EX!

— Как ты убьешь его? — Юнги жует потрескавшуюся нижнюю губу. — Его же никогда не было, да? — продолжает. Тэхен хочет однажды проснуться и узнать, что Джин богат неприлично и кучу денег хочет потратить на Тэхена. Тэхен хочет проснуться и узнать, что они с Джином родились в Германии и давно женаты. Тэхен хочет проснуться летним утром в тот день, когда они с Джином пойдут целоваться в юсуповский сад. Тэхен хочет проснуться в мире, где он гордо постит в и-граме часть свадебного фотобука — себя с Джином. Гордо — потому что фото отменные, а лицо Джина — искусство. Тэхен ненавидит реальность, в которой он сам — самый жалкий из персонажей утреннего сериала. — Он был! — злится Тэхен. — Не с его слов. — Напоминает Юнги печальную развязку. — Он был, но сейчас его нет. Я просто убью его. Как в квантовой неопределенности. Сейчас Джин в суперпозиции… — Как у тебя все просто, — Юнги скалится, — если бы все было так, мы бы не сидели здесь. Тэхен кивает, но не отказывается. — В каком театре он, говоришь, играет? Убить. Тэхен застегивает куртку. Придется ехать пару остановок на метро. Театр камерный, в зале меньше ста мест — но они забиты на каждом спектакле. Постановщик и декораторы у театра чумовые. Так говорят. Тэхен далек от театрального искусства. Можно было бы погуглить, есть ли сегодня спектакль или репетиция у Джина — но Тэхену милее идти наобум. Если судьба хочет, чтобы Джин был убит — сегодня у него будет репетиция. В карманах полно мелочи, оберток от карамелек, которыми иногда угощает Юнги, рекламок, визиток, лежат ключи и телефон. Пальцам в карманах не скучно — можно перебирать хлам бесконечно. Вначале приходится ехать на трамвае до сенной. В это время есть сидячие места. Тэхен устраивается у окна, скрещивает руки на груди и мертвым взглядом смотрит на улицу. Любимая часть дороги — от вознесенского до конца юсуповского сада. Трамвай натужно звенит. Садовая — живописная улица. Сегодня с архитектуры не шытрит. Дома, фронтоны, колонны, окна. Скука. Сумерки обнимают дворы, проглядывающие сквозь арки и мелькающие между стен. Желтое освещение слепит улицы. На сенной по-электрически светло. Тэхен поднимается с места и несколько секунд стоит перед дверью, держась рукой за поручень под потолком. Двери распахиваются. Тэхен спрыгивает с высоких ступенек.

___

Сегодня спектакль. Тэхен покупает билет — предпоследний. Один из тех, что вернули вчера. Повезло. Маленький гардероб, украшенный безвкусными стендами с информацией, фотографиями и наградами, потом широкая лестница наверх; показать билет и пройти налево, в голубой зал. В нем, может быть, раньше была обеденная у местного графа. На потолке роспись с ангелами, стены украшены барельефами в античном стиле. В углу камин, облицованный белой плиткой. На нем стоит тонкая вазочка с поникшей розой. Пол паркетный, скрипучий. Венские стулья расставлены рядами. В зал три входа — один, через который попадает зритель, второй ведет в другую залу и чуть приоткрыт, а третьи двери виднеются за сценой. Вместо сцены — большой деревянный помост из горбыля. За ним рама, на которую натянуты пестрые тряпки. Оттуда должны выходить актеры. Тэхен не замечает в этой декорации повода для восторга. Оглядывается. До начала спектакля еще десять минут. Он решает послоняться в диффузии гостей. Среди зрителей Тэхен немного выбивается. Они разодеты, а на Тэхене простенький голубой свитер и джинсы. Даром в ухе красивая серьга с камнем. Густо пахнет духами и косметикой. Тэхен взглядом находит свое место, которое расположено на предпоследнем ряду. Остается стоять и выглядывать — не пройдет ли где Джин? Не мелькнет ли его красивое лицо в щели между дверей? Не выглянет ли он из-за декорации? Может быть, он заметит сам, что к нему пришли? Выйдет и скажет, что ошибался, что зря женился? Тэхену самому смешно от глупых надежд. Убить Джина — одним махом. Развязать узел в груди. Стать свободным. Джина все нет. Тэхен пробирается на место, закидывает ногу на ногу поэлегантней. Свет потухает. Вспыхивают прожекторы. Тэхен понимает, почему декорация чумовая. Идет «гамлет». Тряпка на раме и горбыль становятся замком. Джин играет Розенкранца. Маленькая роль. Маленькая — но в самую душу. Джин красивый. Боги на барельефах и ангелы на росписи по сравнению с ним — кальмары. На Джине черное рубище и искрящийся гофрированный воротник, белые перчатки с кружевом. Все артисты играют босыми. Джин статный как граф, но чуть развязный. С буйной улыбкой, неясной утонченностью. Тэхен знает, что этот Джин — не Джин, а Джин в суперпозиции. Он не тот, кого убьет Тэхен. Тэхен убьет того, которого любит, взглянув на настоящего. Тьма зала выхватывает движения актеров, подчеркнутые белым. Офелия — девушка с оригинальным лицом, на котором выделяется большой нос с горбинкой, одета в струящееся белое платье, перехваченное лентой под грудью. Тэхен с нетерпением ждет сцены с цветами. Офелия в сатиновом полумраке сцены становится словно бесплотной. Растворяется в неясной, щемящей атмосфере действа. Цветы в ее тонких руках. Свет глуше. В лицо дует чем-то пряным. За спинами зрителей Тэхен не видит, как умирает Офелия. Какое выражение на ее лице? Мука? Тэхен хочет, чтобы Джин умер так же.

_

— Сам себя послушай! Офелия в начале пьесы беременна! Об этом Гамлет толкует! — Тэхен помнит, как злился Джин, когда давно-давно объяснял Тэхену, что за произведение «Гамлет» и почему он хочет играть Гамлета. Тэхен так и не понял, почему Офелия беременна.

_

Когда гофрированный, экстремально белый, хрустящий воротник обрамляет прекрасное лицо Джина, оно становится еще прекраснее. Оленьи глаза сверкают, пухлые губы строго очерченной формы кажутся еще пухлее. На них нанесен прозрачный блеск, сверкающий в свете софитов. Инопланетное, загадочное сияние. Тэхен может только смотреть на Джина во все глаза и не находить в себе сил отвести от него взгляд. Легкий румянец на щеках, длинная шея с выступающим кадыком. Он иногда прикусывает нижнюю губу. В такие моменты дыхание перехватывает.

_

Конец спектакля, поклон. Громкие аплодисменты. Зал слишком маленький для такого восторга. Тэхен думал, что не доживет. Еще поклон. Зрители встают и начинают расходиться. Тэхен тоже встает, но не знает, куда себя деть. Уходить рано, не хочется, дело не сделано. Постепенно зал пустеет. Тэхен растерянно стоит посреди него. В убогом голубом свитере, без роскошного гофрированного воротника. Выключают часть освещения. Красные тени наступают из углов. Тэхену становится страшно, что Джин уйдет через другой выход. Не заглянет в зал, а просто переоденется в гражданское, смоет с лица грим, сложит роль в черную сумку и пойдет ужинать с женой. Тэхен боится подойти к дверям в закулисье. Боится проиграть — и не убить Джина. Оставить его в своем сердце еще на день, на два, на месяц или год. Остаться в плену у Джина. Тэхен стоит в опустевшем зрительном зале, ноги подгибаются. Джин за стеной — должен быть. Совсем рядом. Время перестает существовать. Дыхание бьется в горле. Дверь за сценой скрипит. Тэхен поворачивается всем телом, как зашуганный заяц. Вжимает голову в плечи и смотрит сквозь челку. Шаги. Тяжелые и уверенные, скрипучие по половицам. Из-за пестрого тряпья выходит — Джин. Все еще в черном, с белым гофрированным воротником на завязках сзади, чуть распущенных. Уже без перчаток. На губах — словно жидкое серебро. На веках гладко растушеванные нюдовые тени. Джин наклоняется и подбирает с пола оторвавшуюся пуговицу. Крохотную и блестящую. Кладет ее на ладонь и разглядывает секунды две. Тэхен переступает с ноги на ногу. Скрип ужасный. Джин вздрагивает и разгибается. Глаза становятся круглыми, испуганными — Тэхен? Ты был на спектакле? Как ты здесь оказался? — засыпает вопросами. Фигурные пухлые губы противоречиво растягиваются в самую красивую из улыбок. — Я узнал, что ты теперь в этом театре играешь и захотел посмотреть. — Объясняет Тэхен. Душа трескается. В ней так много любви к Джину, что можно затопить весь театр и еще немного. — Я так рад, что ты пришел! — Джин кладет пуговицу в карман и с самым беззаботным видом приветственно протягивает руку. Тэхену страшно, что если коснется протянутой руки, то разобьет Джина на мелкие кусочки — начиная с кончиков пальцев. Джин совсем-совсем перестанет существовать. Тэхен хотел его убить, но теперь, стоя перед ним, чувствует себя так, словно готовится убить себя. Без Джина у Тэхена не будет личности, истории, повода для ежедневной ненависти. — Я тоже рад, что зашел сюда. — Неловко кивает Тэхен. Щеки начинают гореть. Рука Джина остается неприкосновенной, а он, словно не заметив этого, прячет ее в карман рубища. — Как живешь, чем занимаешься? — Джин оттягивает воротник и запускает пальцы под шнуровку. Немного качает головой и стягивает его через голову. Сияние вокруг лица пропадает. Божественная красота становится сдержанной и приглушенной. — С Юнги живу. — Так вы снова сошлись? Я рад. Ты, кажется, не пришел на свадьбу? Мы в последний раз виделись… у Джуна дома это было? Ты уезжал куда-то тогда? Я не помню. Тэхену кажется, что всех лет разлуки с Джином не было. Рана все так же свежа. — Ты же подписан на меня в инсте. — Бросает Тэхен. — Редко бываю! — словно бы оправдывается Джин. — Так как вы с Юнги сошлись снова? — продолжает он гнуть неинтересную тему. Взгляд у него светлый, насмешливый, теплый. — Я только что понял, что даже имени ее не знаю. Жены твоей. — Тебе и не надо. Пойдем закулисье покажу?

___

Джин оказывается живее обычного. Почти совсем настоящим. Тэхен знает, что не любит реально существующего Джина. Не любит его характер, личность, поведение, увлечения, приоритеты. «Знаешь сколько дней назад мы расстались?» «Ты о чем?» Этот диалог заедает в голове бесконечной звуковой дорожкой. Слова теряют смысл. Что Джин мог иметь в виду, если не то, что имел? Зачем Тэхен вообще рот открыл на эту тему? К убийству это мало относилось, значит, бессмысленно. — Ты что притих? — окликает Юнги. Тэхен вздрагивает. От приоткрытого окна тянет холодом. Иногда доносятся визги детей с игровой площадки перед школой. Солнце ярко освещает улочку.

___

Юнги маленький зубоскал. На нем пиджак огромный — на два размера больше. Под ним поло с гербом, вышитым золотистой нитью. Пиджак расстегнут, одной пуговицы нет. Брюки черные, точно в размер. Неброские осенние ботинки. Волосы такой длины, что точно по максимуму школьного устава — до миллиметра. Взгляд — цепкий, злой. Он стоит перед квартирной дверью в пропахшем куревом подъезде и с упрямой методичностью пинает ее. На этаж ниже заходятся лаем собаки. Намджун спускается с пакетом мусора в правой руке и сигаретой за ухом. На носу очки, на ногах сланцы, издающие приятный скрипящий звук. Он спускается на пять минут всего. Потом надо посидеть за домашкой, чтобы вечером было время на хобби. Спускается — а тут парень незнакомый. С такой аурой, что с ног сбивает. Инстинкты говорят — бычить. — Не видел тебя раньше. — Говорит Намджун. А Юнги поворачивается всем телом и щурит глаза. Кажется, что тоже бычить будет. Но его выражение лица мгновенно смягчается, стоит им пересечься взглядами. Вместо «ты кто такой, чтобы тебе отчитываться? отвали, урод» Намджун получает самую очаровательную в мире улыбку деснами. — Мой новый одноклассник здесь живет. — Объясняет. Намджуну кажется, что они с Юнги одногодки. — Из какой школы? Юнги оказывается на год старше и из слишком хорошей гимназии. Намджун смеется и в ответ рассказывает про свой физмат класс. Одноклассник не открывает. Лай собак. — Живешь здесь, да? — Юнги окидывает взглядом пролет лестницы вверх. Потом вцепляется в Намджуна едко и пристально. — Ну, я пойду, — Юнги в последний раз пинает дверь. Намджун теряется. Он еще не знает его имени, но предвидит, что оно не удержится в памяти даже на семь секунд. — Юнги, Мин Юнги я, — отвечает Юнги. В груди что-то щелкает. Юнги — это все. Намджун ставит на пол пакет с мусором и протягивает руку для прощального рукопожатия. У Юнги массивная квадратная ладонь, крепкие пальцы, идеальный короткий нюдовый маникюр. Юнги тушуется и говорит: — Я пианист. Словно бы это может все объяснить. Намджун не понимает мысль, Юнги злится. — С месяц как гитару бросил. Намджун хмурится. — Капец тупарь. Ну, до встречи. — Юнги улыбается уголком рта и стремительно сбегает по лестнице. Намджун зависает. Что-то ломается. Что-то, что не будет уже никогда в порядке. Намджун не знает, что. Знает, что проиграл. За дверью шум, шаги. Приходится схватить пакет и взбежать по лестнице вверх, чтобы не огрести. Слышно, как на первом этаже хлопает дверь. Собаки затихают.

___

Тэхена заедает на последней встрече с Джином. Тэхен чувствует себя магнитофоном, зажевавшим пленку на самом драматичном моменте фильма. Анкеты в тиндере сменяют одна другую. Раз за разом Тэхен отклоняет их. Зачем нужно свидание, если оно не с Джином? «ты о чем?» — голосом Джина по мозгам. Тэхену иногда страшно, что этого всего и правда не было. Что он сам — в конец поехавший сталкер. С Джином на телефоне почти нет фоток. Где затерялось прошлое? — О чем думаешь, Тэхен? — Юнги заглядывает в глаза. У него взгляд тяжелый. — Не думаю. — Тэхен улыбается. Обессиленно кладет голову на стол. Юнги поглаживает от виска до основания черепа, перебирая пряди. Тэхен думает, что пригласить Юнги пожить вместе было лучшим решением за последние пять-семь лет.

___

__

Тэхен просыпается среди ночи. Из-за нервов сон ни к черту. В голове тяжело, хочется пить. Мужик за стеной врубает телевизор — очень вовремя. Тэхен поворачивается на бок, раскладушка скрипит. Подушка теплая и влажная от пота. Одеяло душное. Форточка закрыта. За окном темно. По телеку детективный сериал, кажется. Если напрячь слух, то можно угадать канал. Тэхен сминает одеяло ногами. Легче не становится. Часы напряженно тикают. Дверь в коридор немного приоткрыта, за ней темно. Темно и спокойно. Тэхен садится. Почему-то задумывается, воспоминает ли мужик за стенкой о Тэхене так часто, как Тэхен о нем? Тэхен любит на таких вещах зацикливаться. Встает, потягивается. Делает пару шагов по колючему ковру. Выходит в коридор, где пахнет стиральным порошком после вчерашней стирки, босым. Тишина. Радио на кухне молчит. Тэхену кажется, что он в квартире один. Дверь в комнату, где раньше жила бабушка, прикрыта. Тэхен бросает взгляд на темную кухню. Аккуратно толкает дверь в комнату. Кажется, сейчас он увидит бабушку, сидящую с вязанием на диване перед телевизором, включенном на беззвучный режим. Ее будет освещать большой торшер. Она будет окружена приятным золотистым сиянием. Ей не спится по ночам осенью. Она обернется на шаги. Увидит любимого внука и скажет ему идти скорее спать. Он не согласится, и тогда она предложит вместе посмотреть мультики. Тэхен усядется на ковер и будет довольно щелкать каналы до самого завтрака. Тэхен не ребенок уже. И так давно, что детство перманентно вызывает ностальгию. Даже подростковые годы, которых принято стрематься. Комната тускло освещена телевизором. Юнги спит на диване, укрывшись пледом. Тэхен бесшумно проходит к большому обеденному столу, отодвигает стул. Смотрит на умиротворенное лицо Юнги, кажущееся белым в холодном освещении.

___

У Тэхена на душе паршиво невыносимо. Из-за Джина — жизнь становится прожженным временем. Пока можно было идти, Тэхен стоял на дороге и ждал, когда догонит Джин, а тот свернул два перекрестка назад. В этой ситуации тупарь и неудачник — Тэхен. У Джина жена, профессия, будущее. У Тэхена большая квартира, в которой живет маячок, напоминающий, что выход есть. Тэхен достает телефон. Инста — любимая отдушина. Подписчиков слишком мало, чтобы зарабатывать, но достаточно, чтобы не было скучно. На камеру Тэхен роскошный. Слова — морская галька. Кто бы поверил в историю? Фразы звучат неказисто, как скрипящая под ногами щебенка. Слов, чтобы рассказать все, никогда не будет достаточно. Полоска таймера замыкает круг и бежит второй. Слезы накатывают как шторм. Конец записи, пока голос в порядке. Обреченность. А потом пишет Джин. С аккаунта с бессмысленным названием и неброской обложкой. Того акка, что вечно палил профиль и смотрел стори. На этом акке оказывается туча фоток с женой, счастливой на каждой чертовой картинке. Он пишет: «что за чушь ты несешь обо мне? прекрати меня преследовать. оставь меня» В голову ударяет заедающий мотив «ты о чем?», порядком присевший на мозги.

___

За кулисами пахнет косметической отдушкой, старым тряпьем и подгоревшим утюгом. Актеры и работники сцены мечутся туда-сюда. Каждый пытаться быстрее закончить сборы и убежать домой. Джин бегло указывает на офелию, гамлета и короля. Называет их своими приятелями. Не спешит знакомить. Неохотно говорит про них пару скучных фактов. — Джин! Сдаем костюмы! — кричит парень, которому на вид чуть за тридцать. Он одет в простые свитер и джинсы. — Хорошо-хорошо! Секунду! Вот воротник. Сейчас разденусь. Тэхен, помоги с пуговицами. Тэхен помогает. У самого руки дрожат. Джин, если к нему прикоснуться, пугающе реален. На шее розовый след от воротника, почти разгладившаяся полоска от шнуровки. Рубище на спине застегивается на ряд круглых черных пуговиц, обтянутых тканью. Они неохотно лезут в петли. Тэхен на пятой почти готов спросить, зачем костюмы такие неудобные, но Джин говорит, что пяти достаточно, и выскальзывает из черного одеяния. Бросает рубище тридцатилетнему со словами благодарности. Ставит на стул большую черную сумку. Достает из нее мицеллярку. — Не могу же я так идти! — Конечно. Тэхен смотрит, как офелия надевает кожанку, темные очки и кепку. Подхватывает безразмерную спортивную сумку от найка и, помахав рукой всем, сваливает. В реале в ней нет ничего от офелии. Кажется, что у нее жесткий характер. Джин перед зеркалом смывает лицо. Тоналку, блеск для губ, жирный черный карандаш для глаз. Полностью сосредоточен. У него такой тип лица, что оно выглядит в равной степени потрясающе что с косметикой, что без нее. Оттенок красоты меняется, а общий уровень — нет. Джин стирает подводку с нижнего века и вдруг ударяет ладонями по столику. Оборачивается. — Знаешь, что я тебе скажу? — Тэхен, очевидно, не знает. Джин злится. — Я тебе не говорил раньше, но твой Юнги, с которым ты живешь, точно поехавший! Почему? Он как-то раз мне по лицу с ничего заехал! В подвале дело было. Ты тогда болел как раз? Не помню точно. Мы тогда ужасно поругались, но я так и не понял, за что он меня приложил. Так что поаккуратнее с ним. «я бы тебе еще и не так вломил» — думает Тэхен, но не рискует сказать. Выговорившись, Джин успокаивается. Поворачивается обратно к зеркалу. — Юнги хороший, — робко поправляет Тэхен. Думает только о том, как хочет поцеловать Джина. Каждую секунду ждет, что он повернется снова и объяснит, что сказал это только потому, что на самом деле до сих пор любит Тэхена и ужасно ревнует. Джин не поворачивается. Тэхен вспоминает, что в мире с бесконечным числом альтернативных реальностей в каждой из них Джин не поворачивается. Он заканчивает с макияжем. Складывает вещи в сумку. — Тебе сейчас куда? — Мы все еще живем на одной станции метро.

___

___

От московской еще полчаса шагать. Транспорта нет. Ветер завывает в просторах сталинского ампира. Проспект — как бескрайнее поле. Дома — огромные. Между ними циклопические дворы. Везде колонны, арки, богатый декор, побитые временем лозунги. Московская — размах мысли. Вызов богу. Юнги не любит московскую, потому что сам ей не соразмерен. Юнги маленький. Открытые пространства московской — как вечно тянущий вопрос, пустота, требующая наполнения. Дома с огромными арками, фонтаны, памятники есть только чтобы подчеркнуть человека. Чтобы проследовать по московской надо иметь такую большую личность, чтобы разместиться от каменной высотки до здания •••. Человек обязан быть творцом мира и полубогом — не меньше. В Юнги нет и на половинку самого маленького двора здесь. В Юнги есть много пустоты для тесных улочек, невысоких побитых временем домов, красивых заброшенных парадных и для излишнего контекста. Юнги не представляет из себя ничего: в груди болит и улыбка примерзла к губам — на этом все. Юнги не субъективен. Он не личность, а часть пейзажа. Когда его вскроют посмертно, обнаружат, что вместо костей в нем всегда были желтые, растрескавшиеся стены. С одной стороны дороги ангары и вроде промзона, с другой — серые многоэтажки. Юнги сворачивает в бесконечный лабиринт хаотичной жилой застройки. Становится менее ветрено. Начинает моросить дождь. Здание, в котором разместился Хосок, похоже на одну из типовых построек хрущевских времен. Низкое, скромное, скупое. Из серого кирпича или вроде того. Серое. Похожее на школу. Три этажа, два крыла. Дворик окружен забором по бедро высотой. Асфальт разрисован мелками; картинки размыло дождем. Кажется, здесь должно быть полно детей, но их нет. Юнги открывает дверь. Она свежая, стеклянная, с большой коричневой ручкой, которую удобно обхватывать. Оказывается в холле. Пол каменный, на стене справа огромная пейзажная наклейка, перед ней горшки с искусственными цветами. Никого. Тишина. Она давящая, потому что в таком помещении должно быть шумно. Юнги мнется у входа. Запаха нет. Свет тусклый, дневной. За холлом начинается темный коридор. Хосок выныривает из темноты, приветствуя гостя широкой улыбкой. Остается только улыбаться в ответ.

_

Намджун любит такое. Эффектно взять жизнь Юнги и сломать ее об колено. Он сидит за лакированным столом весь разодетый в официальный костюм и при галстуке. Юнги ставит рюкзак с дрянью для ремонта на стол и продолжает говорить с Хосоком так, как будто Намджуна нет в комнате. Больше всего хочет достать мебельный степлер и прошить десятком скоб лицо Намджуна, чтобы он больше не улыбался, не смотрел так. Чувство жгучее, перцовое. Как будто у Юнги есть еще, чем любить. Как будто Юнги настоящий. Юнги боится, что умрет, если еще раз поднимет взгляд на Намджуна. Эмоциональные качели набирают скорость. Юнги хочет крыть матом и просить все время быть рядом, чтобы картонная жизнь заимела капельку смысла. Оттенок реальности, который затерся в безвкусных буднях. Юнги боится однажды увидеть Намджуна — и не почувствовать ничего. Это будет первая смерть. Хосок смеется и выходит из комнаты за записями. Юнги разворачивается к Намджуну, наклоняется к нему и смотрит на него так жадно, словно это последний раз. Горло перехватывает сердцебиением. Намджун незаметно касается руки Юнги. — Это никогда не кончится, да? — говорит Намджун, — Я из-за тебя расстался с очередным хорошим парнем. — Никогда. — Отвечает Юнги, — я до сих пор одинок. Из-за тебя, ублюдок. Я знаю, что встретил тебя, чтобы угробить свою жизнь.

___

Юнги говорит, что у него есть дела. Надевает шапку, влезает в кроссовки, проверяет ключи и телефон в карманах. Тэхен без особых причин смотрит на это. Стоит в коридоре, прислонившись плечом к шершавой стене. Когда Юнги уходит, Тэхен не знает, куда себя деть. Когда он под боком — жизнь кажется хорошим местом, в котором можно если не избавиться от любви, то хотя бы проживать день за днем и ползти к какой-никакой цели. Если Юнги может, Тэхен тоже справится, пусть между ними пропасть. Юнги самостоятельный. Тэхен — переспелый ребенок. Джин — самовлюбленный принц. Намджун — усталый офисный планктон. Юнги с Намджуном могут в любой момент сойтись и прожить счастливо всю жизнь где-нибудь в америке. У Тэхена нет ни одного выигрышного шанса на сто миллионов шансов. Тэхен идет в комнату за фотоаппаратом. В голове на репите и басами в уши джиновское «ты о чем?».

___

— Тэхену больше не интересно со мной. Я типа знаешь как… — Юнги смотрит на Намджуна. На нем красивое серое пальто. Ветер треплет короткие волосы и бахрому на конце шарфа. Ветер медленно переходит в состояние пылевой бури. Юнги прикрывает глаза рукой. Намджун щурится. Запах песка и осени навевает тоску. — Типа как отработанный материал. На день рождения он полез со мной целоваться. Намджун пинает носком ботинка зеленый бутылочный осколок. — Недавно я задумался о том, что же делаю с жизнью. — Глаза Намджуна становятся стеклянно-светлыми, когда в них отражается низкое серое небо. — Я больше не могу работать там, где работаю. Я не хочу быть там. Я должен уволиться. Я хочу поработать здесь. Только здесь. Это из-за тебя — тоже. — Конечно, это я придумал, что ты классный натурщик. Я, не Чимин, — соглашается Юнги и сам бросает взгляд на продолговатые светло-серые облака.

___

— Самое больше отличие Джина от Намджуна в том, что Намджун существует, а Джин — нет. Мы с Намджуном можем завтра встретиться и сразу идти венчаться, а потом прожить всю жизнь вместе. Где-нибудь в Нью-Йорке. Намджун любит Нью-Йорк. А Джин давно женат, в кредитах за квартиру и зуб даю, мечтает о дочке. — Юнги ставит перед Тэхеном бутылку пива. — Так чего же вы не сойдетесь? — ядовито спрашивает Тэхен. — Это слишком просто. — Пожимает плечами Юнги, игнорируя раздражение собеседника. Отхлебывает пива. Тэхен обезьянит подергивание плечами и утыкается в телефон.

___

Мак на сенной экстремально антисанитарен. Подошвы липнут к полу, столы с разводами. Людей очень много. Есть фриковатые студенты и небогатые молодые люди. Элегантные неформалы. Даже дети-попрошайки и личности маргинального вида с опрашки. Публика здесь — гремучая смесь. Юнги неуютно в таких местах. Он сидит, инстинктивно поджав ноги. Откусывает горячий чикенбургер со вкусом завтрашнего отравления. Майонез пачкает губы и подбородок. Намджун напротив. Локти на столе, в плечах нет повышенного тонуса. Просто комфортно. Когда рядом Юнги — особенно. Столик маленький, двухместный. Подносы впритык. На подносе пережаренная картошка и блевотное мороженное в пластиковом стаканчике. За спиной очередь в кассу. Запах горелого фритюрного масла. Юнги поправляет серую вязаную шапку, прижимающую ярко-рыжие волосы. Намджун любит это движение: необдуманное, беззащитное. Юнги часто так делает, когда озадачен или смущен. Вопрос слишком личный и слишком долго висел в воздухе. Юнги неестественно наклоняет голову вбок, решаясь ответить: — Нет, я не смогу, сколько бы ни пытался. У меня банально не получается… Не волнуйся. Намджун хочет верить. Глуповатая невеселая улыбка верхними зубами делает очень больно. У Юнги взгляд пронзительно пустой, обреченный. — Я застрял здесь. Это не кончится.