресурс, двигающий руками и ногами, которым должен был управлять сильнейший. Слабость в Империи презирали, и этим объяснялась их надменность по отношению к остальным народам. Когда до столкновения с ВКС Дарийского флота оставалось чуть меньше суток, Сатори выкроил несколько часов на отдых и распорядился привести к себе в каюту Торуна. В ожидании выхода эскадры у системы М32 нитто-кайса не находил себе места. Разболелись давно зажившие раны, и ничто так не успокаивало нервы, как присутствие любовника. Однако беседа за игрой в сёги, которая должна была помочь Сатори собраться с мыслями, внезапно приобрела скверный оборот, и поэтому они, забыв о партии, уже битый час спорили на темы, на которые не принято было распространяться. — Ценность жизни для вас — пустой звук, Кё! Это глупо. Так глупо! Принц был раздражен. Он понимал — потомственных и профессиональных военных с детства пичкали идеей, что презрение к смерти есть великое благо. Поэтому до Сатори не доходила одна простая истина: подобная идея, проросшая в головах гарденцев, как сорняк, позволяла руководству легко управлять старшим и младшим офицерским составом, наполовину состоявшим из кланов буси. Разглагольствования о скромности, достоинстве и чести преследовали одну цель — передать власть над жизнями миллионов гарденцев, служивших в войсках, Императору, чтобы они бездумно выполняли приказы. — Вовсе нет, Иораи. Просто мы не распыляемся на тех, кто не важен. Ты готов не глядя бросаться на любого, точно тупой пёс, охраняющий стадо. А всё потому, что нет в тебе собственной воли — только твоя биологическая программа! Мой же выбор осознан. Когда третьего не дано, буси выбирает смерть. Гарденцы умеют владеть собой. Умеют делать то, что требуется, безо всяких страхов и сожалений! — Владеть собой?.. — Зен покачал головой, не соглашаясь. — Если бы ты не хотел ежедневно со мной трахаться, мой хладный труп болтался бы сейчас в космосе! Всем известно, что вы не держите пленных. Увы, спешу тебя расстроить: твоя одержимость моей задницей мало похожа на владение собой. — Ты ничего не понимаешь, Иораи. Я не могу подарить Императору чувственную любовь, подобно возлюбленному, поэтому отдаю ему свою жизнь и верность. Господин, которому служит буси, силен духом и велик помыслами. Он достоин служения. А кому служишь ты? Этим слабакам ганицианцам, прячущимся за ваши спины?! Достойны ли они твоей жертвы? — Я не считаю желание защищать слабого жертвой, Кё. Это для вас сострадание — слабость, как и желание простых людей жить, а для нас — добродетель. — Честь и доблесть важнее твоих личных пристрастий, коммандер. Жалость лишь одно из качеств, которые помешают воину выполнить его предназначение, когда наступит срок, поэтому она должна быть отринута. Зен фыркнул и прошелся туда-сюда по капитанской каюте. Взъерошил отросшие белые, как хлопок, волосы на затылке. Потёр лоб. Они ругались как чертова супружеская пара со стажем, которая не сошлась во мнениях. Сатори, одетый в одни лишь хакама, восседал на своей узкой койке перед доской сёги с дощечками и следил за его передвижениями со вселенским спокойствием. Черный дракон гармонично обвивал накачанный торс, волосы были собраны в небрежный пучок, из которого торчали выбившиеся пряди, красивые раскосые глаза влажно блестели. Зен с усилием отвел глаза от забитой татуировкой груди. И когда только принц успел стать таким несдержанным? Когда его стало волновать, что́ думает пленивший его враг? Не хватало еще ввязаться с гарденцем в драку на почве разногласий. А очень хотелось! О-о-очень хотелось сдернуть его с койки, тряхнуть как следует и приложить пару раз об стену, чтобы вылетела вся дурь из головы, и заодно отыметь в воспитательных целях в лучших гарденских традициях. Может быть, так и следовало поступить. Может быть… — Честь? Дожили, — презрительно бросил Зен, прочистив горло. — Убийца учит меня чести, после того как Гарден изничтожил миллионы ганицианцев в наших пограничных колониях! Так не пойдет. Я знаю, в чем ваша проблема, Сатори-доно: вы любите нападать на слабых — на тех, кто не в состоянии дать отпор, оправдывая зверства сомнительной философией. И знаешь, в чем ужас, в чем ваша душевная болезнь? В вашем абсолютном равнодушии. Вы не сожалеете! Сатори приподнял бровь, но промолчал в ответ на обвинения. Зен еще в бытность свою дипломатом заметил эту тенденцию. Все, что интересовало имперцев — это пристойный внешний вид. В Гардене считалось, что достаточно сказать: «Этого не было», — и все будет в порядке. Официально они до последнего отрицали бесчинства, которые творили военные, и жутко оскорблялись, если Империи ставили в вину геноцид и массовые убийства. — Ваша система мира, ваше общество тяжко болеет. Вы летите прямиком в ад, Кё, и тащите за собой остальных. Вы жестоки и к своим, и к чужим. Но лишь делаете вид, что рады подыхать в бессмысленных сражениях, а это не честь, Кё. Это глупость! Сатори сузил глаза. Ему не понравилось то, что он услышал. — Не забывай, Иораи, ты находишься здесь лишь благодаря моей привязанности. — Кё яростно ткнул себя в обнаженную грудь, на которой жила собственной жизнью татуировка. Из-за рисунка, даже лишенный одежды, он не выглядел голым. — Да, такова моя прихоть! Но это не значит, что я забыл, кто я и каков мой долг. Как видишь, чары Белого Демона не настолько затмили мой разум. По-хорошему, за такие речи тебе следовало бы отрезать язык. Прав Асаги — я слишком многое тебе позволяю. — «Чары» Белого Демона! — передразнил принц на гарденском, не обращая внимания на угрозу. — Да я задыхаюсь рядом с тобой, Кё! Великий план соблазнения выходит мне боком, если ты об этом. — Задыхаешься? Неужели? — Сатори зло прищурился. — Именно. Нечем дышать. Вакуум! Ты пуст, Кё. В вас во всех внутри пусто. Вам позволено любое дерьмо, любая грязь и подлость. Но когда вы встречаетесь с отпором, с таким же к себе отношением, то возмущаетесь, словно невиновны. На всё-то у вас есть своя «традиция»! Своя гребаная причина. Очень важная! Важнее прочих! Как ни погляди, вы вообще прекрасные ребята! — Зачем ты мне все это говоришь, коммандер? — мрачно поинтересовался нитто-кайса, зажав между пальцев дощечку «королевского дракона». — Зачем испытываешь мое терпение? Ты регулярно выказываешь неуважение ко мне, не помнишь своего места, не знаешь, как положено себя вести, в конце концов! Но я смирился. Я принял то, какой ты. Так будь же хоть немного благодарен! Возьми на себя ответственность. Я ведь не один лежу в этой постели! Уж если гарденский нитто-кайса тебе столь противен, напомню, что выход у тебя был всегда. — О, ну не начинай…— отмахнулся от него Зен, картинно схватившись за лоб, будто у него разболелась голова. — Твоя смерть никогда не была мне выгодна. Ты слишком много придаешь себе значения, Кё. Я не спрашиваю с тебя за весь гарденский народ, и ни к чему было приплетать сюда постель. Сатори открыл рот, чтобы что-то ответить — он, вообще-то, имел в виду немного другое, — но, поймав взгляд светлых глаз, передумал и отвернулся. Аккуратно вернув дощечку «дракона» на место, гарденец принялся разминать травмированное плечо, чтобы хоть чем-то себя занять. Обида сквозила во всей его позе, в натянутой линии спины, в плотно сжатых губах, но Сатори стоически молчал. Бить, пусть даже словесно, того, кто не сопротивлялся, принцу было неприятно. Вражеский капитан давно не отвечал ему так, как он того заслуживал с гарденской точки зрения. Случись подобный разговор в самом начале их «общения», принц давно бы болтался подвешенным в карцере и путал день с ночью. Пытаясь подавить в себе раздражение от непрошеного сострадания к гарденцу, Зен подошел к нему и положил руку поверх замершей ладони. — Дай я… Сатори недовольно фыркнул и замер, опустив руки, — мол, делай, что хочешь. Пленник за его спиной согрел, потерев друг о друга, гладкие ладони и молча начал разминать затёкшие мышцы. Кё прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной и прикосновениями. Определенно их тела понимали друг друга гораздо лучше разумов. За год, что они провели вместе, близость стала настолько естественной, что от этого делалось страшно. Единственным желанием Сатори в эти последние спокойные часы было держать любовника ближе к себе. Но сам нитто-кайса был далек от спокойствия. Кё все думал, что же ему делать с коммандером? Вопрос казался очень важным: убить его самому или вернуть на время сражения в камеру? А если убить, то как именно? Вряд ли дарийский офицер захочет умирать добровольно. Идеально было бы, если б он мог уйти достойно, как буси, сделав сэппуку, но неподготовленный к такого рода ритуалам чужак, даже такой выносливый, как дариец-модификант, вряд ли справится. И тогда ритуал превратится в некрасивый кровавый фарс. Ведь главное, чтобы тело осталось сидеть, а лицо не искажалось от боли, пока вскрываешь себе живот. Кё уж постарался бы отрубить ему голову так аккуратно, как только можно, чтобы она не покатилась позорно по полу, а целомудренно повисла на куске белоснежной кожи. Снег и кровь — это было бы пронзительно красиво! — Ты решил что-нибудь? — тихо спросил он. Сатори не нужно было уточнять, о чем речь. Иораи его и так понял. Руки на плечах на мгновение замерли, сжали чуть сильнее, чем нужно, а затем продолжили движение. В этом вопросе они тоже разошлись во мнениях. Иораи не желал сводить счеты с жизнью и не считал подобное предложение с его стороны проявлением милосердия. То, что дариец думал по поводу «сопроводить господина в посмертие», вообще нельзя было высказать в цензурных выражениях. Очевидно, сейчас пленник сделал над собой усилие и просто промолчал в ответ на его вопрос. Сатори не была ясна до конца причина отказа. Никому другому Кё не позволил бы его тронуть. Может, следовало предложить поединок? Но коммандер ни за что не поддастся. Даже с голыми руками полный сил Иораи убьет его в два счета, а нитто-кайса не планировал избегать своих должностных обязанностей и помирать до того, как выполнит долг перед Гарденом. Но Сатори устал переживать о том, что все кому не лень считали его трофей никчемной подстилкой. У гарденцев не укладывалось в голове, что Иораи до сих пор не покончил с собой и продолжал терпеть страшный позор плена. Жизнь благородного буси принадлежала Императору. Дарийцу не понять, что это такое, так как он от таких обязательств свободен. Конечно, можно попросить помощи у доктора Судо — смертельная инъекция бы подошла. Или дать коммандеру препарат незаметно, вместе с едой — начинить ядом один из пакетов, которые он так любит. Торун и не поймет, что случилось. С другой стороны, коммандер был достойным воином, и давать ему яд, подобно бездетной наложнице императора, было бы унизительно. Ещё обиднее становилось оттого, что Кё знал — дариец не боялся погибнуть, а из чистого упрямства называл такой исход бессмысленной тратой своего жизненного ресурса. На вопрос почему — посылал Кё ко всем чертям. Не мог же Зен признаться, что данные, хранившиеся в его памяти, будут весьма полезны Разведслужбе, если он выберется. Так что Его Высочеству, принцу Круга Распределения, приходилось валять дурака и уверять своего врага, что дело лишь в принципах. Полуправда обычно срабатывала. Решившись, Кё поднял руку в знак того, чтобы Зен прекратил мять его плечи, и развернулся к нему лицом. — А ведь с тобой, Иораи, я никогда не был по-настоящему жесток. Ни разу. Ты до сих пор цел благодаря моему терпению, но вряд ли ценишь это! — тихо заметил он. Про себя Сатори поморщился, но вовсе не от боли в плече. Упрёк прозвучал жалко, будто он дитя, чьих стараний не оценили. Сделанное открытие неприятно царапнуло самолюбие. Где это видано, чтобы доблестный буси, капитан одного из крейсеров Божественного Ветра, как влюбленный подросток, искал одобрения у дарийца?! Позор да и только. Хорошо, что их никто не слышал. Ужасно стыдно! Но прояснить ситуацию, в любом случае, следовало. — Да ты святой — не иначе, — саркастично заметил принц, не обращая внимания на хмурое лицо нитто-кайса. — Позволяешь мне быть тут. Кормишь меня, поишь. Даешь дышать с тобой одним воздухом. И самоубийство позволишь? Вот спасибо! Мечта, а не жизнь. И что именно я должен ценить, по-твоему? — Я предлагаю единственно возможный выход из нашей ситуации, но ты вечно чем-то недоволен! — повысил голос Кё, теряя терпение. — Такой же «единственный», как тот, когда ты стал капитаном на «Змее»? У Сатори дрогнули желваки. Он не любил обсуждать тему своего капитанства. Торун каждый раз выворачивал ситуацию наизнанку, высмеивая его и придавал геройскому поступку скверные черты, довольно убедительно мешая гарденские порядки с грязью. — Ты не имеешь права судить о том, чего не знаешь, коммандер. Тебя там не было! — процедил он сквозь зубы. — И слава Космосу, что не было. Иначе задохнулся бы. Ведь нет ничего плохого в том, чтобы зацепить своих вместе с чужими, верно? Тогда ты все решил сам. Так зачем тебе сейчас, — принц понизил голос и присел перед ним на корточки, заглядывая в лицо снизу вверх, — личное разрешение одного-единственного дарийца на его смерть? Не похоже на тебя, Сатори-доно... Кё протянул руку и взял Зена за подбородок, сминая кожу так, что губы пленника сложились смешным бантиком. Похвалив себя за то, как безмятежно прозвучал его голос, заметил: — Каждый из тех гарденцев счел за честь погибнуть ради общего дела. Наш с тобой случай отличается. Ни к чему лицемерить, коммандер, и делать вид, что ты ничего не понимаешь. Я ведь пытаюсь заботится о тебе. Мне не все равно, что будет с моим трофеем. Зен дернулся, высвобождаясь. — Что ж, это все объясняет. В «нашем случае» срабатывает забота о собственности. — Он поднялся и вновь принялся мерить шагами крошечную каюту. — Ты забавный человек, Кё. Обижаешься, ждешь от меня понимания. Зачем? — Зен развел руками. — Посмотри на своего доктора. Судо такой же параноик и садист, как и ты, и просто без ума от тебя! Поймет любой твой выверт. Отчего же вы до сих пор не вместе? Из вас вышла бы прекрасная пара! Что тебя в нем не устраивает? Сатори бросил на него, рассерженного и раскрасневшегося, удивленный насмешливый взгляд, будто вдруг увидел, что бамбук цветет розами: — Иораи, это что — ревность? — поинтересовался он. — Ревность?! — Зен выглядел слегка опешившим от такого предположения. — Да ты умом тронулся! — Точно. — Кё кивнул, подтверждая собственную догадку. — Она самая. — Вовсе нет… Кё с пониманием усмехнулся и убрал за ухо вывалившуюся из пучка прядь. Неужели Иораи в итоге к нему привязался? Как их молчание перешло в редкие разговоры, а потом трансформировалось в то, что происходит сейчас? Лукавил ли дариец, утверждая, что совершенно к нему равнодушен? — Я лягу, — в конце концов сухо сказал Кё. — Разомни мне спину. Он опустился животом на кушетку, уткнувшись носом в сгиб локтя. Зен недовольно поджал губы, но затем аккуратно присел на край и положил ладонь между горячих лопаток. На пробу прошелся легкими движениями сверху вниз, примериваясь. Самодовольная улыбка Кё не шла из головы, поэтому в какой-то момент Зен сжал пальцы чуть сильнее, чем стоило, доводя ощущения до неприятной боли. Стоило отдать гарденцу должное, он даже не шелохнулся, перетерпев его злость. — Надо было дать тем ублюдкам с Гардена-16 убить тебя… — пробормотал Зен, с усилием вдавливая ладони в горячую спину, пока не услышал тихий хруст. Затем сдвинулся ниже и повторил движение. — В салат… В кровавую кашу! Тогда я бы сейчас не воплощал в жизнь твои больные фантазии. Пот проступил между лопатками, когда принц совсем уж перегнул палку, но Сатори и не думал возмущаться. Напротив, ему это нравилось. Было забавно наблюдать за тем, как его трофей ершится, как пытается скрыть раздражение, переступая через себя, как все время проверяет на прочность границы дозволенного. Все было лучше, чем холодное равнодушие. Боль же от любимых рук заставляла Сатори лучше запоминать драгоценные минуты затишья перед боем. И, если б Иораи узнал, какие мысли блуждали в этот момент у нитто-кайса в голове, то непременно назвал бы его психом. — Нет, коммандер. Тогда сейчас ты был бы мёртв. Возьми левее, — велел Кё, и принц вновь сменил направление. — Вот так хорошо. Зен сильно прихватил плечо, и Кё охнул от накатившей боли. — Извини, я не нарочно, Сатори-доно, — ангельским голосом заверил его дариец. — Злишься? Могу понять. Я хотя бы буду сражаться, когда все случится, а ты сдохнешь, как дешевая потаскушка, прикованным в камере. Довольно позорная смерть, коммандер. Но, впрочем, тебе не привыкать. Его нарочитая грубость вызвала у принца лишь скептическую усмешку. — Зачем же в камере? — издевательски протянул он. — Можешь пристегнуть меня к своему капитанскому креслу, как в тот раз. Но, боюсь, если твое командование это увидит, его хватит удар, и тогда… Круг Распределения выиграет войну. Уголки губ Сатори приподнялись. Он оценил юмор, живо представив себе вытянутое лицо вице-адмирала Хасимото, командующего Красными Драконами. Впрочем, в реальности кайсёхо решил бы, что «Змей» захватили дарийцы и мгновенно велел бы испепелить судно. — В таком случае, не будем рисковать Империей, — ответил ему в тон Кё. Сатори перевернулся на спину, так что Зен вынужден был прекратить массаж. Прямо сейчас они прощались. В этом была вся правда… Пленник вопросительно смотрел своими невозможными глазами и заставлял сердце биться быстрее. Несдержанность в словах и в делах не делала нитто-кайса чести. О том, каким немногословным, безмятежным и лишенным страстей должен быть буси, он вспоминал со стыдом каждый раз, когда Торун исчезал из поля его зрения. Раз за разом Кё клялся себе, что это в последний раз. Но стоило Иораи оказаться рядом, коснуться его, как все возвращалось на круги своя. Сатори вновь ревновал, желал, умирал от восторга и с переменным успехом старался держать лицо, чтобы никто не догадался о власти, которой обладал над его телом и чувствами Белый Демон. Чудо, что Асаги еще не смеялся над ним на весь крейсер, — таким жалким Кё казался себе в этой привязанности. Сатори невесомо повел кончиками пальцев от бледного локтя, видневшегося из-под закатанного рукава, к жилистому крепкому запястью, покрытому золотистыми волосками. — Как тонкие золотые нити, — мечтательно произнес он. — Красиво… — Не удивлюсь, если ты пишешь хокку. Очень поэтичное сравнение. — Голос принца прозвучал слегка хрипло. Настойчивые, но легкие касания лишали Зена так необходимого сейчас равновесия. Он зачарованно следил за длинными пальцами, выводившими незамысловатый узор на его предплечье. — Я иногда забываю, что трахаюсь с наследным буси. Может, ты еще и на музыкальном инструменте каком играешь? — Ин-стру-мен-тах, — тягучим голосом поправил его Кё. — В основном традиционных. Тебе бы понравилось… — Значит… понравилось бы… — Сякухати. Такая флейта. Честная и простая, как молитва монаха. Ее нужно правильно прижать к губам. — Нитто-кайса сложил два пальца вместе, потянулся и прижал их к нижней губе Зена. От Кё не укрылось, что делали его прикосновения с любовником. — Они должны быть достаточно твердыми для этого… Сатори улыбнулся, как умел только он — остро и ярко, соблазнительно, — наслаждаясь тем, как потяжелело чужое дыхание, и повел рукой вниз. Коснулся гладко выбритого подбородка, крупного кадыка, осторожно обнял ладонью горло, лишь обозначая свое присутствие. — Ты мало похож на монаха, — сглотнул Зен, стараясь чтобы голос не дрожал, хотя сердце уже заходилось под ребрами. — Зато ты на демона — даже очень. — Б-банальщина… Сатори оскалился в недоброй улыбке и резко сжал пальцы, за горло подтаскивая дарийца к себе. Долго играть роль пай-мальчика у нитто-кайса не получалось. Столкнувшись с ним зубами, он втянул в рот губу Зена, прокусив ее до крови. Металлически соленый вкус заполнил рот, но от этого возбуждение лишь сильнее хлестнуло по нервам. Нетерпеливо дернув за пояс штанов, Сатори потащил с него брюки. Резкий рывок, и рубашка на груди принца распахнулась, повиснув на локтях. Заниматься сексом друг с другом у них всегда получалось лучше, чем разговаривать. Во всяком случае, до сегодняшнего дня. И всё же… всё же… — Ты неверно понимаешь наше стремление к смерти, коммандер. — Кё легко поцеловал выемку у ключиц, не сбавляя давления на шею. Светлая кожа под его губами пошла мурашками. — Когда понятие смерти по-настоящему овладевает тобой, прочно входит в твою жизнь, ты исполняешь свой долг наилучшим образом: ты верен господину, почтителен к родителям и избегаешь всех невзгод. — Сатори спустился поцелуями ниже и провел языком по нежно-розовому соску. Потянулся ко второму, с удовольствием отмечая, как напрягся дариец. — Так получается не только продлить свою жизнь, — прошептал он в пряно пахнущую потом кожу, —но и поднять собственное достоинство в глазах окружающих. Каждый из нас знает, как непрочна жизнь, — поцелуй под солнечным сплетением, — особенно жизнь воина. Он наконец ослабил хватку, любуясь следами, оставшимися на шее. Ему нравилось разглядывать свидетельства принадлежности на чужом теле, и пусть отметины быстро проходили, это было лишним поводом оставлять их снова и снова. Сатори склонился и прошелся губами по дорожке золотистых волос, уходящих вниз от пупка, вдыхая любимый запах. — Уразумев это, учишься воспринимать каждый день как последний в своей жизни и посвящаешь его выполнению важнейших обязательств. — Заткнись, ради Космоса! — процедил сквозь зубы Зен, теряя терпение и тут же в наказание за свое возмущение получил укус на границе дозволенного. Он дернулся и крепко выругался, вцепившись пальцами в кушетку. Сатори самодовольно улыбнулся и без предупреждения насадился ртом на крепко стоящий член. — Проклятье… — выдохнул принц, теряясь в ощущениях. — Ч-что ты… творишь?! Вот дерьмо! Он закусил губу и выгнулся, едва подавив стон. Он бы кончил, если бы Кё не пережал его у основания. В такие моменты лицо Иораи менялось. В такие моменты он принадлежал Сатори полностью. Весь его гнев, вся его страсть, всё его удовольствие… — Нельзя позволять мыслям о долгой жизни овладеть собою, иначе велика вероятность погрязнуть в пороках и беспутстве и окончить свои дни в бесчестье, — наставительно заметил Сатори, в пику своим словам укладывая дарийца на спину. — А то, что ты делаешь… не порок? — хватая воздух пересохшими губами, хрипло поинтересовался принц. Зрачки в светлых глазах почти сравнялись размером, делая их на мгновение одинаковыми. Кё с ума сходил от этой реакции, вызванной его прикосновениями. Он любил этот болезненный, опьяненный желанием взгляд. Изворотливый разум Торуна мог выдавать ложь за ложью, но не его тело. Его тело давно принадлежало Кё, и это делало нитто-кайса счастливым, пусть даже на такой краткий миг. — Пороком это стало бы лишь в том случае, если бы моего «Змея» не было на передовой, — парировал Кё и потянулся за поцелуем, широко оглаживая напряженное тело любовника. Уже после, натягивая форму, Сатори задумчиво разглядывал хмурого дарийца, обтиравшегося салфетками, и старался запомнить твердый изгиб губ, морщинки, прорезавшие лоб, и недовольный прищур глаз. Иораи пытался застегнуть на себе безнадежно испорченные брюки. Порванную рубашку он накинул на плечи, завязав ее спереди узлом. Выглядело это очень нелепо и сексуально одновременно. Сатори не понимал, как ему это удавалось. — Руки, — тихо скомандовал Кё, приблизившись к нему. Пленник застыл и поднял глаза. Силовые браслеты в руках нитто-кайса не предвещали ничего хорошего. — Ты серьезно? Да ладно, капитан! — неверяще уставился на него Зен. — Руки… Принц дернул уголком рта, но промолчал и протянул запястья вперед, сверля Сатори ненавидящим взглядом. Если бы Кё просто запер Зена в капитанской каюте или даже в тюремной камере, но не надевал силовых браслетов, было бы значительно проще, но гарденец слишком хорошо его знал. — Мера предосторожности, — пояснил нитто-кайса, цепляя скованные руки к выемке в стене. Он потянулся поцеловать любовника напоследок, но Зен резко дернул головой и чуть не попал Сатори по носу. Вовремя отклонившись, Кё рассмеялся. — Приятно видеть, что ты так и не сдался, дариец. — Да пошел ты на хрен, Сатори! — выплюнул принц, больше не стараясь казаться дружелюбным. — Это мне в тебе и понравилось — твоя лисья натура. Что ж, прощай, коммандер Торун Иораи, — и Сатори, широко улыбнувшись, шутливо отдал ему честь. — Увидимся в аду, — оскалился в ответ Зен, прежде чем гарденец успел исчезнуть за створкой двери, ведущей в коридор. ___________________________ Примечания автора: На протяжении главы Сатори не раз обращается к темам кодекса Бусидо ("Воинского Пути") и, в частности, цитирует Дайдодзи Юдзана — самурая (или по-японски "буси" - воина), историка и философа, ведущего свой род от клана Тайра, жившего в 17-18 веках.