EX!

ЕХ! 4

— Это никогда не кончится, джуни? Юнги знает, что это никогда не кончится. То, что однажды было хорошо — навсегда стало плохим. На душе тяжело. В груди больно каждый день просто по привычке. Если бы это могло кончиться — Юнги бы не поднимался по прокуренной лестнице. Ботинки слишком тяжелые и натирают ноги. Леденец с яблочным вкусом делает губы липкими. Пахнет дымом, краской, пылью. Под подошвами хрустят осколки штукатурки. Мозаика покрыта зыбким белым налетом. Спина болит; Юнги, когда идет, сильно сгибается — как будто ему на плечи давят. Помешательство. Юнги хорошо это за собой знает. Оно пришло и больше никогда не уйдет. Засядет в груди ноющей болью до поры — а потом когтями ухватится за горло и поползет вверх. До мозга. Захватит все мысли. — Ты можешь сражаться. Можешь победить его в голове — но из груди его уже не вытравить. — Он повторяет себе, глядя в глаза отражению. Под футболкой глубокие борозды — от ключиц до последних ребер: следы ногтей, канцелярского ножа. Вскрыть грудную клетку нет сил — только биться в нее крыльями. В ней помешательство. Юнги болен. Лестница бежит вверх, Юнги по ней тащится — сгорбленный, больной, с помешательством в груди и поперек горла. Шагает, шаг за шагом. Лестница — бесконечная пустыня. Пахнет кошками. На трубу отопления накручен старый матрац. Юнги проходит по площадке мимо него и наступает негибкой подошвой на еще одну ступеньку — вверх. Еще пара пролетов. Квартира с золотым номером. Пепельница на подоконнике. Лай собак. Каждая парадная — как под копирку. Это под кожей. Каждая мелочь — костный мозг. Юнги не может оторвать свою сущность от пропахшей временем парадной. Юнги родился вместе с ней. Цветная плитка рябит. Снова лай. Этаж последний. Помешательство накатывает тошнотой. Юнги подходит к черной лестнице с арматурными перекладинами. Черный цвет смолянисто блестящий, липкий на ощупь. Черный пролет — последний. Над ним квадратная крышка, закрытая на замок — давно вскрытый. Он бесполезно блестит на черной петле. Юнги вдыхает плотный, крепкий запах старого дома. Медленно выдыхает. Все так же больно. Больно в груди, больно жить — и очень хочется. — Это никогда не кончится. Юнги хочет закончить. Тяжелая обувь едва поднимается на первую ступеньку. Она всего сантиметров двадцать над цветным поколотым полом. Юнги хватается за опорные балки, на которые налипла пыль и мелкий сор. На коже остается маслянистое ощущение. Люк поддаётся тяжело. Открывается со скрипом. Грохает. Юнги опирается на края лаза и выбирается на крышу. Она красная. С жестяным звуком, мокрым блеском. Дует сильный ветер. Он пахнем морем, солью, в нем растворены крики чаек, покой сосновых лесов. Ветер треплет волосы. На коже он холодный, свежий. Им дышится легко. Юнги раскидывает в стороны руки и ловит потоки распахнутой курткой. Впереди бесконечные ряды красных крыш. Одна за другой, беспорядочной мозаикой. Красные крыши и желтые стены — до самого горизонта. Скользко. Юнги наступает осторожно. Жесть мнется под подошвами. Шаг за шагом — к покатому краю. Волосы бьют по лицу, куртка хлопает. Каждый шаг — против ветра. Солнце плаксиво блестит в тоненькой луже. Валяются несколько перьев и полусгнивших листьев. За спиной — горбатый выступ чердака. Шаг — и еще. Юнги оказывается у самого края. — Это никогда не кончится, — говорит Намджун, улыбаясь. Юнги закрывает глаза и спрашивает: — Это никогда не кончится, Джуни? — потому что не хочет верить. Желтый солнечный свет мажет холодом по лицу и рукам. Юнги пришел сюда, чтобы покончить с собой. Чтобы шагнуть с края невыносимо тяжелым ботинком. Скинуть с себя тяжесть того, кто давит на плечи. Шагнуть — вниз. Вдоль пропахшей куревом, кошками, временем, лаем — парадной. С последнего этажа на первый экспресс-поездом. Без тяжелой двери, которую можно открыть только в два приема. Без тяжелой обуви. Без помешательства першащего в горле. Ветер пахнет тем местом, где Юнги хочет быть похоронен — но никогда не будет. Тишина, сосны, море. Солнце блестит через закрытые веки. Оно серое, с родной желтизной, которая родилась в облаках. Юнги знает, что это никогда не кончится.

___

Тэхен просыпается с ужасной головной болью. Болит, кажется, не только сама голова, но и глаза. Каждый взгляд причиняет сильную боль. Раскладушка привычно скрипит. Над головой — белая лепнина, из которой, словно так и было задумано архитектором, произрастает черный, прямой стебель люстры. Надо бы плафоны помыть. Пахнет свежим кофе и выстиранными простынями. Форточка открыта. Во дворе кто-то говорит. Слов не разобрать — колодец глухо ретранслирует повседневную речь. Часы тикают. Тэхен их слышит, пожалуй, только утром, когда ненадолго остается в кровати, пока приходит в себя. Потом равномерные постукивания теряются в общем шуме. Тэхен обхватывает рукой прохладную подушку и поворачивается на бок. Дверь в коридор чуть приоткрыта. Сосед за картонной стенкой сегодня очень тихий. Не смотрит телевизор, не говорит глубоким басом. Раскладушка скрипит, продавливается руками. Тэхен немного возится — и садится. Спускает ноги на холодный пол. Запах кофе. В коридоре слышатся шаркающие шаги. Юнги открывает дверь чуть сильнее и заглядывает в комнату. — Проснулся? Я услышал скрип и подумал, что ты уже. Я завтрак начал готовить. Будешь кофе? У Юнги в руках турка на одну кружку. От нее валит пар. Сам Юнги в темно-бардовой или, скорее, вишневой футболке с растянутым воротом, укороченных черных брюках, свободно болтающихся вокруг ног, шаркающих тапках. Волосы еще не приглажены после сна. Он приветливо улыбается. Каждое утро похоже на это, с тех пор как он перебрался к Тэхену. — Вставай и приходи есть. Я минут через пять закончу. Тэхен кивает, дожидается, когда Юнги пошаркает на кухню, и идет в туалет. За завтраком Тэхен смотрит в окно. Машина с рукой-манипулятором вытаскивает огромные кульки мусора из-под земли. Стекло, пластик, пищевые отходы — все сваливается в кузов грузовика. Тэхен дожидается, пока мусор с грохотом просыпается в машину, и отворачивается от окна. Юнги продолжает пристально смотреть. Он держит в руках вилку с куском омлета — и не ест его. С неделю он рыжий. Насыщенно и броско — как манифест. Волосы сожжены. Главное — цвет. Юнги с ним выглядит живее обычного. Немного хитрым. Его характер — как пять рублей на самом деле. Глаза смотрят с прищуром. Не на конкретный объект — в общем. Тэхен отпивает кофе. Голова потихоньку проходит. — После обеда хочу посмотреть мультики, а сейчас на работу пора. Обещал одному парню помочь трек свести. Это даже на музыку не похоже. Юнги кладет в рот омлет и жует. Погрузка мусора заканчивается. — А я сегодня собирался с Намджуном встретиться. Юнги спокоен. Кивает: — Зачем? — Хочу пофотографировать в портфолио. А он самый красивый из знакомых. — Красивый? — Для модных журналов… ты сам знаешь. Юнги пожимает плечами и приглаживает завихрившиеся на затылке волосы. Движение нервное, компульсивное. Тонкие браслеты звякают. — Не хочешь со мной? — Нет. Будут губку боба повторять, я никак не могу. — Тэхену нравится холодная ироничность, с которой Юнги разговаривает. — Ты сказал ему, что мы теперь живем вместе? Тэхен кивнул. — Никакой тайны. Юнги встает, ставит тарелку в раковину и скрывается в коридоре. Тэхен провожает взглядом его сутулую фигуру. Завтрак остывает. Тэхен подцепляет вилкой кусок хлеба. Есть не хочется.

___

Намджун наклоняет голову вбок, обхватывает предплечье и весь вытягивается. Шея становится длинной, изящной, линия подбородка — острой, точеной. Улыбка слаще меда. Сияющий взгляд. Щелчок затвора камеры. Вспышка ослепляет на мгновение. Белый фон разрывает мозг. Намджун поворачивается боком и чуть отклоняется назад. Он высокий как статуя и красивый. Опыта фотомодели у него не так много, но он хорошо справляется. Тэхену почти ничего говорить не надо. — Может быть, добавим немного экспрессии? — молодой бойкий студент-дизайнер топчется рядом. — Хочешь другой фон? — Тэхен разгибается и смотрит на него. Намджун чешет нос. Поправляет воротник и неспешным движением разминает шею. Красное тряпье с броским шрифтом ниспадает с бедер. Оно накручено странным комом, но все равно красиво. Торс прикрыт прозрачной блузой, поверх которой надет большой красный шарф. Выражение лица Намджуна бесподобно, когда он работает. Белый фон — идеален в любом случае. Раздается телефонный звонок. — Я отвечу? Это, кажется, по работе. — Отвлекается Намджун. — Хорошо. Я сейчас свет поправлю. — Кивает Тэ. Намджун выходит из декорации. Сразу становится обычным, скучноватым. Его вещи сложены на стуле в углу. Плащ и пиджак на вешалке, сумка на полу. Намджун снимает трубку. — Да? А, ты… Я занят. С другом. Нет, не увидимся. Дела есть. Да и… Слушай! — Молчание в пару секунд, — я не говорил, что каждую минуту буду тебя развлекать! — Намджун раздраженно сбрасывает вызов. На лице остается печать беспокойства. Складка между бровей. Он стоит, приложив телефон экраном к подбородку, и думает. Тэхен наводит на него камеру и щелкает. — Это все мягкое сердце, — Намджун запахивает плащ, — Коллега мой. Туповатый, но милый. Нельзя же всю жизнь одному. С невы сильно дует. С каждым днем ветер становится все более промозглым — приходит осень. Светлое вечернее небо отражается в густой смолистой воде. Тэхен останавливается у каменного парапета. — Это все из-за Юнги. Из-за него я так неразборчив. Как он, кстати? — неуверенно спрашивает Намджун. Словно бы и не знает, хочет ли знать. Кладет ладони на холодное ограждение и вглядывается в воду. Сегодня не видно дна. Вода захлестывает вторую ступень над обычным уровнем. Ветер теребит воротник и прическу. — В рыжий покрасился. — Отвечает Тэхен. Поворачивается к ветру лицом. Это приятно. Намджун что-то мычит полуодобрительно. — Я рад, что ты приглядываешь за ним. — Находит он слова после долгой паузы.

___

Джин давно в прошлом. С ним все ясно. Он не важен. Тэхен один на один с одиночеством. Тэхен сидит на ступеньке — четвертой над водой — и пытается высчитать день. Для интереса — чисто. В какой точке по личному календарю он сейчас? Со стороны финляндского вокзала надвигается огромная, смолянисто-черная туча. На ее фоне контрастные очертания зданий. От воды тянет подгнившим теплом и влажностью. Нева в этом месте ужасно широкая. Гулко разносится эхо бурлящих вод из-под моста. Каждая волна издает булькающий звук, когда накатывает на ступени. Камень набережной холодный. Час поздний. Туристов много. Иногда Тэхен вспоминает Джина. Обычный срыв. Вода раскатывается до самых кед и схлынывает, едва облизав подошвы. С горизонта надвигается темная осенняя ночь. Может быть, с мелким дождем, может быть, с бурей. Ветер успокаивается на минуту, а потом заряжает с новой силой. Осенний холод радует в безнадежные дни — вроде сегодня. Тэхену кажется забавным спустить ноги еще на ступеньку ниже — чтобы следующая волна поглотила кеды. Вдали плывет маленький туристический кораблик. От него разбегаются мелкие рябые гребни. Холодная вода заливается в обувь. Мурашки расползаются от шеи по рукам. Восхитительное смешное чувство раздувается в груди. Тэхен съеживается от холода и хихикает, обнимая колени. Как идти домой в мокрой обуви — не важно. Новая волна укутывает ноги до лодыжек, прежде чем Тэхен успевает их отдернуть. Он подскакивает и взбегает по ступенькам вверх, вздрагивая всем телом. Ветер вжимает ветровку в тело, разбрасывает отросшие волосы и бьет ими по лицу. Смешно. Тэхен пробегает плато до следующей лестницы и играючи взбегает по ней. Одна девушка оборачивается и недоуменно провожает взглядом. Это все равно. Тэхен продолжает бежать, проскальзывая стопами на мокрых скрипучих стельках. Перепрыгивает поребрик, подскакивает на тротуар и бежит по упрямо выгибающемуся мосту — вверх. Ветровка сползает с плеч хлопает, раздуваясь за спиной огромным пузырем. Фонари поливают асфальт желтым сиянием. Тэхен бежит до тех пор, пока не начинает задыхаться. Легко и смешно. Ничто не имеет значения. Тэхен сбрасывает мокрую обувь у входа, снимает куртку. Задвигает засов. В коридоре слышно, как в большой комнате, где раньше жила бабушка, работает телевизор. — Я вернулся, — сообщает, — что нового? Юнги не отвечает. Тэхен снимает мокрые носки, бросает их на кеды и идет вглубь. За ним тянется цепочка мокрых следов. Юнги лежит на ковре, закинув ноги на диван. Спит перед телевизором, стоящем на низком комоде. Стопы большие, белые, нежные — у Юнги ноги интеллектуала. В руке, откинутой под обеденный стол — недоеденный леденец на палочке. Рот приоткрыт. На лице по-детски наивное выражение. Из телевизора орет матерный мультфильм. Вкусы Юнги специфичны. В окно стучит дождь. Тэхен открывает секцию стенки и достает шерстяной плед. Накрывает им Юнги и делает телевизор потише. Если выключить совсем, Юнги проснется и начнет ворчать. Надо переодеться в домашнее и перекусить. Заходит в свою комнату. Часы тикают. За стеной гудит телевизор. Мужик болтает по телефону. Тэхен иногда думает, что живет вместе с мужиком, который вечно басит из-за тонкой стены, а не с Юнги.

___

Намджун приходит домой разбитым. Расставание с гейским коллегой далось, с одной стороны, легко — Намджун никогда его не любил и не ценил. В последнее время даже ненавидеть его начал за поверхностное мышление и ревнивую натуру. С другой стороны — тяжело осознавать собственную несостоятельность в романтических отношениях. За столько лет ни одни не выгорели. Продолжительность романа колебалась в районе двух месяцев — а потом шел затяжной перерыв. Бесконечная муть одиночества и сожалений. Намджун снимает легкую осеннюю куртку, двумя пальцами ослабляет галстук. Зеркало у входа отражает усталое несчастное лицо. Намджун улыбается, чтобы подбодрить себя. Оставляет куртку, оксфорды и дипломат в прихожей. По пути в комнату снимает пиджак — освобождение от офисного шмота становится самым приятным в иной день. Когда все вещи отправляются по местам — в шкаф, на стул, в корзину для стирки — Намджун берет из холодильника пиво. Награда за прожитый день. Открывает бутылку ключами и прикладывается к горлышку. Холодным пиво умеренно гадкое. К пиву есть вчерашняя жареная картошка. Ее надо только разогреть. Намджун щелкает пьезозажигалкой, одновременно поворачивая ручку газовой плиты. После всего этого кухню затапливает странная тишина. Не тишина больше — а гнетущее отсутствие разговора. Сковорода начинает шкваркать. Намджун сидит за столом с пивом. Стол — и пиво. Кухня. Руки на столешнице перед собой, одна держит бутылку, вторая — ладонью вверх. Стул с мягкой подушкой из икеи. Жалюзи чуть колышатся. Беспорядок. Посуда не мыта со вчера и позавчера. Пыль вытиралась в последний раз еще в евангельские времена. Вещи едва-едва прибраны. Из-за расставания одиночество кажется подчеркнутым. Еще глоток холодного пива. Жизнь, в которой приходится каждый день надевать робу и лизать зад каждому в опенеспейсе, чтобы заработать на в меру противное пиво — цирк. Намджун наклоняется к кухонным ящичкам с мелочами, роется в одном из них. Где-то лежит еще баночка тройника в самой маленькой фасовке. Пока он ищет, телефон начинает рыдать стандартной мелодией звонка. — Ким Намджун, слушаю. — На автомате отвечает Намджун, плечом прижимая телефон к уху. Тройник не найден — но он становится не нужен. На том конце — Чон Хосок. — Это Хосок, еще помнишь меня? — А, Хосоки! Сто лет тебя не слышал, брат! Ты так вовремя. Я от тоски уже вешаться думал, а тут ты! По делу или просто соскучился? Хосок на том конце заливается полуискусственным смехом и признается, что по делу — иначе бы не решился звонить. — Я скопил кое-какие средства, и думаю вложиться в новый творческий коворкинг. Не оставляет меня эта мысль! Ты сейчас чем занимаешься? Не хочешь присоединиться? — Присоединиться? — Намджун задумывается. В глубине души он ужасно хочет бросить нынешнюю работу и заняться чем-нибудь более приятным. Но плана нет. Снова отрабатывать по двести рублей в час? Без карьеры и перспектив. Просто стоять на подиуме, обмотанным в какие-то тряпки, пока сексуальный художник со странными загонами творит искусство. — Я сейчас работаю в офисе… Но знаешь, как я бы хотел вернуться в те времена на сенной? — Я нашел место на московской. В центре сейчас по нулям. Там хорошее место. Раньше был молодежный центр, а потом ему финансирование перекрыли. Целый этаж есть. Неплохое место и не подвал. Представляешь? Подумай об этом! — Остальных тоже пригласил? — Ты первый. — О? Почетно. Кого выберешь, Тэхена или Джина? — А я не могу выбрать обоих? Без них не то будет, да? — Хосок немного молчит, а потом усмехается.

___

У Тэхена день рождения. Он с самого утра на взводе, восторженный без особой причины. Лежит на любимой раскладушке и смотрит в светлый потолок. Солнце бликует на люстре. Часов одиннадцать или около того. Долго лежать не хочется, Тэхен встает. Зевает, приглаживает волосы, бросив мельком взгляд в зеркало на дверце шкафа. Выходит в коридор, оклеенный старыми газетами поверх бетона. Пахнет жаренным хлебом. Юнги гремит на кухне. Тэхен останавливается в дверях. Рыжие волосы убраны в короткий хвостик на макушке. В последнее время Юнги экспериментирует с внешностью. У него на самом деле широкие плечи и мужественная спина. Он в фланелевой рубашке в бардовую клетку и черных брюках. Рукава засучены. Стоит перед столом и размешивает одной рукой тесто, а другой держит кусок жареного хлеба, который откусывает и жует с большим аппетитом. Он мгновенно замечает шаги, но поворачивается не сразу. Кажется, что он смущен. — Хотел закончить до того, как ты проснешься, но сам проспал. Хотел порадовать тебя, как сыночка своего. Чем-нибудь вкусным. Тэхен смеется и прыгает на соседа. Цепляется руками за его шею, ногами — за талию. Шуга растерянно поднимает руки, чтобы не испачкать чистую одежду. — Что готовишь? Юнги слишком хилый, чтобы долго держать Тэхена. Приходится спрыгнуть. Юнги немного задыхается от напряжения. Это ужасно смешно. От улыбки глаза соседа становятся узкими, с маленькими морщинками в уголках. — Пирог, который мне часто брат готовил, пока мы вместе жили. Тебе должно понравиться. Хочешь хлеба? Кусай. Тэхен послушно впивается зубами в хрустящий промасленный кусок. Он не знает, что за отношения у него с Юнги. Кто он такой? Почему он такой милый в быту? Почему так хорошо готовит? — Как собираешься праздновать? — Юнги доедает хлеб. Жует, сморит рассеяно, словно бы мимо. Вытирает руки бумажной салфеткой. От Джина приходит короткое поздравление — строки две длиной. Не очень личное. Тэхена разрывает. Жерновами перемалывает. Горло перехватывает. Под ребра бьет и душит. — Хэй, Юнги. — Зовет Тэхен. Сам не понимает, зачем. Юнги приходит. Бросает беглый взгляд на экран телефона. Кажется, понимает. Тэхен хватает его за подбородок, одновременно переключаясь на вкладку и-грама. Юнги закрывает глаза. Короткое видео, в котором Юнги говорит: — С днем рождения, — целует еще раз — легко, едва касаясь губ. Конец записи. Тэхен начинает плакать, закрывая лицо руками. То, какой Юнги чудесный, кроет почти так же сильно, как существование Джина.

__

Вечером Юнги еще тише обычного, кормит вкусной едой. Они сидят в большой комнате — комнате Юнги. Тэхен смотрит на его, с аппетитом откусывая мясо по-французски на малобюджетный манер. В дверь стучат, открывать идет Юнги — обычной шаркающей походкой. Отпирает дверь и оказывается в центре урагана активности. — Давно не виделись, Юнги! Где Тэхен? — голосит Хосок. Хоби вбегает в комнату и крепко, дружески обнимает. Он пришел с опозданием. У него был семинар, и он бежал как мог. — У меня столько всего рассказать есть, но, для начала: как вам вместе живется? Пока в трамвае ехал, зашел в и-грам. — Это… Мы просто для шутки. — Да знаю-знаю! — Хосок ставит сумку у дивана и идет мыть руки. Юнги возвращается за стол, наливает себе чаю. Бросает взгляд на телевизор с особенным неинтересом. Идет программа про китов. Хосок возвращается. В дверь стучат. Юнги хмурит брови. Идет открывать только чтобы поворчать на опоздулю-Чонгука. — На парах задержали? — Слышно из коридора. — Да! Столько пар на вечер поставили! Я тихо-тихо прополз к задней двери из аудитории, чтобы с лекции улизнуть. Страшно было, что препод засечет! Он меня и без того не любит. — Объясняет Чонгук. — Понятия не имею, о чем ты, — иронизирует Юнги над тем, что в этой компании он единственный без вышки. Вдвоем они входят в комнату. Чонгук с прошлой встречи, кажется, еще подрос, подкачался. Волосы длиной до плеч. На нем в темно-синий бадлон, черные скинни. Широкий ремень с массивной сверкающей бляшкой. Элегантный и сексуальный. Улыбаясь, он подходит к Тэхену и крепко пожимает ему руку — а потом стискивает в объятиях. После этого здоровается с Хосоком. — Есть что выпить? — Широко и наивно улыбается. — Да, давайте начнем с выпивки, — поддерживает Хосок. Тэхен просит Юнги принести бокалы, а сам раскладывает по тарелкам еду. Чонгук идет за Юнги на кухню, шуршит там водой. — Так я вот что хотел рассказать! — Хосок неаккуратно ставит бокал, лязгая ножкой по поверхности стола. — Что хотел! — продолжает Хосок, широко улыбаясь. Его глаза сверкают — как каждый раз, когда он чем-то увлечен. — Я три года копил деньги и теперь у меня появились средства, чтобы снова вписаться в ту же тему. Коворкинг, творчество, выставки и все такое. С еще большим размахом! Я познакомился с директрисой дома молодежи в выборгском районе. Она рассказала про одно место, где перекрыли финансирование. Там можно целый этаж отхватить — на московской. В центре площади вообще нет сейчас. А я так хочу вернуть этот формат! — Тот же подвал на сенной, только на московской? — уточнил Юнги. — Хочу в те времена… — Так присоединяйся! — Хосок восторженно нагибается к Юнги. — Кого еще пригласил? — Юнги отпивает вина и смотрит на танцора внимательно-внимательно. — Пока только Намджуна. У него работа, не знаю, присоединится ли он к коворкингу. Он помогает разруливать по числам. Я не очень в точности… Образование не то. И еще пара ребят из моей молодежной организации хотели вписаться в этот проект. По лицу Юнги пробегает заметная тень. Не то от воспоминая о Намджуне, не то из-за упоминания образования. — Когда планируешь переезд? У меня давно с офисом проблемы. — Около месяца еще провожусь, а потом переезжать буду. А ты что думаешь, Тэхени? Вопрос застает врасплох. Тэхен не знает, как будет жить завтра, а тут — месяц. В голову лезет одна чушь. — Я хотел работу в офисе поискать. Совсем в последнее время с заказами не везет. Хотя, если у меня будет нормальная студия для моих любимых семейных фотосессий, то я, может быть, выйду на старый уровень. Сейчас только выездные беру. И на свадьбах работать начал. Представляешь, до чего дошел? — Тухлая шутка. Слив мысли. Тэхену немного жаль, что не он был фотографом на свадьбе Джина. Не видел, как тот с приятной нежной улыбкой перечеркивает всю жизнь Тэхена. Хосок добродушно смеется и отпивает вина. — А мне там есть место? — вмешивается Чонгук, — мне бы не помешала подработка. Стипендии нищенские! — Напиши мне потом, все обсудим! — энергично кивает Хосок.

___

Хосоку кажется, что он сможет вернуть то, о чем мечтал. Вернуть — и избавиться от сильной обиды, которую не вытравить из души никаким добродушием. Каждый взгляд на друзей — как бутылочным осколком по сердцу. Тэхен не виноват. Никто не виноват. Просто жизнь — бессмысленный цирк. Хосок трет друг о друга замерзшие руки. Сегодня слишком холодно для конца сентября. От темной воды канала тянет промозглостью. Приходится застегнуть куртку и накинуть на голову капюшон. Нос совсем замерз. Небо очень низко. Серые облака мчатся — если посмотреть на них, то закружится голова, как в момент, когда стартует поезд. Наверху у ветра скорость бешеная, а у земли так, чуть-чуть дует. Солнце еще высоко. Холодный ахроматический свет пылью оседает на пестрые дома. Сердце радостно тревожится. Иногда среди обрывков туч мелькает крохотный синий кусочек, маленький и восхитительно яркий. По сравнению с ним вся серость — серая. Хосок различает так много оттенков серого, что не замечает скудности гаммы даже в самый безотрадный день. А в такой, когда погода ревет, небо рвется полосами и клоками — разнообразие серого восхитительно. Хосок опирается локтями на чугунные перила и с удовольствием смотрит на воду. В ней тоже несется беспокойное небо. Но в воде оно не так низко — в два раза дальше. Красная куртка выглядит неуместно яркой в отражении. Чтобы немного согреться, Хосок решает прогуляться по набережной. Она замощена огромными вздыбленными плитами так, что зазоры между ними до десяти сантиметров, разница по высоте между соседними — и того больше. Высокий поребрик отгораживает скупой газончик, сплошь заваленный собачьим дерьмом. Почему-то собачники очень любят набережные. Даже по тротуару и шагу не ступить так, чтобы в мину не вляпаться. Хосок идет в сторону гостиницы советской. Она — высотный ориентир в этом районе. Руки в карманах, капюшон на голове. Глаза — в землю. Спустя пятнадцать минут прибегает Чимин. — Долго ждал? — переводя дыхание, спрашивает он. У него через плечо огромная художественная сумка, на спине рюкзак. Он еще худее, чем был раньше. Скулы острые, лицо точеное и изможденное. Руки тоникие и холодные, слабо пожимают ладонь и скрываются в длинных рукавах. Обувь — огромные берцы, на фоне которых ноги кажутся тонкими–тонкими. Он одет аккуратно и модно. — Недавно пришел. Ты откуда? Чимин рассказывет, что демонтировал выставку. Хосок мог бы поспорить, что в рюкзаке заношенные спортивные штаны и растянутая футболка — для работы. А на выход — дорогой лук. Чимин все такой же. Только вернулся к естественному цвету волос и повзрослел. Если закрыть глаза на эти мелочи, то можно представить себе, что все по-прежнему. Подвал, сенная — друзья вместе каждый день, иногда за чаем. — Не хочешь вернуться? — Куда? — ветер рвет аккуратно уложенные волосы Чимина. Глаза сверкают. — В сообщество наше. — Работа… Жаль только, что я не могу больше этюды с Намджуна писать. — Губы дергаются, подавляя улыбку, — красивей него не бывает. Все берцы в дерьме. На сумке россыпь пятен краски. Хосок хочет упасть на колени — прямо в эту кучу дерьма и начать умолять Чимина вернуться. Без Чимина — не то.

___

Разбитое сердце всегда приводит в тиндер. Тэхен вечно лайкает анкеты, но никогда не ходит на свидания. Тиндер — иллюзия добровольного отказа. Иллюзия того, что есть выбор и что можно начать с начала все, что не сложилось: сердце смотать изолентой, душу склеить, гордость — купить новую. Сообщение от Джина заставило снова открыть приложение и вернуть профиль. Пролистать сотню анкет и лайкнуть штук двадцать. На совпадение — писать первым. Так даже начинает казаться, что Джин не нужен. Тэхен с остервенением ищет партнера для свидания, на которое не пойдет, хотя обещает себе, что в этот раз сможет. Тиндер — единственное, что отвлекает от намерения каждую секунду ночи писать Джину о своей любви. Рассказывать ему о нежности, просить вернуться и тут же выплескивать на него скопившийся за столько лет гнев. Если бы Джин был реальной раной, то Тэхен давно бы умер от потери крови или сгнил бы заживо. Тэхен плачет даже листая тиндер. Не будь его, Тэхен бы свихнулся. Шансов на совпадение много, потому что анкета Тэхена выше среднего по популярности. Почти все в ней ложь. Начиная с дорогой обуви на заглавной фотографии, колец на пальцах, идеальной прически. Все это ложь. Тэхен бедный неряха. «Привет! Поболтаем?» — пишет Тэхен смазливому незнакомцу. У него проникновенные зеленые глаза и широкая улыбка. Он не совсем в стиле Тэхена, но плевать. Главное — написать. А там уже неважно.

___

Тэхен зацикливается. Плохо спит, плохо работает. Днем бывает полегче, а к вечеру — снова одержимость. Дни перестают различаться — это чувствуется особенно остро из-за накатившей хмурой погоды. Она никакая. Серое небо стелится за горизонт на несколько дней вперед, в какое окно ни глянь. Тэхен пытается отвлечься работой, прогулками, уборкой. Дела кажутся бессмысленными. Потом сдается и начинает все больше времени проводить дома. Каждый взгляд на телефон отзывается горькой болью в сердце. Джин не пишет. До следующего сообщения ждать целый год, если Джин не разменяется на праздник помельче. Однажды наступит год, в который он не напишет. Тэхену страшно думать о будущем.

___

Юнги готовит завтрак, потом одевается в потертые джинсы, потертую куртку из плащевки, конверсы. Раскладывает полезные мелочи по карманам и уходит работать. За порогом дома он серьезный, хмурый, взрослый. Учит подопечных неудачников и помогает бездарям выглядеть менее бездарными. Со стороны кажется, что у Юнги все в норме. Жизнь под контролем. Наблюдая за Юнги, Тэхен начинает надеяться, что тоже сможет.

___

В конце серого дня выглядывает солнце. У него есть цвет — насыщенный красный. Горячие, как жженый сахар, блики разбегаются по комнате. Прыгают по стеклянному покрытию стола. Тэхен отклоняется на спинку стула и отодвигает занавеску. Двор-колодец погружен в сумерки. Над домами — ярко. Мокрые крыши блестят. В комнате тихо и серо. Слепящие пятна дрожат на стене, шкафу, большой старой картине. От окна тянет прохладой, в комнате тепло и сухо. Пахнет временем. Тэхен выключает монитор компьютера и встает. Просидел, не шевелясь, бог знает сколько времени, пока обрабатывал фото с Намджуном. В остальной квартире тихо. Даже мужик за стенкой притих. Тэхен идет на кухню за чаем. Просматривает заголовки газет, которыми оклеен коридор, чтобы занять себя. Кончиками пальцев ощупывает рельеф бетона под бумагой. Половицы скрипят. Сознание освобождается, попав в зону ритуала. Косово, Сербия, П***н, налоги, убийства, школы, знаменитости, США. Как яркий цвет в вечной серости — приходит мысль. — Я должен убить Джина. Мысль поражает простотой. Ей хочется поделиться. Хочется немедленно — исполнить.