Dragon's place: Plibek

Не уходи, побудь со мною, Я так давно тебя люблю.

      — Юр. А почитай мне.       Юра вскидывает голову, поворачиваясь к парню.       — А? Что почитать?       Отабек не встречается с ним взглядом, увлечённо рассматривая низкое закатное небо над головой.       — Стихи.       Они стоят в пустынном парке, может, имени Горького, может, Маяковского, неподалёку от скульптуры пушкинской Татьяны, взобравшись на смотровую площадку, откуда раскрывается вид на живописный автомобильный мост и край города у подножья горы. Солнце, окрасив в золото пластиковые окна высоток, близится к краю, и, если посмотреть за спину, можно увидеть восставшее на небосклоне и во всю правящее уже на востоке ночное войско во главе с полупрозрачным лунным серпом. Воздух несвежий, но иллюзия, будто ты подошёл к самому краю мира и чувствуешь, как в затылок тебе дышит пустота, заставляет вдыхать глубже. Каменные поручни под пальцами обжигающе ледяные. Уши привыкли к монолитному гулу моторов. Отабек стоит рядом.       Если бы Отабека сейчас увидел кто-то еще, помимо Юры, угрюмого памятника единства народов и игриво шелестящих опадающей листвой деревьев, этот кто-то подумал бы, что обознался. Отабек сейчас совсем не такой, каким привыкли его видеть другие. Он весь — одно сплошное покойное удовольствие. На губах рассеянная умиротворённая улыбка, а глаза, пусть и не смотрят на что-то конкретное, лучатся глупым счастьем ярче уходящего светила. Он дышит глубоко и размеренно. И есть в нём восхищение моментом, наслаждение жизнью. Он выглядит довольным.       Даже Юре слегка непривычно. Юрка хотел бы ляпнуть, что он выглядит до нелепого влюблённым, но лелеет эту мысль про себя.       Юра не помнит, сколько времени. Знает лишь, что с полным заходом солнца станет холоднее, будто сентябрьский безжалостный вечер проглотит вместе со звездой и всё тепло этого мира, и его тонкая ветровка не спасёт от осенних настойчивых ветров. Но пока на горизонте ещё рдеют последние согревающие лучи, и его руки не покрылись инеем, все Юрины мысли занимает лишь дурманящая сладость от близости к другу.       И, боже. Отабек просит прочесть ему стихи.       А Юра вдруг понимает, что ни строчки не помнит. Совсем. В голове пустота, а Отабек смотрит своим дурацким счастливым взглядом, и хочется провалиться сквозь землю. Где вы, десятки часов аудиокниг и голоса советских актёров, харизматично шепчущие в наушниках стихи великих?       — О, закрой свои бледные ноги... — само срывается с языка, и Юру пронзает паралич мышц, потому что, боже, из всех произведений ты ляпнул именно это, конечно. Секундная тишина и удивлённый, застывший на Юрином профиле, взгляд, а затем громкий и лёгкий смех. Отабек смеётся, и прохладный ветер подхватывает чистый звук, ласково обдавая им лицо Юры, давая соприкоснуться с неосязаемым. Юра непроизвольно улыбается.       — Что это? — ещё не отсмеявшись, спрашивает Отабек. — Это стих?       — Ага, — тянет Юра, засмотревшись на открытую контрастно-белую на фоне смуглых губ каёмку зубов. — Брюсов декадансил в своё время.       Отабек склоняет голову к плечу и смотрит на Юру тем смущающим взглядом, от которого хочется одновременно и спрятаться с головой в олимпийку, и доверчиво подставить лицо чужим обветренным пальцам и горячему рту. Вместо этого взгляд сам собой падает в ноги, а щёки перенимают краски закатного неба. Глупо всё. И сам он глупый. И Бека не лучше. «подруга, на вечернем пире, помедли здесь, побудь со мной. забудь, забудь о страшном мире, вздохни небесной глубиной».       Юрин голос неровный, дрожащий и колышущий стоячий воздух у рта. На слогах срываются выдохи, согретые сошедшим с ума беспокойным сердцем, ухающем в глотке и бездумно разбрасывающимся своим сакральным теплом. Юра не сводит остекленелого взгляда с загоризонтной границы между светом и тьмой, но смотрит не на небо, а глубоко в себя, где ощутимо вибрируют нити чувств, откуда строфы расцветают и прорезаются наружу сами собой. «смотри с печальною усладой, как в свет зари вползает дым. я огражу тебя оградой — кольцом из рук, кольцом стальным».       Надсадный вздох, и слова льются медленно, размеренно, подгоняемые бьющим по вискам пульсом. Чуть хриплый голос от звенящего волнения и ощущения холода обнажившейся душой, плывущий на грани шёпота. И пристальный, обжигающий взгляд чужих восхищённых глаз, непрерывно за ним наблюдающих. «я огражу тебя оградой — кольцом живым, кольцом из рук. и нам, как дым, струиться надо седым туманом — в алый круг».       Солнце село. Юра оказывается неправ, — после заката становится только теплее.       Отабек обнимает его, и всё остальное перестаёт существовать.