Dragon's place: Plibek

      С некоторых пор Отабек переехал в северную столицу России, чем несказанно осчастливил одного русского строптивого тигра. Он, конечно, отмазывался, мол, «у вас лёд поровнее» да «не привык дома тренироваться», но все, включая самого Отабека и его несравненного Юрочку, прекрасно знали и понимали настоящую причину его (почти) окончательного переезда. Он снимал небольшую, но просторную студию, которую Юра с довольной ухмылкой называл «медвежья берлога». Она была настолько близко расположена к Ледовому Дворцу (и к Юркиной квартире), насколько позволяли финансы и недвижимость Санкт-Петербурга, то есть, в паре пересадок на метро. И не то чтобы это имело хоть какое-то значение, ведь большую часть своего свободного времени Отабек всё равно проводил у Юры. (На самом деле, это имело значение, потому что Юра очень сильно ревновал Отабека к его убежищу и решительно не понимал, зачем оно ему вообще сдалось, если можно сэкономить и тупо жить вместе, всё равно Юре в квартире одиноко, и процент комнат на него одного превышает рамки приличия). Но, в любом случае, Отабек будто и не слышал ничего, продолжая мотаться с района на район, и так по кругу.       И всё бы хорошо, чёрт с ним, хочет – пусть мотается, раз уж так нравится на метро гонять. Но ведь этот борзый казах перестал появляться у Юры вообще. То, видите ли, его загоняли на вечерних тренировках, и всё, чего теперь он желает, – это завалиться на кровать и отрубиться; то, понимаете ли, Юрочка, у тебя на носу экзамены, ты должен повторить материал, я буду только мешать; то, вашу ж матушку, он встретил старого друга, который оказался проездом в Питере и жутко хочет повидаться. С последнего у Юры уже трясутся в бессильном гневе руки, а новенький телефон летит в стену, аккурат под пыльную семейную фотографию в рамке.       Юра зол. Юра обижен. Юра, блять, не понимает, какого хрена вообще происходит, и почему Отабек настолько откровенно забивает на него болт. Что, всё? Прошла любовь, отцвела капуста? Что там он говорил про пятилетнее ожидание встречи? Всё, наскучило? Или что, он думает, раз уж они уже встречаются n-ное количество времени, то всё, можно расслабиться и не париться, что там Юрка себе накручивает? Всё равно ж не сбежит никуда, смысл думать, да?       Ага.       Нихуя.       Юра с минуту пялит в стену гостиной, сверля взглядом небольшую отметину и тёмный след от столкновения с телефоном на светлых обоях, напряженно размышляя, что бы такого сделать плохого, чтобы привести Отабека в чувство и намекнуть ему, что расслабляться ой как рано.       И знаете, что?       С русскими шутки плохи. .       Через минут пятнадцать у сотен подписчиков инстаграма Юрия Плисецкого в ленте высвечивается новый пост: свежая фотография Юрия, запечатлённого в собственной ванной комнате, с обрезанным сверху по нос лицом, но зато с великолепным видом на открывающийся из-за кокетливо задранной толстовки рельефный пресс.       И подпись:       «Заебало быть одному».       Юра хитро и довольно ухмыляется, отключая звук телефона и закидывая его куда подальше, в сторону дивана. .       Конечно же, Отабек видит – у него стоят блядские уведомления на все аккаунты Юры в социальных сетях. Конечно же, блять, ему моментально сносит крышу.       Что этот мелкий засранец вообще вытворяет, а?       Отабек чувствует, как в груди растёт навязчивое желание разорвать всякого, кто увидел это долбаное фото, а ещё отодрать одного маленького нашкодившего котёнка по самое не хочу.       (то, что его разводят как последнего влюбленного идиота, ему и в голову не приходит). .       Отабек появляется на пороге его квартиры в рекордные сроки. Юра почти успевает забыть, что вообще кого-то ждет, поэтому слегка сконфужен, лениво выплывая из ванной, в которой только что самозабвенно принимал горячий душ, и видя, как замок на входной открывается по личной инициативе. Когда в дверном проёме появляется растрёпанный и какой-то больно уж агрессивный Отабек, Юра вспоминает и про подаренный ему дубликат ключа, и про шалость, которую сегодня учинил.       Ну, коли начал играть, играй до победного.       Юра едва ли успевает подумать о чем-то ещё, когда в следующий момент Отабек вихрем набрасывается на разморённого и тёплого парня, вжимая его в стену, на ходу стянув лишние и откровенно ненужные сейчас куртку и ботинки. У Беки кровь стучит в ушах с оглушающим усиляющим эффектом, и от звериной ревности его сейчас разорвёт изнутри на клочья, а этот маленький провокатор предстаёт перед ним в одной растянутой футболке с мокрыми и торчащими в разные стороны волосами, выглядит как чёртов невиннейший ангел, явившийся с небес под отчаянные крики грешников «Аллилуйя!». Он подхватывает Юру на руки, вынуждает обхватить себя ногами за бедра, и не уносит никуда дальше коридора, со всем обжигающим чувством впиваясь жёстким, подчиняющим поцелуем в губы. И Юра, неосознанно плавящийся под агрессивным напором, потакающий рукам, как довольный кот, наконец дорвавшийся до вкуснятины, весь белый и пушистый, покорный, почти забывает, что он должен сопротивляться.       − Удали, − отрывисто рыкает Отабек, и его голос, глубокий, отдается вибрацией в груди. Его зубы блуждают и истязают открытую Юрину шею, и тот не может сосредоточиться, чтобы связать мысли воедино.       − Удалить что? – включает он дурачка и цепляется за сильные плечи, грубо царапает. Отабек рычит, точно разгневанный свихнувшийся зверь, которого дразнит наглый котёнок, использующий его ради забавы заместо когтеточки. Юра невольно скалится в ответ.       − Ты знаешь, − стараясь сдерживаться, сквозь зубы выдавливает Отабек, сильнее сдавливая пальцами чужие бедра, вырывая сдавленные, восхитительные стоны из горла Юры. – Удали, − его тон безоговорочный, не терпящий пререканий, но, в конце концов, это же Юра.       − Это фото мне нравится, − так же безапелляционно парирует Юра, будто бы это не он сейчас извивается, прогибаясь в пояснице и покорно подаваясь навстречу обжигающим губам, принимая любые метки, оставляемые на его теле. Изо всех сил контролируя свой голос, он продолжает ломать комедию. − С чего это я должен удалять ее? Ты что, теперь будешь мониторить все мои действия? Мы не женаты, и патриархальные законы давно устарели.       − Я сказал, удали, − резко отрезает Отабек, невольно повышая громкость голоса на полтона и щурясь так, что парень в его руках на мгновение даже тушуется, вжавшись в стену, и сладко вздрагивает от чужой настойчивости и грубости.       Но Юру так просто не возьмёшь. Он твердо смотрит в ответ, и в его глазах на дне вовсю пляшут бесовские искорки.       − З а ч е м?       Юре на секунду кажется, что его сейчас убьют.       − Потому что… − грозно хрипит Отабек, и Юра готов поклясться, что низкий, возбужденный голос в буквальном смысле выворачивает его наизнанку. Его руки против воли пригвождены к стене над головой – тонкие кисти обхвачены шероховатой Отабековой ладонью, стиснуты так сильно, что, нет сомнений, после останутся синяки. Но Юре нравится. − …только я могу видеть тебя таким.       У Юры хватает выдержки и сил на последние слова, произнесённые с мальчишечьей дерзостью, прежде чем его разум окончательно расплавится под напором сильных рук.       − Придурок, − ухмыляется он в губы Беки, но не имеет возможности хоть как-то приблизиться к ним. Он смотрит с ещё мерцающими во взгляде крупинками ясности в почерневшие глаза напротив. – Я сделаю что-нибудь похуже, если ты ещё хоть раз кинешь меня.       Отабек смотрит долго, не мигая, и в следующий момент у него будто во второй раз за последний час срывает тормоза: он беспорядочно целует, целует, целует лицо Юры и больно прикусывает кожу, будто принимая и стараясь загладить свою идиотскую ошибку, но всё ещё зверея от выходки мальчишки.       − Люблю, − бормочет утробный голос, и Юрино чувство реальности притупляется, заменяет себя сосредоточенностью на чужих прикосновениях к пылающей коже. – Люблю, Юр, никому не отдам. Только мой.       Губы Юры бездумно расползаются в глупой, ликующей до неприличия, улыбке.       Много ли ему надо было для счастья?