Dragon's place: Plibek

      Кацудон поёт отвратительно — это Юра слышит по первой фальшиво взятой ноте. Он не отрицает, что дело всё может заключаться в убойной для его дохленького организма дозе алкоголя (один-два бокала от силы, лол, мужик, кто так делает вообще), но уповать на сомнительные предположения сейчас совсем некстати. Юра лезет под низенький стол, с силой зажав уши ладонями, чувствует разбушевавшийся внутри животный инстинкт самосохранения и хочет по-быстрому устроить себе харакири. (или самому Юри с этим помочь. или просто хотя бы отобрать у него домашний микрофон).       Когда в игру вступает прима Виктория Совершенная, Юра благодарит всех богов, что они, благодаря уговорам дорогой матушки Кацудона, остались дома и не поехали кутить ни в какой ночной японский караоке-бар. Потому что Юрий Плисецкий бы не пережил того позора, на который обрекает его захмелевший, весёлый Виктор (на секундочку, воспитанный и женатый тридцатилетний старикашка!), дорвавшийся до классики российской эстрады. На третьем повторе знаменитой «рюмки водки на столе», поставленной только ради того, чтобы дражайший Юри смог связно проорать хотя бы припев (но Юри, конечно же, не мог), Юрий воет не хуже Лепсовой вьюги-подруги.       Юра хочет отбрыкаться, отматериться, спрятаться или бежать со всех ног от слетевшего с катушек Виктора, который уговаривает его спеть с ним дуэтом песню Пугачёвой и Орбакайте «Доченька». Япоше норм, он сидит себе и залипает на интереснейший вид сзади своего муженька, и знать не знает, кто такие эти Пугачёвы с доченьками. А Юра верещит и от души царапается, лишь бы успеть добежать до хиленькой дверцы вон из комнаты, успевая отборным трехэтажным матом поминать и самого Виктора, и его затерявшийся здравый рассудок, и Якова, умудрившегося взять в ученики такого психа, и Отабека, который бросил его на этих двух бухих в хламину полудурков.       Отабек, в отличие от Витиного затерявшегося здравого рассудка, находится в рекордные сроки и прямо посреди дверного проёма. Пытаясь отпихнуть ногой липнувшее к нему лицо Витька, Юра глупо моргает, прикусывая язык и молясь всем богам, чтобы его верный друг (и последняя надежда на спасение) не расслышал его ругань или хотя бы не собирался обижаться.       На лице Отабека привычно не содрогается ни одна мышца. Ну, возможно, его брови чуть дёргаются в немом удивлении, когда Витя, не помня себя, спешит заобнимать «любимого зятька». Юра задыхается от возмущения и, совершив идеальное пафосное па, отправляет одним ударом Виктора в нокаут у ног глупо улыбающегося и притихшего Юри.       — Я, это... — медленно произносит Отабек, с едва читаемой недоверчивостью во взгляде переводя глаза с распластавшихся по полу женатиков на лицо Юры. — Гитару принёс.       Он многозначительно качает в руках облачённый в чехол инструмент, и Юра едва успевает сдержать в себе заискрившийся фангерлинг — боже, за что он на его голову такой крутой?       У Отабека Алтына бархатный, ласкающий слух голос, красивый, как и он сам, — совсем во вкусе Юры. Из его гитары льются затрагивающие саму душу мелодии, и он практически не сбивается с ритма, перебирая грубыми пальцами струны (только если Юра отвлекает его). И Юра не может перестать улыбаться, мурлыча под нос в такт выворачивающим наизнанку песням не его молодости, но волнующим его не меньше, чем взрослеющие поколения. Отабек Алтын заставляет Юрину душу петь.       Витя, подглядывая одним хитрым глазом за взволнованными юношами, одобрительно ухмыляется Отабеку, разучивающему с Юрой старую казахскую колыбельную и бросившему мимолетный взгляд в сторону старших. Тот виду не подаёт, и Витя утыкается лицом в тёплый бок тихо посапывающего Юри, засыпая, убаюканный счастливыми голосами.