Persona non grata

Дипломатию порой сравнивают с танцем: долгим, торжественным, с выверенными до каждого шага движениями. Быть может, со стороны она действительно так и выглядит; изнутри же, стоит лишь погрузиться в её недра, видится иная картина. Дипломатия — это любовная прелюдия. Осторожные игры, улыбки, касания. Постоянный поиск эрогенных зон, безмолвные договоры о том, кто будет сверху, как глубоко, как тесно и как долго, что приемлемо для обеих сторон… Мы, первая посольская миссия, были лишь улыбкой на губах Саммерсета, адресованной Валенвуду; мы были томным взглядом, глубоким вдохом, робким сплетением пальцев. После нас придут те, кто потребует и возьмёт, кто закончит начатое нами. Но — только если мы сможем довести наш робкий флирт до победного финала. Лорд Полномочный Представитель напоминал ежедневно (будто бы кто-то мог забыть): осторожность, мягкость, вкрадчивая сила. Чуть больше грубости — и Валенвуд, как капризный, обидчивый любовник, уйдёт. Чуть меньше уверенности — и лесные эльфы почуют слабину, навяжут свои условия, развернут и поимеют, как гулящую девку. Все мы — третьи, пятые, седьмые советники, помощники, секретари — ходим по лезвию ножа. Раскосые тёмные глаза следят за нами, чуткие острые уши слышат каждое слово. Будьте собой, внушал нам Лорд Представитель, но никогда не забывайте, что сейчас вы — это весь Саммерсет, это будущий Доминион. Я был образцовым дипломатом. Никто так не осторожничает, как знающий за собой грехи; а я о своих не забывал ни на миг. Здесь, в Элден Руте, я видел босмеров с рогами ежедневно — не такой уж диковинкой они оказались, не чем-то сакральным и невозможно редким. Мой внутренний зверь сыто урчал, довольный пусть скудной, но регулярной кормёжкой. Каждый вечер я запирал дверь своей комнаты-каморки, закрывал глаза — и перебирал, как скупец драгоценности, дневные воспоминания. Крохотные рожки-горошины на чистом лбу юной глазастой девчонки; толстые, короткие, торчащие вверх рога неприветливого городского стражника; длинные, острые, гладкие — у случайного прохожего; потрескавшийся правый и обломанный у самого корня левый — над суровым, в шрамах, бородатым лицом солдата. Я не знал имён, почти не помнил лиц. Мне довольно было выбрать себе рога на вечер; с рогами и вокруг рогов вились мои фантазии. Я представлял, как кусаю их, облизываю, сжимаю в руках, припускаю, посасывая, за щёку; я держался за рога на чьей-то — неважно, чьей — голове, когда толкался членом в горячий влажный рот. Меня гладили рогами, трогали рогами, имели рогами — и я трогал, гладил и имел. Чаще всего — и слаще всего — я возвращался к тем, самым первым рассмотренным мною. Точно таких мне больше видеть не приходилось, по крайней мере наяву. Но моя память и не нуждалась в понукании: разветвлённые на два неравных отростка, прижатые, словно приглаженные косы, к черепу, с острыми светлыми кончиками — мои руки помнили их так, будто не один год сжимали, будто это мои пальцы отполировали тёмную кость до гладкости и блеска. И только под теми самыми рогами я вообще замечал лицо — насмешливую черноту глаз, резкие скалы скул, широкий тонкогубый рот… Как настоящий безумец, я обзавёлся и материальным сокровищем: той самой обломанной веткой, свидетельством грехопадения, преступления против Зелёного Пакта, жаркого и стыдного онанизма в кустах, почти на глазах у объекта моих больных фантазий. Носить её при себе — всегда и всюду — стало для меня частью ритуала, но позволял прикосновения я только по вечерам, за запертой дверью. Я каждый вечер творил немыслимые вещи — но лишь в своём воспалённом воображении. Только пятна на простынях были уликой в этом затянувшемся преступлении. Понимание, что я нездоров, изломан, безумен, зрело во мне, крепло с каждым часом. Жизнь сплеталась из двух неразделимых частей: безупречный самоконтроль днём — и безудержные фантазии ночью. Фантазии, которых становилось слишком мало. Зверь внутри просился на охоту, и мне пришлось ослабить поводок, пока он не сорвался совсем. Между днями и ночами в моём графике вскоре появились ещё и вечера. В большой и дорогой таверне, стыдливо изгнанной поборниками Зелёного Пакта за — символические — городские стены Элден Рута, подавали привозную еду и напитки. Кружка пива или печёный картофель стоили там больше, чем грифонье мясо на моей родине — Пакт запрещал трогать растения Валенвуда, но не касался импорта. Несмотря на дороговизну, «Первое Зерно» никогда не пустовала: гости столицы лесных эльфов всех рас стекались сюда, устав от мяса и ротмита; зажиточные босмеры, обычно с выражением брезгливого или испуганного любопытства на лицах, тоже заглядывали. Пользуясь привилегиями должности, стал сюда заходить и я: не скрываясь, но оставляя мундир в посольстве. Не знаю, на что я рассчитывал, коротая вечера в «Зерне» с бутылкой бессовестно дорогого, но при этом скверного вина. Личные отношения с местными в посольстве никогда не одобрялись, но с недавних пор попали под официальный и сторжайший запрет. Второй Канцеляр-секретарь, опытный, немолодой и всегда безукоризненный, устроил громкий скандал, связавшись с босмеркой, дальней родственницей короля. Сам Полномочный Представитель, улыбаясь открыто и искренне, рассказывал о разнице в этикетах, тонко шутил про галантность альтмерских кавалеров и прямоту босмерских леди, сложностях перевода и трудностях в поиске общего языка… Скандал замяли, но виновника немедленно выслали на Саммерсет, поставив на дальнейшей карьере крест размером с Кристальную башню. Я встретился с ним взглядом, прощаясь — и из золотистых глубин на меня посмотрело отражение моего же безумия. Я не знал его леди и не хотел знать: были у неё рога? Или, может, узкие плечи, тонкие лодыжки, огромные глаза… Я не знаю и не узнал до сих пор. Мне хватало собственной одержимости. А после скандала Лорд Представитель собрал нас всех до единого в своём кабинете и высказался уже совсем не дипломатично, а по большей части и совершенно непечатно. Неловко признавать, но безмерно уважаемый мною старший коллега в тот раз жестоко, быть может, даже фатально ошибся: его хлёсткие, нарочито грубые фразы падали в слишком подготовленную почву моего воображения и прорастали новыми фантазиями. Запятнать честь мундира, к примеру, добавилось к моим idée fixe — в самом буквальном из смыслов. Зверя же приводила в неистовство запретность. И вышло так, что последними камнями, толкнувшими меня в пропасть, стали проступок Канцеляр-секретаря и неосмотрительность Лорда Представителя. Нет, я не настолько жалок, чтобы возлагать на других собственную вину — скорее, мне видится в этом грустная ирония. Как и в том, впрочем, что рейнджер Финруин, истовый приверженец Зелёного Пакта и достойнейший сын Валенвуда, решил остановиться в «Первом Зерне». Я сидел, погружённый в свои мысли — ясно и отчётливо помню, что именно тогда, в тот злосчастный вечер мне удалось ненадолго сбежать от своего наваждения; в молчании сидел я, обдумывая один предстоящий на следующий день разговор. Мои отчуждённость и замкнутость словно окружали меня невидимым, но осязаемым куполом: несмотря на привычную для «Зерна» многолюдность, со мною рядом не осмелился сесть никто. Но и на это не обращал я внимания — пока не был грубо возвращён в реальный мир: мне весьма чувствительно отдавили ногу. Зверь победил в тот злополучный вечер, и я капитулировал без боя. Я признал поражение в тот миг, когда поднял глаза, чтобы взглянуть, кто так бесцеремонно вторгся в моё уединённое отчуждение. Зверь толкнулся под рёбрами и впился мне в глотку изнутри, обжёг жаром и выстудил сразу; его рык прорвался не звуком с моих губ, но дрожью в ладонях. С глухим тяжёлым стуком, как створки дверей в двемерских руинах, в моей голове столкнулись два образа — и слились в один. Я мог бы — вряд ли, но всё-таки допустим — не узнать лицо: все лесные эльфы ещё казались мне схожими между собой, как близкие родственники. Я мог бы не узнать голос — хотя тоже едва ли: резкий акцент и вкрапления ругательств на босмерисе, возмутившие меня в первый раз, никуда не делись и поныне. Но я точно не мог не узнать эти рога. Я видел их каждый вечер под закрытыми веками. Я увидел их наяву, совсем рядом с собою — и зверь победил. Презирал ли я себя после? Безмерно. Искал ли оправданий? Не осмеливался. Единственное утешение, что я позволял себе — лишь наивная, примитивная вера в то, что есть некий «зверь» внутри, отдельный от меня, порядочного мера Литранделя из Шиммерина, третьего Юстиц-советника Лорда Полномочного Представителя Саммерсета в Валенвуде. Спасительное заблуждение, что помогало мне удержаться на грани: выкинуть, исключить тёмное, животное, стыдливо именуя его «зверем внутри», отрицая всякое родство его со мною подлинным. В глубине души я знал, хоть и не смел выпускать это знание наружу: он — это я. Часть меня, неотделимая, дремавшая до поры и набиравшаяся сил… Впрочем, тогда я искренне верил в «себя» и «его». Более того, я делил действия, решения, мысли — его и мои. Пусть — сейчас я признаю это — я заблуждался; но в тот момент, на высочайшем пике (или, вернее сказать, в глубочайшей бездне) безумия именно это заблуждение парадоксальным образом спасло меня от окончательного краха. Зверь во мне рычал и бесновался, требуя своего – немедленно. Образы, яркие и хлёсткие, как пощёчины, всплывали передо мной один за одним: я валю этого босмера на пол прямо в переполненной таверне, вжимаясь пахом в лицо, трусь возбуждённым членом об острые гладкие рога сквозь одежду; или хватаюсь за них, сжимая из последних сил, и наклоняю его голову к своим натянувшимся штанам; или, обхватив ладонями шею, вылизываю костяные отростки влажно, пошло, от тёмных кругов на коже у корней до острых кончиков… Зверь бесновался; и он сорвался бы совсем, вздумай я сопротивляться. Сорвался бы — и сотворил всё, чего желал, сотворил немедленно. Но я, дрессировщик своего зверя, не смирил его — а лишь убедил подождать. Мне хочется думать, что там, в таверне на окраине Элден Рута, я провёл свой лучший дипломатический раунд; даже Лорд Представитель гордился бы мной (если бы, конечно, знал всю глубину и мощь одолевавшего меня безумия). Я преследовал добычу, нанося удар за ударом, с холодным умом и спокойною улыбкой на лице. Я пригласил босмера сесть и был в меру приветлив и в меру сдержан, чтобы он согласился. Я поддерживал разговор, неутомительный и ненавязчивый; узнал его имя — Финруин — и бережно спрятал в своей воображаемой коллекции, как величайшее сокровище. Сам же представился первым попавшимся именем, и в тот момент, когда оно слетело с моих губ, уверился окончательно: назад пути нет. Каждая оброненная им фраза, каждое слово немедленно подхватывались моим обострившимся умом и становились частью плана: он не помнил меня, все мы, альтмеры, казались ему одинаковыми; я же тем более не спешил признаваться, что видел его во время приватного разговора с Лордом Представителем. Мой новый знакомый редко пил виноградное вино — непривычный, стремительно хмелел даже с самого лёгкого; он снял комнату тут же, на верхнем ярусе, над таверной — здесь, в Элден Руте, у него почти нет приятелей и знакомых. Я подливал ему вина из своей бутылки, пока чёрные глаза не стали глубокими и стеклянно-бессмысленными, а речь — несвязной и путаной. Лишь когда его улыбка застыла кривой гримасой, а в обращённом на меня взгляде не осталось и тени узнавания — только тогда осмелился я протянуть руку и коснуться его. Но не желанных, таких невыносимо близких и вместе с тем недосягаемых рогов; моя ладонь легла на его предплечье, и с пальцев стекло заклинание. Я не был магом, но в моём невеликом арсенале нашлось то, что нужно было мне здесь и сейчас: колдовской сон сморил моего босмера практически мгновенно. Уверен, что мы не привлекли к себе излишнего внимания: лесные эльфы нередко напивались в «Зерне» непривычным для их организмов растительным алкоголем, и друзья, а то и случайные знакомые относили своих бесчувственных собутыльников наверх, в комнаты. Но мой идеальный план едва не окончился крахом в полушаге от успешного завершения: Финруин привалился, прижался к моему плечу тяжёлой головой, и его восхитительные, чарующие рога оказались так близко от моего лица, что я почти сорвался. Втянул запах, ни на что не похожий, запах, который я и не мог представить в своих горячечных грёзах: кожи, кости, тёплого дерева. Мой рот наполнился вязкой слюной, а руки задрожали. Лишь склонись я чуть ниже к его заплетённым в косицы волосам, к его макушке — и мог бы уже сейчас облизать эти острые кончики, провести языком по всей длине, познавая и вкус своего наваждения… Восемь, я не знаю, как я сдержался тогда. Но я сдержался. Отвернув лицо от искушения, я нашарил в его кармане ключ от комнаты; закинул себе на плечи безвольную руку, встал со скамьи, поднимая нас обоих. Финруин повис на мне, тяжёлый, как грядущее раскаяние. Мне пришлось обхватить его под рёбрами, чтобы заставить двигаться, а не нести бесчувственное тело. Мои ноги держали немногим лучше: колени стали мягкими, сердце заполошно колотилось в груди, а в голове грохотало набатом желание, усиленное страхом провала. Но я улыбался немного растерянно и виновато, как все те, кто трезв сам, но конфузится за перебравших товарищей и не может бросить их в беде — неловкость, знакомая, наверное, юноше любой расы, положения и воспитания. Лишь поднявшись со своею добычей наверх, смог я дышать. Дрожащими руками пробовал ключ, едва находя замочные скважины на дверях. Первая не открылась; вторая явно была заперта изнутри, и мой обострившийся от нервического волнения слух уловил за нею характерные звуки соития. Финруин уже висел на мне всей тяжестью своего обманчиво-небольшого тела и что-то бормотал во сне. Я запаниковал — вдруг в мой план вкралась ошибка, он не снимал в «Зерне» комнату, потерял ключ… Но третья дверь наконец подалась, и я едва не рухнул от облегчения, втянув нас обоих внутрь. Тут я вынужден остановиться, чтобы снова написать это (на случай, если возникнет искушение скатиться в жалкие и постыдные самооправдания): я понимал, что я собираюсь сделать. Понимал ясно и однозначно всю низость, противоправность и аморальность своего плана. Не был я в состоянии аффекта и не был одержим; все преступления того вечера были видны мне. Я осознанно и прямо нарушил запрет Лорда Полномочного Представителя — а, значит, и королевы Эйренн, и всего Саммерсета; Я тайно применил магию в обход всех законов — применил не в бою, не для защиты собственной жизни; я поступил с союзником как с врагом, вторгшись в его сознание; И я не собирался ограничиваться сознанием: я совершал изнасилование. Преступление по законам любого народа, тягчайшее, позорное преступление. Преступление, которое сам осуждал так искренне и яро, как только и должен осуждать его любой порядочный мер, достойный зваться разумным. Я понимал, что делаю, и видел необратимые последствия. Но я взвесил, измерил, решил: я готов был заплатить эту цену.