EX!

Тэхен не помнит, когда вообще спал. Стук колес отдаётся болью в виски. Ещё пара минут — и поезд остановится на Московском вокзале, откроет исцарапанные вандалами двери и выпустит на заплеванную платформу. Пахнет мочой и куревом из тамбура. Тэхен сидит, приложившись виском к стеклу, и смотрит на последний десяток зданий до вокзала. Исписанные граффити, с проваленными крышами и поросшие травой и кустарником — приятные глазу. Окно вибрирует, зубы стучат. Висок болит. Глаза слипаются. Большая женщина достает сумки с полки. Несколько старушек и низкий парень в камуфляже уже столпились у двери, которую видно Тэхену. Перед глазами чуть плывет. Поезд со скрежетом останавливается. Диктор объявляет остановку и напоминает не забывать вещи. Запись с помехами, и почти ничего не разобрать, но содержание Тэхен хорошо помнит. Из вещей у Тэхена — тяжелый, почти неподъемный рюкзак, набитый недавним прошлым. С ним Тэхен присоединяется к толкущимся в проходе людям. Душно, пыльно и невыносимо пахнет. Хочется поскорее на улицу, на пекло. Тэхен мелкими шажками продвигается к двери, инстинктивно раскачиваясь из стороны в сторону — как все в очереди на выход. Перед Тэхеном — женщина с тележкой, нагруженной рассадой. Она долго возится на выходе. Начинает казаться, что поезд не выпустит никогда. Колесики ударяются о серый асфальт, и Тэхен перешагивает пропасть следом. Дует на удивление свежий ветерок. Солнце обжаривает пассажиров со всех боков. Объявляют посадку на поезд до малой вишеры. Тэхен медленно идет по вокзалу, сгибаясь под весом рюкзака. Это место выглядит приятно знакомым. Кажется, за три года не изменилось ничего: возможно, даже ассортимент ларьков. Солнце, асфальт, дети в цветных футболках, нагруженные вещами взрослые. Тэхен хочет затеряться в их числе. Три года… Лестница ведет вниз, там выход на лиговскй. Можно сесть в метро, но на наземке быстрее и проще — так было тогда, когда Тэхен обитал на Сенной. Автобус поглощает, давит сопрелым летним дыханием. В салоне одна отрада — на три сантиметра приоткрытое окно. Тэхен трется у него, не садится ни на одно из свободных мест. Высчитывает четырнадцать рублей из тяжелого кармана брюк. Билет не счастливый. Но и завтра не экзамен. За окном — невский. Страшно сойти не за местного. Нельзя смотреть на дома слишком удивленно, восторгаться. Лучше подышать через узкую щель раскаленным невским воздухом. У гостинки Тэхен сходит. За плечами тяжелый рюкзак. До дома придется долго шагать вдоль опрашки, потом дальше. На улице ни одного знакомца. В каждой фигуре и хочется, и страшно увидеть Джина или Чонгука. Отошедший синдром возвращается. Кажется, подвальный движ издох через пару месяцев после того, как уехал Тэхен. Чонгук тогда смог найти, куда пойти учиться. Писал об этом в личку, а потом исчез. Тогда и компания разошлась по швам. Чонгук упоминал до исчезновения, что Хосоку предложили какую-то молодежно-денежную работу, что Джин думает сменить театр, Намджун после ВУЗа не собирается подрабатывать моделью, Чимин наконец получил членство в союзе художников, а Юнги хотел остаться в подвале. Это было так чертовски давно. Тэхен вернуся в город, в котором он теперь один. Тэхен вернулся туда, где не знает, как жить. Тэхен молится, чтобы номер Хосока оказался прежним. Друг берет трубку через два гудка, прессующих ребра. — Хосок? Это Тэхен. Я вернулся в город. Ты еще живешь здесь? Тэхену на роду было написано только в мерзостных парней вкрашиваться. Вторая любовь, приведшая Тэхена к такой печальной жизни, тоже была — из-за Джина. Сердце просило безумной любви, чтобы забыть старую — оно нашло ее в лице Чихо. У Чихо была своя жизнь, полная ублюдских планов, которые непременно должны были воплотиться в жизнь. Его жизнь находилась на другом конце вселенной относительно техеновской. Далекие жизни не должны пересекаться. Тэхен расплывчато помнит длинную ночь, полную тревог, в которую пришел к решению бросить все, что держало в городе. Светлая весенняя ночь. За окном пели птицы. Свет пятнами бежал по белому одеялу, стене напротив. Под тонким одеялом было жарко. Сосед ворочался за тонкой стенкой. Тэхен мял подушку, смотрел на лепнину и думал, что пора решаться. Без Джина жизнь казалась ненужной, а Чихо пришел — и наполнил ее до краев, вычерпав ненависть, обиду, смятение, апатию. Без Чихо — казалось — все вернется на схему первых месяцев без Джина. Что делать, если не хвататься за Чихо, не следовать за ним, не проживать жизнь — с ним? «Я буду продавать телевизоры вместе с тобой» — сказал Тэхен Чихо, сел с ним на поезд и покатил туда, где никогда не был. Если бы Тэхен умел видеть будущее, он бы никогда так не оступился. Опенспейсы то еще дерьмо. Намджун откидывается на спинку удобного офисного кресла, закидывая руки за голову, и зевает. Коллега на него косится, а Намджун подмигивает. Коллега тот ещё гейский гей, на этой почве они сошлись. Разница в пять лет. Интеллектуальная пропасть. Даром что потрещать есть о чем. Намджун запускает два пальца под галстук и оттягивает его, чуть царапая ногтями кадык. Работа по специальности — полный отстой, когда компания предпочитает опенспейсы и дресскод. От рубашек, пиджаков, брюк, ремней, галстуков уже мутит. Воротники душат, строгий крой заставляет болеть спину, от классических брюк ноет поясница. И зачем это? Глобальная эстетика? Самолюбие начальника? Чистый садизм? В этой клоаке на работников даже посмотреть некому. Постоянный шум опенспейса давит на мозги. Принтер надрывно скрипит над копиями, которые останутся в латке до тех пор, пока их не кинут в мусор. Пересчет клавиш, клацанье мышей и возюканье колесиков кресел. Шум кондиционера и отстойный температурный режим, на самом деле рассчитанный на среднего мужчину далекого прошлого. Сменяющиеся коллеги и присмотр начальства. На ум приходит подвальчик на сенной, красивый Чимин, пестрые драпировки и хвойный запах растворителя, который по несколько дней не вымывается из волос. Растворитель был постоянным парфюмом так долго, что сейчас ни один аромат не дотягивает до него — субъективно. Иногда хочется купить себе тройник, пусть и не нужен, и набрызгать им на шею, волосы и дышать-дышать им. Работа по специальности ужасный отстой по сравнению с работой в подвале на сенной, хотя Намджун обожает свою специальность. Длинные как одинокий вечер таблицы в экселе, сложные формулы, много мелких и нервных чисел в тонких графах. Формулы, числа, таблицы — чистая любовь. Сложно и возбуждающе. Если бы это было возможно, Намджун бы обвенчался со своей специальностью и предавался бы любви с ней каждую ночь. Намджун косится на часы. Можно идти на перекур. Берет аккуратную пачку мальборо, специально купленную на рынке, и встает. Пиджак остается на спинке. В одной рубашке Намджун идет мимо двадцати столов к выходу, нажимает на кнопку и ждет лифта. Едет вниз, рассматривая парня — предположительно одногодку — которого тоже несет покурить. Он невысокий, крепкий, с мускулистой белой шеей и коротко состриженными волосами. Костюм у него холодный серый, за ухо заправлена тонкая сигарета. Звоночек — и Намджун выходит на первом этаже. Двести шагов до курилки обеспечивают необходимый минимум по шагам в день. Забота о здоровье на первом месте. Курилка отличается от улицы только табличкой с характерной надписью. Нет ни скамеек, ни навеса. Только белый плакат А4 «место для курения». У мальборо противный вкус. Лучшее в курении — щелчек зажигалки. Через минуту подходит гейский коллега. Они любят поболтать о всяком. Намджуна заносит на что-то не слишком глупое. Коллега теряет нить мгновенно. Это заметно, но бросить мысль недосказанной было бы скучновато. Намджун сворачивает с курса рассуждения, чтобы завершить монолог сочной шуткой про половые органы. Коллега смеется и шутит тоже. Намджун смеется. В душе — вздыхает. Тупость окружения — самое отстойное в работе. По дороге домой Намджун заходит в зашкварный магазин. От него до дома минут пять. Пахнет подгнившими овощами Привычная еда смотрит с полок. Желудок сводит от голода. Разнообразие на уровне местного огорода. Выбрать нечего. Тошнит от этого. Пока Намджун выбирает хлеб, который можно заточить с майонезом хотя бы теоретически, к этой же полке подходит невысокий темноволосый парень. Тяжелой квадратной рукой он берет отвратительную размякшую булку и кидает ее в корзинку. Намджун замечает его коротко остриженные ногти и массивные суставы. Сердце обливает холодной водой. На ум приходит Юнги. Его руки. Его тяжелые, крепкие руки с такими же ногтями и суставами. Уезжать за границу в разгар отношений с Юнги было большой ошибкой. Теперь приходится жить с невероятным скиллом английского — и без Юнги. С работой по специальности и в окружении людей, даже близко не стоящих интеллектуально. Намджун расстегивает ветровку, чтобы было видно сексуальную рубашку и галстук, поворачивается к парню и говорит веское: — Привет. Тэхен не знает, куда пойти. Хосок сбито продиктовал адрес и сказал, что очень занят. Щелчок сброшенного вызова поскреб слух. Все. Тэхен остался наедине с городом. В пустой квартире, оставшейся в наследство от бабушки, ни звука. Хочется включить радио на кухне. Радио давно сломалось. Квартира бабушки стояла без дела с самой ее смерти. Чихо просил ее продать, чтобы купить огромную квартиру на двоих. Тэхен счастлив, что рука не поднялась. Надо же как-то жить. На мягком желтом диване Тэхен проспал до вечера. Накопившаяся усталость пригвоздила к подушкам и не отпускала до тех пор, пока тело не размякло и замерзло. Тэхен не распаковывает вещи: снимает запылившийся шмот, мокнет десять минут в душе, надевает то, что под рукой — и выходит на улицу. Куда идти — не знает. Снова звонит Хосоку и спрашивает. Хосок смеется и объясняет подробнее. Теперь он обосновался на финляндском вокзале: и живет, и работает там. Сообразить, где это, не так просто. Пешком туда не добраться. — Садись на третий трамвай. — Рекомендует друг. — И выходи у гостиницы. Я встречу тебя. — Ты в гостинице работаешь? — Смеешься? Стал бы я переезжать с сенной ради гостиницы? — Многое поменялось, пока меня не было. — Я все тот же! Тот же озорник, с которым ты провел большую часть жизни! Голос давнего друга согрел и отогнал страхи. — Я так рад, что снова слышу тебя. Хосок ходит по остановке и выглядывает друга. Тэхен узнает его с первого взгляда. Подтянутая спортивная фигура, похожая на заведенную пружину, готовую сорваться с затвора, не может быть никем, кроме Хосока. Трамвай останавливается, открывает двери. Инерцией немного сносит по салону. Две огромные ступеньки, прыжок на землю — Тэхена сгребают в цепкие объятия. Он утыкается другу куда-то в шею, пахнущую ледяным апельсином, и почти не вырывается. Хосок отпускает и отходит на шаг, чтобы пристально разглядеть друга. — Мы, считай, года два не виделись? Пойдем, я покажу, чем занимаюсь! Я теперь руковожу домом молодежи! Не главный, конечно… Но платят здорово. Видел бы ты моих подопечных детишек!.. Они такие молодцы. Работа мечты, если говорить честно. А ты чего вернулся? Дошло, что Чихо — мерзкий парень? Я тебе с самого первого дня говорил… — Да… — Тэхен напрягается немного. Три года прошли в такой жуткой тишине, что теперь страшно слышать родные голоса. — Я рад, что вышел из этой заварухи живым. — Смеется Тэхен. — О! То есть ты на совсем к нам? Будет здорово! Можем опять творческое пространство открыть! Хосок кивает в сторону, куда надо идти. На вечерней улице почти нет машин. Без препятствий друзья переходят два широченных перехода. И направляются в сторону железной дороги. — Я и по этому поводу тоже. Мне очень нужен Юнги. Не поддерживаешь с ним связь случайно? — Юнги? Я думал, ты опять меня про Джина спросишь. — Юнги — это тоже про Джина. Ты знаешь, как я до смерти ненавижу то, как моя жизнь сводится к Джину. — Слышал такое. Если честно, с Юнги я потерял связь почти сразу. Он исчез просто. Я писал ему во всех соцсетях, звонил и даже писал бумажное письмо на его домашний адрес, но он не ответил ни разу. Представляешь? А зачем он тебе? Тэхен трясет челкой. Как тут объяснить. — Я потерялся. А в прошлый раз… Наши чувства были так похожи. Если он выбрался, то, может быть, расскажет, как это сделать. Я уже не знаю. — Думаешь, что он тоже вкрашился в какого-то конченого мудака, свалил к нему в деревню, а теперь вернулся и счастлив? — Я вообще-то в городском поселении жил! — Ворчит Тэхен. — Нам сюда. — Хосок показывает на старое двухэтажное здание, выкрашенное в неприметный выгоревший цвет. Вход — с улицы. Над ним гордая и уродливая надпись «Форпост». Тэхен не уверен, что это может значить. Слово незнакомое. Хосок достает из кармана связку ключей. — Я отпустил охранника пораньше, чтобы побыть здесь с тобой. Рассказывай по порядку. — Рассказать не так просто. — Трясет головой Тэхен. — Я пытался построить отношения с мерзким типом. Понял, что затея гиблая… и что до сих пор люблю Джина. Вернулся. Тэхен помолчал. Хосок закрыл входную дверь на ключ, включил свет и повел по коридору. Потом свернул на лестницу. — Я хотел бы, знаешь, счастливую первую любовь. С хорошим финалом… Не могу представить себе, что потерпел такое фиаско. Я очень хочу. Хочу любить Джина — и чтобы Джин любил меня. Но даже если моя первая любовь не закончится хорошо — я приму это. Лишь бы найти лучшие отношения. Но иногда мне кажется, что я вообще не смогу быть счастлив. Джин, а потом Чихо… Разве я не безнадежен? Не думаю, что хоть один человек меня по-настоящему любил. Понимаю, что должен прекратить бороться за свои чувства и просто ждать, когда кто-нибудь проявит интерес ко мне. Чтобы хоть пальцем ради меня пошевелил. Знаешь, в чем минус этого плана? — Тэхен смотрит Хосоку в глаза. — В чем? — искренне переспрашивает Хосок. Открывает дверь и приглашает зайти. Помещение небольшое, но светлое. Незашторенные окна выходят на безмолвную улицу. Напротив — домик немного повыше и поскучнее. В комнате несколько обычных столов, расставленных по кругу, стол побольше, узкий шкаф-купе и много школьных стульев, исписанных ручками, маркерами, замазкой. На стене меловая доска. Несколько кадок с цветами украшают пол. В углу у окна скучает контрабас без футляра. Хосок достает из шкафа чайник и пожелтелую канистру с водой. — Я никому задаром не сдался. Бульканье. Хосок ставит канистру на пол и закручивает крышку. Чайник — на подставку. Щелкает кнопкой. — Помотало, однако, твою самооценку. Тэхен кивает. — Я думаю, про Юнги лучше спросить у Намджуна. У меня его новый адрес есть. Хосок смотрит на Тэхена, медленно моргает, отпечатывая его лицо в своих глазах, и улыбается. Когда глаза откроются — Тэхена уже не будет. Хосок вдруг обнаруживает, что совсем один. В танцевальной студии, в подвале нет никого. Дома — и там тоже. С детства Хосок хотел открыть творческое объединение. Свои помещения, личные отношения и крутая атмосфера. От мысли, что можно объединить творцов разных направлений под одной крышей, между ребрами сладко ныло. До лучших времен мечту пришлось отложить. Сердцем овладели танцы. Хосок танцевал как безумный со средней школы. Поступил на хореографа. Общительность и дружелюбие — качества, на которые Хосок опирался с рождения. Они обеспечивали интересное окружение и постоянный движ. Обеспечивали выживание. С таким набором одиночества не бывает. Хосок был любимым, ярким, взрывным парнем в шумной компании. Когда вуз искалечил колени, Хосок долго не думал, чем заняться. Нашел крутых ребят, чтобы мутить пространство. Первая попытка не вышла: помещения не соответствовали предполагаемому уровню участников. Второе пошло лучше: к пространству присоединились Тэхен, Чимин и Джин. Оно протянуло чуть больше года. Хосок встретил мрачного неудачника-гения Юнги. Потом два друга из вуза, которые были у истоков, соскочили. И Хосок решил, что пора перебираться туда, где всегда хотел быть: на сенную. Переезд — и полное счастье. Под боком лучший друг с начальной школы и крутые творческие люди, которые хорошо ладят. Общие чаепития, болтовня, праздники. Резкий запах масла, громкий голос Джина, когда он репетирует, тихая музыка из студии Юнги и частые визиты красивых людей к Тэхену. Чонгук хорошо вписался в эту атмосферу. Начал приходить Намджун — и картина завершилась. Хосок закрывал глаза на все неурядицы сколько мог. Реальность казалась немного лучше, чем были самые смелые мечты. Хосок сидит в своем маленьком танцевальном зале, где отродясь не тренировался. Испорченное колено еле сгибается — какие тут танцы? Заработок составляют хореографии на заказ и подработка тренером. О настоящих мечтах нечего и думать, ведь все идет наперекосяк. В зеркале Хосок видит себя, понуро сидящего в центре комнаты. Широкие спортивные штаны скрывают бандаж на колене. Загоревшие под северным солнцем руки скользят по дощатому полу. Загар не смоется несколько месяцев, потом уступит место болезненной зеленоватой окраске. Плавные движения зарождаются на кончиках пальцев. Хосок танцует руками и плечами. В подвал за последними вещами заглядывает Юнги. Хосок из зала слышит, как он долго возится с дверью. Остальные заходят решительно, без сомнений расталкивая препятствия; у Юнги же словно не хватает сил. Хосок поспешно встает с пола и идет к двери. — Привет! За вещами? В прихожей и правда Юнги. На нем потертая джинсовка и потертые джинсы. Волосы небрежно растрепаны и прижаты красной бейсболкой. Он скидывает с ног мокасины и кивает. — Очень жаль. Мне здесь нравилось. — Говорит он, непринужденно и холодно улыбаясь: без десен и морщинок вокруг глаз. Губы лишь чуть изгибаются, и приподнимаются брови в дружелюбном выражении. — Если вдруг будешь еще что-нибудь такое мутить, непременно приглашай. — Продолжает он. — С тобой весело работать. — Непременно. — Соглашается Хосок. — Но не думаю, что получится в ближайшее время. Мне предложили работу. — Здорово. — Снова кивает Юнги. — Платят неплохо. — Хвастается Хосок. — И небось график тебя тоже устраивает. — Усмехается Юнги. — Ты не поверишь. — Смеется. — Не выпьем чая в последний раз? — Предлагает музыкант и показывает на свою сумку, — я принес немного печенья. Был уверен, что кого-нибудь застану. Мне правда очень нелегко бросать это место. Не верю, что приходится… Но без Тэхена все равно было бы не так весело. — Он умеет создавать шум, — подтверждает Хосок и кивает в сторону кухни. Юнги ставит чайник, покрытый внутри желтым налетом. Насыпает в кружку растворимого кофе и свалявшегося в небольшие комки сахара, расталкивает все это ложкой и садится на синюю табуретку. Справа и слева от него фантомно Джин и Тэхен. Хосок занимает свое место. Запах масла почти выветрился. Хосок вдыхает так, чтобы зажгло ноздри, но едва чувствует что-либо кроме растворимого кофе и привычной сырости. — Чем планируешь заняться? — Не знаю. — Юнги стучит ногтями по столу. — Хорошо, что Намджун закончил свой чертов вуз. — Безотносительно замечает. Хосок наливает кипяток на мятный пакетик чая. Тэхен кивает, когда достаточно. Злость, которая была, уже прошла. Сладковатый запах бьет в нос. Пары часов после звонка было достаточно, чтобы успокоиться. Тэхен не причина распада подвальной тусовки, а всего лишь первая весточка неизбежного — повторяет себе по сто раз танцор. Пар клубится над чашкой. Тэхен аккуратно держит ее за ручку, стараясь не коснуться раскаленных бортиков. Танцор хлопает по меловой доске ладонью как герои фильмов хлопают по крупу любимых лошадей и откидывается на деревянную спинку неудобного стула. «Форпост» чем-то похож на то, о чем мечталось. В нем и творчество, и приятная атмосфера, и интересные личности. Чего-то неуловимого не хватает, но лучше игнорировать это. Для счастья не так много надо. — Говоришь, к Намджуну пойти? — переспрашивает Тэхен. Пытается отпить, но обжигается. Кривится и отставляет кружку, прижимая ярлычок пакетика дном. — Я думаю, что они еще могут поддерживать контакт. — Пожимает плечами Хосок. — Мне так кажется. — Ты прав, думаю. Да и у меня особо вариантов нет. — Тебе хоть есть где жить? — Интересуется Хосок, — Ты не в никуда сбежал? — Не волнуйся. Я долго готовился. Стоило бы поменять квартиру… Но я не хочу продавать. Я всю жизнь с бабушкой в этой квартире прожил. Как думаешь, Чихо помнит адрес? — Я твоего Чихо раза два в жизни видел. Тэхен возвращается домой уже ночью. Трамваи давно не ходят, и приходится идти пешком около часа, по шагам вспоминая подзабывшийся город. Первым делом Тэхен проходит мимо недавно открывшегося петровского форта, доходит до моста, который уже свели. Светящееся серое небо низко повисло над темной невой. Тяжело пахнет вязкой водой и морем. Впереди — петроградка с узкими улицами и высокими хмурыми домами. На одном из них — гордые орлы у входа, другой — облицованный камнем и безликий. Тэхен не очень любит петроградку: она суетная, нездоровая. По куйбышева Тэхен идет быстрым шагом, едва бросая взгляды по сторонам. Чтобы не заблудиться, надо следовать одному принципу — идти вдоль рельс. Там, где маршруты третьего и шестого разделяются, Тэхен делает небольшую передышку и рассматривает улицу, ведущую к трамвайному парку. Через пару часов оттуда вынырнут заспанные трамваи с кондукторами в запятнанных жилетах. Можно стоять на остановке и ждать. Впереди Петропавловка, где вечно не перейти дорогу. До нее — красивый дом, окруженный забором, на котором спят змеи, окольцевавшие большие шары. Что располагается в этом особняке? Тэхену кажется, что музей, но он не уверен. Бело-желтый камень кажется волшебным в полусумраке. Тэхен идет по улицам и ощупывает взглядом места, которые давно не видел, и в которых не был никогда. Рельсы ведут по большим проспектам и шепчут о своем. Перед рассветом так безлюдно, что Тэхену начинает казаться, что он один в городе. На родной сенной так не бывает. Пьяные мужчины и попрошайки, компании подростков с пивом, угрюмые прохожие попадаются на глаза чаще и чаще. На площади мира все время какой-то незаконный движ. Некоторые травят байки о подземном городе, который пересекается с городом на поверхности — здесь. Гнилостно сладкая тайна будоражит нервы. Тэхен обходит площадь стороной и направляется к дому. Серое небо волочется близко к земле, подгоняемое приятным ветерком. Когда встанет солнце, будет жарко. Перед рассветом тянется лучшее время. В подъезде приятно пахнет пылью и старым домом. Тэхен дышит всей грудью. Запахи откидывают на много лет назад. Ухватившись за них, можно вспомнить все, что нужно. Время, когда Тэхен ужасно любил Джина. Или когда не знал его. Время, когда Тэхен очень волновался о поступлении в вуз, или когда только шел в первый класс? Дни, которые проходили в приятном безделье или дни, наполненные тревогой, сжигающей изнутри. Тэхен достает длинный ключ из кармана и вставляет его в замок. Заходит в квартиру, закрывает дверь, задвигает засов и накидывает крюк на петлю. Дом. Спустя три года — дом. Утром Тэхен распаковал чемодан. Разложил все вещи так, чтобы казалось, что он здесь живет — чтобы не чувствовать себя дома как в гостях. На улице стоит жара. Тэхен с подозрением смотрит на горячие красные крыши. На окне у него нет градусника, поэтому погоду приходится измерять визуально или вытягивая руку через форточку. Сегодня определенно жаркий денек. После похода в магазин можно будет идти на поиски Намджуна. Пустой и теплый холодильник стоял без дела долгое время: с тех пор, как съехал последний квартирант. Тэхен смотрит в пустое белое нутро агрегата и чувствует ужасный голод и тоску. Начинать с пустого холодильника — хуже не придумаешь. Когда все сердце было занято Джином, о холодильнике не думалось. Адрес, который дал Хосок, кажется знакомым. Точная карта не восстанавливается в памяти. Кажется, что с той улицей, на которую предстоит идти, Тэхен успел познакомиться. Это должно быть где-то недалеко. Тэхен вертит бумажку с адресом в руках и рассеяно смотрит, как большой грузовик с манипулятором вытаскивает из подземной мусорки огромный пакет с отходами. Как обычно, пакеты из сегмента «пластик» имеют слишком много общего с «пищевыми отходами». Утренняя каша съета до последней ложки. Чай остывает. Тэхен сидит на кухне и смотрит на постоянство жизни. До жилища Намджуна идти всего ничего — минут десять. Он живет в старом фонде, в желтом растрескавшимся доме. Почти таком же, в каком живет Тэхен. Небольшая улочка открывается киоском с цветными игрушками и дешевыми безделушками на витрине. Тэхену нравятся такие. Хочется вот эту милую куколку и вон те мыльные пузыри с картинкой из мультика, который никогда не крутили по местному ТВ. Нужна третья арка, глубоко вросшая в землю. Около арки — крепкая деревянная дверь. Есть перечень квартир, но среди них нет нужной. Пахнет старостью и водой. Тэхен останавливается у арки и ждет, когда кто-нибудь будет заходить или выходить. Днем таких должно быть много. Не привлекать много внимания — и проникнуть. Как шпион. Быть ребенком и делать так — нормально и весело. Будь рослым широкоплечим мужиком и тереться у чужих дверей — только пугать народ. В таких случаях ровные парни достают сигареты и делают вид, что вышли покурить. Виски потеют. Тень едва доползает до границы противоположенного тротуара. Тело в черной футболке запекается как в духовке. Долго ждать не приходится — бабушка в ажурной летней кофточке и длинной летящей юбке ведет за ручку двух внучек в пестрых шортах и футболках. Они проходят сквозь арку, весело болтая. Эхо бьет по ушам. Бабушка отщелкивает замок, неодобрительно косясь на Тэхена, и перешагивает через ворота. Внучки вприпрыжку следуют за ней. Тэхен улыбается им, перехватывает дверь и заходит. Арка погребена в вечной тени. Холодно и сыро. Мох пробирается по щербатым стенам. Бог знает, сколько в этой арке всего происходило. Пахнет мочой. Быстрым шагом Тэхен проходит во двор, со всех сторон окруженный домом. По номерам квартир находится нужная дверь. Еще немного терпения — и получится попасть в парадную Намджуна. Тэхен идет по широкой лестнице с черными перилами. Пол выложен мозаикой. Старые двери угрожающе смотрят с каждой площадки. На первом этаже в квартире отчаянно лают огромные псы. На втором этаже на подоконнике стоит жестянка, до верху набитая окурками. Табаком воняет ужасно. На каждую дверь заботливо прилажен номер. Нужный находится без проблем. Тэхен чужой в этом доме и чувствует себя ужасно. Почему Джин заводит в такие дебри? Почему бы ему просто не свалить в туман? Привычная злость на Джина льется потоком слов. Чувств, иногда кажется, больше не осталось. Вместо чувств — слова, которые больше ничего не выражают. Непонятные силы заставляют каждый день злиться и любить еще сильней — и не чувствовать ничего по этому поводу. Почему Джин не извинился даже в последний раз? Кажется, он не в курсе, в чем виноват. Тэхен разглядывает номер квартиры, который соответствует искомому. Не верится, что за этой дверью живет Намджун, в которого до смерти был влюблен Юнги, идеальная натурщица Чимина и умный парень. На пятом этаже кто-то открывает дверь, и чтобы не показаться бездельником, Тэхен жмет на разболтанный звонок. Никто не отзывается. За спиной проходит женщина в летнем платье. У нее в зубах сигарета. Она пристально смотрит на Тэхена, а Тэхен сворачивает голову на нее. После третьего звонка за дверью слышится возня. — Кого нелегкая принесла? — рявкают из глубины. — Я к Намджуну. — Говорит Тэхен как можно уверенней. — Я Ким Тэхен. За дверью тишина тянется слишком долго. В квартире все по-простому. Грязно, беспорядочно — и уютно в самом извращенном понимании. — Ты в курсе, что сегодня суббота? — уточняет Намджун, скрываясь в комнате. — Я спал. Подожди секунду. Намджун возвращается в спортивных штанах и футболке. Лицо опухшее, взгляд пристальный, анализирующий. — Как тебя ко мне занесло? Юнги разболтал, где я живу, засранец? — при чем «засранец» относится равно как к Тэхену, так и к Юнги. — Ты, кажется, уезжал из города… У входа громоздится вешалка с одеждой, обувная полка. Через узкий дверной проем видно кусочек комнаты, где живет Намджун. Непритязательные выцветшие обои с барочными цветами, заваленный тряпьем стул и — картина без рамы на стене. Тэхен начинает объяснять со случайного места. Намджун ставит чайник, зевая. Длинная спина, накрытая широкой футболкой, сгибается над заляпанной кофе плитой. На стол было поставлено две фарфоровые чашки на блюдцах и тарелка с нарезанным хлебом. Ничего, кроме этого, дома не водится. — Хорошо, что ты заглянул, но плохо, что так рано. Кофе будешь? Или чай? Я с начала недели не был в магазине… В дверь звонят. Намджун подскакивает с места и хлопает себя по лбу. — Подожди секунду. Я совсем забыл! Ко мне сейчас… Слушай, тебя вот вообще никак здесь быть не должно! — К тебе девушка пришла? — улыбается Тэхен. — Если бы. — Горько усмехается Намджун и идет открывать. Он не думает переодеться или прибраться. Идет как есть — с пятнышком кофе на груди. — Привет. Чего так долго не открываешь? — говорит коридор. От знакомого во всех деталях голоса, произношения, интонации сжимается все внутри. В метре-двух за стеной стоит Джин. Он пришел не один, он дружит с Намджуном — у него своя жизнь. А Тэхен сидит непрошенный на чужой кухне, потому что любит Джина. — Слушай, Джин… Такая ситуация сложилась. Поверь мне, всем нам сейчас будет до смерти неловко. Я не специально. — Что могло случиться у мастера-плана-Джуна? — интересуется Джин. — Давай подержу, дорогая. — Говорит он кому-то еще. Тэхен пытается отогнать очевидные догадки, не услышать в голосе Джина интонации обожания, которые слушал сам. — У меня на кухне Тэхен. Это случайность. Тэхен отпивает полуостывший чай и бросает взгляд в окно, выходящее в чужое почти. — Разберемся. Ничего страшного. — Заключает Джин. — Кто такой Тэхен? — спрашивает женский голос. — Познакомлю сейчас. — Отрезает Намджун. Тэхен украдкой поправляет прическу, разглаживает одежду. На бывшего, от взгляда на которого хочется кусать локти, он не тянет ни в одной из вселенных. Жалкий бывший, жалко влачащий существование на энергии воспоминаний — не больше и меньше. Прыгнуть бы сейчас в окно. Намджун зовет в комнату. Простынь, одеяло и подушка небрежно скинуты с дивана на стул. На диване сидит Джин — красивый как бог. Не заплакать с порога — высшая цель. Джин сложил ногу на ногу и откинулся на спинку. Рядом с ним миниатюрная брюнетка в огромной джинсовой куртке. Он обнимает ее одной рукой. — Привет. — Выжимает Тэхен самое весомое, что есть. Не «свали в закат, эгоистичный слизень». «Привет». — Моя невеста, — большая, значительная пауза, — мой друг и бывший коллега. Невеста кивает. — Привет. Всегда рада познакомиться с друзьями моего жениха. — Глубокие серьезные глаза, непреклонно изогнутый рот. — Рад познакомиться. — Говорит Тэхен вместо того, чтобы объяснить, какие именно отношения связывают их. — Но, думаю, мне пора идти. Я всего на пару минут заскочил. Приглашайте на свадьбу. Намджун учтиво провожает до дверей, записывает на огрызке свой номер телефона и просит перезвонить. Обещает, что поищет Юнги. Извиняется. Тэхен перешагивает через порог, за ним закрывается дверь. Запахи лестничной клетки заполняют легкие, разрываемые рыданиями. — Отстань уже от меня. Почему ты просто не можешь уйти? Новая жизнь заканчивается на этом, она становится старой — в холодных объятьях того, кто не существовал. Побег был. Возвращение было. Надежды были. Тэхен сжимается в углу пятого этажа, возле лестницы на крышу, и плачет. Если примут за наркомана — тем лучше. Мозаичная плитка холодная и пыльная. Теплый ветерок проникает через какую-то щель. Ладони мокрые от слез и соплей. Жизнь в режиме побега однажды уничтожит. Аннигиляция преследует тенью. Смерть просит спускаться к ней. Сопротивляться им — зачем? — А еще он сейчас очень неплохо зарабатывает. Когда он из того артхаусного парашника ушел, дела в гору пошли. — Намджун раскачивает бутылку пива так, чтобы было слышно, как плещется напиток. — А мне разве интересно, сколько у него в карманах? — хмурится Тэхен. — Интересно! Они с невестой собираются после свадьбы квартиру в кредит взять. Не здесь, правда, а на мясном. Оглянуться не успеем, как Джин серьезным человеком станет. Жарко и противно. Пиво медленно перестает быть холодным. — А ты чем занимался эти три года? — пытается сменить тему Тэхен. — Нашел работу по специальности. — Смеется Намджун. — Оказалось не так круто, как говорили. Хочу податься в натурщики обратно, хотя по деньгам… Я счастливчик, раз проживаю эту жизнь один. Не надо тратиться на беспокойства. — И убираться. — И убираться, — вторит. — А ты так и торговал телевизорами? — Так и… — кивает Тэхен. Жизнь такая жалкая, если о ней говорить. — Что было у вас с Юнги? Я не настаиваю, конечно… — Ничего не было. Мы и виделись всего… никогда особо не были близки. – Зачем ты его ищешь? — Кажется, что мы одного поля. Он на пару шагов впереди. Хочу узнать, что там. — Где? — Есть ли что. Впереди есть ли. Намджун ставит бутылку на асфальт и подпирает рукой голову. У него закрываются глаза, ресницы опускаются вниз, бросая на лицо размазанную трепещущую тень. У Намджуна на самом деле огромные руки и маленькая голова. Пастельно-голубая рубашка, у которой две верхние пуговицы расстегнуты и закатаны рукава. Темно-синие брюки. Пиджак висит на спинке скамейки. Деловой стиль на Намджуне выглядит как очередной реквизит для постановки. Тэхен не верит, что Намджун может на серьезных щах сидеть в офисе и что-то делать. Солнце лижет крыши домов. На земле растекается чернильно-синяя тень. — Ты, наверное, устал после работы. Еще увидимся как-нибудь. — Сдается Тэхен. — У меня вообще-то есть соображение на счет Юнги. — Спохватывается Намджун, — когда мы расходились, он вроде продолжил общаться с Чонгуком. — Я так со всеми повидаюсь, прежде чем Юнги встретить! — Куда деваться. Чонгук выбрасывает окурок в урну, машет друзьям рукой и подбегает к Тэхену. — Ты вернулся? Не думал! У меня полчаса. Пойдем поесть, иначе я умру на парах! — Чонгук жмет руку и смеется. Он отрастил волосы почти до плеч. Лицо потеряло детские очертания и приобрело жесткость черт. Кроличьи зубы, задорный изгиб губ. Еще смешок, словно он очень рад видеть старого друга. — Я так скучал! — Чонгук сдается и крепко обнимает. Тэхен виснет у него на шее и смеется. — Как будто вечность прошла! Пирожковая в подвале на соседней улице. Пахнет тестом, капустой и чем-то острым. Десяток студентов тут же. Чонгук быстро находит свободное местечко и зовет Тэхена. Они занимают небольшой стоячий столик. — Я здесь каждый день ем. Дешево и сердито. — Чонгук с аппетитом откусывает от румяного пирожка и продолжает улыбаться и с набитым ртом, жуя. Тэхен относится к местной еде с подозрением. — Думал, что про меня все забыли. Сто лет никого не видел! — Чонгук продолжает болтать. — Я только пару дней как вернулся, — объясняет Тэхен, — хотел еще с Юнги увидеться… — А с Джином? — подкалывает Чонгук. — И с ним. Оказалось, что он женится. Женится он, урод. Чонгук веселеет больше прежнего. Кладет руку на белую столешницу с крошками и решительно заявляет: — Так пожелаем ему счастья! — Пожелаем, — уныло повторяет Тэхен, — так что там по Юнги? Не знаешь, где он? — Только работу. На состояние прошлого года. — Пожимает плечами Чонгук. Три года назад был Джин, который давал повод жить. Подвал на сенной. Разбитое сердце. Тоска, совмещенная с плохой математикой. Неудачник Юнги, зависающий в своей студии с малолетками-неудачниками. Скажет ли Юнги, как сбежать от Джина? Ведь Юнги, кажется, совсем неплохо живет. Адрес на сенной. Тэхену страшно идти прямиком туда. Тэхен не знает, кто такой Юнги. За три года его образ в сознании мог оторваться от настоящего Юнги сколь угодно далеко. Тэхен видит в нем едва не мудреца или пророка. Прежде чем заговорить с ним, надо посмотреть на него и удостовериться, что он реальный человек, а не плод воображения, созданный для того, чтобы не так тяжело было переживать разрыв с Джином. В глубине души Тэхен хочет всю жизнь целоваться с Юнги в подвале на сенной и постить это в соцсети. Тэхен надевает неброский шмот и выходит из дома. На голове джинсовая кепка. Сегодня прохладно. Игра в шпиона. Адрес работы под боком. Идти туда минут двадцать. Цель: выследить Юнги, узнать, каким человеком он стал — или был все время. Просто ждать его у входа на работу, пока он не появится. Тэхен не успел оглянуться, как конкретно подсел на шпионство. День за днем, рано утром и поздно вечером. В меньшей степени днем. Когда жаркие дни и хочется пить лимонад — и в холодные дни, когда приходится кутаться в ветровку. Во дворах и на улицах. Можно было бы искать подробную информацию дальше по знакомым, но Тэхен схватился за крупинку, предоставленную Чонгуком и уперся в нее. Хочется — и не хочется найти Юнги. Ответ либо у него, либо его вообще не существует. Иногда Тэхен фотографирует красивые вещи во время шпионства. Хочет вернуться в профессию или стать детективом. Детская площадка пахнет мочой и пивом. На земле у лавки вперемешку с песком окурки и шелуха от семечек. Тэхен возит носком кроссовка по земле. Небольшой перерыв в наблюдении, чтобы расслабиться. Солнце с каждым днем печет слабее. Грядет осень. Тэхен надвигает кепку на самые глаза и жмурится. Последнее тепло еле проникает сквозь фланелевую рубашку. Фотоаппарат давит на шею: через час-другой закружится голова. Тэхен снимает крышку с объектива и пытается сфотографировать голубя. Голубь оглядывается, недовольно урчит. Взмахивает крыльями. Щелк-щелк-щелк — камерой. И улетает. Во рту заканчивает таять карамелька. Тэхен закрывает крышку фотоаппарата и поднимается. Еще час Тэхен ошивается под аркой, откуда легко просматривается улочка, куда выходит дверь того места, где работает Юнги. Потом это надоедает, и Тэхен идет бродить по округе. Решает заглянуть в один из ближних дворов, где часто можно увидеть атмосферных алкашей. Арка к двору темная и сырая. Тэхен идет по ней, прислушиваясь к звуку шагов. На стене фиолетовой краской нарисован кот, под ним оранжевой — непечатное слово. Арка заканчивается. Начинается маленький темный двор. Во дворе — Юнги. Тэхен останавливается и открывает объектив. Юнги теперь такой. Потертые джинсы, безразмерная плащевая куртка, доживающая третий сезон. Модная оранжевая шапка из дешёвого магазина. Во рту леденец на палочке. Глаза смотрят пусто, но цепко. Веки прикрыты. Радужка кажется черной. Губы, ссохшиеся в вечном молчании. Все лицо исхудавшее и взрослое. Он выглядит так, словно смеяться причины не было восемь лет. Первые секунды он не замечает Тэхена. Он может и не вспомнить. Ему, может быть, и дела нет. Он моргает замедленно, трет нос указательным пальцем. Три года он мог не думать о Тэхене с той маниакальной одержимостью, с которой Тэхен думал о нем. Он мог не думать вообще. Юнги стоит у потрескавшейся стены, облокотившись на нее. Морось оседает на потрепанную куртку, на шапку, на белые кисти рук. Ничто не тревожит его крепкое существование. Конверсы выглядят вросшими в замшелый асфальт, как и спина — в желтую стену.