Живи

      Бакуго сидел на скамейке рядом с учебным корпусом, облокотившись о спинку, откинув голову назад и закрыв глаза. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь колышущуюся на ветру листву, тёплыми пятнами плясали по его лицу. Он покачивал ногой в такт ритмично бьющим через наушники басам, не слыша шелеста листьев, пения птиц и посторонней болтовни.       Бакуго не хотел знать, говорит ли кто-то о нём, и не хотел знать, что о нём говорят.       Вся академия гудела растревоженным ульем, обсуждая статьи в интернете и жёлтых газетах, где на первых полосах, крупным планом, были фотографии его перекошенного лица. Как на этих фотографиях его растерянность смогли показать яростью, а вскинутую для защиты руку – попыткой атаки? Эти репортёришки из занюханных скандальных газетёнок знали толк в выворачивании реальности на изнанку.       Бакуго сразу и чётко дал понять одноклассникам, что не собирается обсуждать это ни с кем. Они и не настаивали, но он слышал через тонкую стену своей комнаты, как всегда добродушный и позитивный Киришима громко и возмущённо говорил Мине, что выбьет дерьмо из каждого, кто сунется к нему с этими статьями. Слышал, как в конце того дня, когда вышли газеты, друг злился и лупил боксёрскую грушу в своей комнате так, что она не выдержала и с грохотом упала на пол.       Возможно ему надо было бы постучать тогда к Киришиме в дверь и успокоить, сказать, что ему насрать на статьи и на то, что о нём думают. Сказать, что он просто будет идти дальше и поблагодарить за поддержку.       Он, конечно, не сделал этого.       Просто сидел, прислонившись к стене, и слушал, как Киришима причитает над упавшей грушей, а потом, разозлясь, снова пинает её.       С того же дня он больше не ходил по территории академии в одиночку.       Айзава их попросил, или они сами решили играть роль его телохранителей, но в последние три дня Киришима, Каминари, Мина и Серо повсюду следовали за ним. Иногда к ним присоединялась Джиро, но было видно, что ей хотелось бы побыть с Каминари наедине, а не таскаться за хмурым, вечно недовольным Бакуго, который и сам норовил сбежать от них при первой возможности.       Он понимал, что друзья защищают не столько его, сколько от него, но ни разу за эти три дня никто не осмелился сказать ему что-то в лицо. Даже Монома притих и старался не попадаться ему на пути.       Его боятся? Что ж, тем лучше для них!       Вот только он всё равно замечал чужие взгляды, слышал перешёптывания за своей спиной и его кулаки сжимались в бессильной ярости. Он не мог позволить себе рисковать, но чувствовал, что с таким трудом сохраняемому терпению уже пришёл конец. Ещё немного и он сорвётся, просто вмажет мордой в стену первого попавшегося ублюдка, который посмотрит на него косо.       Напускной пофигизм, дутая самоуверенность, отчаянная бравада – он крыл этими картами как неприязнь, подозрения и опасения тех, кто стал его врагами, так и заботу, поддержку и переживания своих друзей. Он уверенно тасовал эти карты, но, оставшись наедине с собой, чувствовал, как они с глухим шелестом осыпаются на пол, не способные покрыть охватывающее его беспокойство и какую-то обречённость.       Бакуго плохо спал и почти не снимал наушники, крутя по кругу свой многочасовой плейлист.       Он перестал смотреть вверх, чтобы не видеть, как тревожно темнеет синее небо над головой. Как тусклое солнце медленно ползёт по нему, будто увязнув, заставляя время тянуться, словно клей в ловушке для мышей.       Да, пожалуй, он чувствовал себя мышью в лабиринте, пол и стены которого были измазаны клеем. Мышью, которая должна идти вперёд, когда каждый шаг можно совершить лишь на пределе своих сил, вылезая из собственной шкуры. Идти, не сдаваясь, потому что там, за поворотом, возможно, всё будет хорошо, и будет выход, и всё станет как прежде.       Но за поворотом снова и снова оказывался только измазанный клеем тупик.       В его снах, когда ему всё-таки удавалось уснуть, проклятый Деку приходил и молча стоял перед ним. Он был то в геройском костюме, то в форме, то в шортах и какой-нибудь из своих дурацких футболок. Иногда его лицо было обезображенным и залитым кровью, но взгляд всегда оставался одинаковым – он смотрел на него с осуждением, словно обвиняя в бездействии.       Во сне от этого взгляда Бакуго накрывало волнами ярости, он хватал Деку за ворот, тряс его и кричал, что не может сделать ничего! Что Деку тупой кусок дерьма, и сам виноват в своём похищении! Он обвинял его в собственных проблемах, в том, что не стать ему теперь героем, в том, что Деку своим исчезновением подставил его. Он трясся от сильнейшей ненависти, непонятной ему самому, а Деку молчал, болтаясь в его руках тряпичной куклой. Потом, апогеем наваждения, появлялась заплаканная Урарака, обнимала его и просила её утешить. И он утешал, и трахал её прямо там, со злорадством глядя на Деку, а тот смотрел на них молча, застыв с наполненным скорбью взглядом, становясь бледнее и бледнее с каждой секундой. Превращаясь в статую. По обращённому к ним, искажённому страданием лицу, словно слеза скатывалась капля крови, а затем, по белому камню начинали расползаться тёмные трещины. Бакуго, словно опомнившись, пытался шагнуть к нему, но руки Урараки обхватывали его за шею и тянули вниз. В тот же миг Деку начинал рассыпаться, окровавленными кусками мрамора падая на землю. Бакуго с трудом протягивал к нему потяжелевшую руку, почти касаясь, и видел, что его рука тоже становится каменной, покрытой трещинами. Затем, перед его глазами всё раскалывалось на части, осыпаясь во тьму. Он умирал.       И выныривал из кошмара в своей постели, иногда еле сдерживая крик, иногда со слезами на глазах, но каждый раз чувствуя себя разбитым, и каждый раз ненавидя себя.       Были ли эти сновидения предупреждением, или они открывали ему тёмную сторону его души, Бакуго не знал, и даже не пытался понять. При каждом воспоминании об этих снах его охватывали страх, омерзение и чувство вины. Всё, что ему оставалось, это забивать голову подготовкой к экзаменам и музыкой, чтобы не сходить с ума от этих мыслей.       Кто-то осторожно постучал пальцем по его колену, и Бакуго недовольно скосил глаза, собираясь послать куда подальше того, кто позволяет себе такое панибратство, но не смог. Раздраженно сдёрнув наушники на шею, он грубо поинтересовался:       – Чего тебе, шмакодявка?       Нежное создание смотрело на него огромными глазищами красного цвета, в обрамлении пушистых белых ресниц.       – Про тебя говорят гадости, – переминаясь с ноги на ногу, сообщила девочка.       – И что? – криво усмехнувшись, спросил он.       – Говорят ты сделал Деку что-то плохое… но если бы ты был плохим, разве ты нравился бы Деку?       – Чего-о? – Бакуго скривился, как будто съел какую-то гадость.       – Когда он рассказывал о том, как ты сражаешься, у него глаза горели, – пояснила девочка.       – А, ты об этом, – Бакуго хмыкнул и снова откинулся на спинку скамейки. – Знаешь, я много чего плохого делал твоему Деку! Иди, поиграй в песочке, мелочь, тебе что, не говорили, что со мной лучше не общаться? Куда вообще Айзава смотрит!       – Дядя Айзава теперь часто уходит, а мне страшно… – печально сказала девочка. – Страшно, что Деку не вернётся! Если он попал к плохим людям, они могут сделать ему больно… Я так сильно боюсь, что ему сделают больно, что всё время плачу!       Бакуго хмуро взглянул на неё. Длинные рукава розовой майки и лёгкие летние штаны скрывали старые шрамы на её руках и ногах. Когда-нибудь они исчезнут, а может, и нет, но память точно останется. А если её задрот-спаситель не вернётся, это добавит шрамов в её душе.       – Не пойму я, чего ты от меня хочешь, единорожка? Вы все сговорились ныть мне об этом засранце? – проворчал он.       – Я не сговорилась, – удивилась девочка. – А ты говоришь плохие слова…       – Я вообще, может, не очень хороший, шла бы ты…       – Нет, ты хороший, – возразила девочка уверенно. – Только почему-то всё время кричишь и ругаешься.       – Я просто хочу чтобы все от меня отгреблись, единорожка, включая тебя, свали уже, а? – зажмурившись и скривившись, как от приступа зубной боли, прорычал Бакуго. Ну неужели нельзя просто оставить его в покое?!       В тот же миг он почувствовал, как тонкие ручки обхватили его шею, и девочка громко чмокнула его в щёку.       – Ебать! Ты что творишь?! – заорал Бакуго отшатнувшись.       – Тётя Полночь сказала, что если кто-то грустит, нужно обнять и поцеловать его, – смущённо ответила девочка.       – Тётя Полночь тебя какой-то херне учит! – рявкнул Бакуго, краснея от замешательства, и нервно оглянулся, чтобы проверить, не видел ли кто. Только обвинений в педофилии ему не хватало!       – Прости, – понурилась девочка. – Мне показалось, что ты грустишь…       – Я не грущу! – огрызнулся Бакуго.       – А ещё у тебя теперь всё лицо в смешных красных пятнах!       – Это аллергия! На маленькую надоеду!       – Эри! – Айзава подошёл так незаметно, что Бакуго вздрогнул. В последнее время учитель выглядел хуже обычного, он совсем оброс, и его глаза были такими красными, словно он часто пользовался причудой, или не спал несколько суток подряд. Хотя, возможно так и было.       – Эри, почему ты здесь? – резко спросил Айзава. – Я же просил не бегать по всей академии!       – Тебя не было… – Эри опустила голову, и нижняя губа у неё задрожала.       – Ладно, идём, – смягчившись произнёс Айзава, потрепав белокурую голову воспитанницы, а потом повернулся к Бакуго.       – Новостей нет, – просто сказал он, и Эри всхлипнула вцепившись в его рукав.       Айзава взял её за руку и повёл к учительскому общежитию.       – Ты сделала уроки? – донеслось до Бакуго.       – Да. А Деку…       – Мы найдём его, Эри, надо только ещё немного подождать.       Бакуго смотрел им вслед.       Глупый ребёнок. «Хороший»? Нет, конечно.       Та инспекторша была права. Если ему снятся такие сны, если он думает о таком дерьме, какой из него герой? Он потёр плечо, на котором ещё не сошли синяки от пальцев Айзавы. Учитель тоже прав, он делает ошибку за ошибкой, и сколько ещё раз ему нужно облажаться, чтобы загнать себя в тупик, из которого уже не будет выхода?       – Вот ты где! Что, пошли в общагу?       Бакуго обернулся. Дерьмоголовый, пикачу, соевая морда и черноглазка обступили его скамейку.       – Заебали, – пробормотал он. – Я могу хоть немного посидеть тут спокойно, не видя ваших рож?       – Что говорил Айзава? – обеспокоенно поинтересовался Киришима.       – Ничего, – буркнул Бакуго.       – О-о-о! Там Эри! – присмотревшись, умилилась Мина. – Она такая миленькая и беленькая, как ангелочек!       – Ага, ангелочек с миленьким рожком… – сказал Каминари, тоже глядя вслед учителю и Эри. – Они клёво смотрятся вместе! Ну, Айзава, весь такой мрачный, небритый, нечёсаный, весь в чёрном и Эри, такая, рядом с ним – ня-ня-ня…       – Эй, а у нашей Мины тоже рожки, не забывай! И премиленькие!       – Эй, не трогай рожки моей девушки, Серо!       – Эй, отстаньте от моих рожек, придурки!       Бакуго слушал болтовню друзей и думал о том, что жизнь продолжается, и будет продолжаться. Даже если Деку не вернётся. И может действительно всё не так плохо, и он сможет добиться своих целей, просто перешагнув через всё это дерьмо.       А сны – это только сны, какие-то отголоски его подсознания и глупых страхов, которые он всегда давил в себе. Ему просто нужно отдохнуть в одиночестве и тишине.        Он поднялся со скамейки и, сунув руки в карманы, пошёл к общежитию в окружении друзей.       Мидории Изуку не было уже пять дней.

***

      Несколько газет с яркими разноцветными заголовками шлёпнулись на пол рядом с пленником, но он как-будто не обратил внимания.       – Смотри, что пишут, – прошептал Шигараки, наклоняясь к нему. – Тут о тебе, гадают, жив ли. А ещё об одном твоём однокласснике, говорят, он тебя убил, и труп взорвал на кусочки, как тебе такое?       Шигараки громко рассмеялся и пошёл к двери. Пленник так и не пошевелился, он сидел, опустив голову, у стены. Слипшиеся пряди волос закрывали его лицо. Одежда на нём была мокрой и грязной, рубашка порвана, ступни замотаны покрытыми пятнами бинтами.       Оставшийся рядом с ним, Даби привычно проверил замки на оковах, подёргал цепь. Мидория никак не реагировал на эту проверку, и Даби присел на корточки перед ним.       – Боишься? – тихо поинтересовался он. – Не понимаешь, почему тебя не трогают? Правильно, что боишься, Шигараки не успокоится, пока не получит то, чего хочет. А ещё он прямо воспылал, наблюдая за тобой и Ному, кажется тебе лучше поскорее отдать причуду, иначе он найдёт к чему придраться, понимаешь?       Тот молчал, не поднимая головы.       – Твой дружок, а? – сказал Даби, глянув на газеты. – Столько обвинений… это конечно мелкие газетёнки, наваривающиеся на скандалах, но скоро будет пресс-конференция и ни ему, ни руководству ЮЭЙ не позавидуешь, вряд ли они выкрутятся так же, как год назад.       Мидория не шевелился, и Даби протянул руку, приложив ладонь к его лбу, тот испуганно дёрнул головой, пытаясь уйти от прикосновения, но цепкие пальцы мгновенно вцепились в волосы, удерживая его.       – У тебя жар, – сказал Даби, спокойно, убирая руку. – Я скажу Доку, чтобы взглянул на тебя.       Он хотел подняться, но Мидория вдруг вскинул голову и посмотрел на него, из-под спутанных волос, с какой-то отчаянной смесью мольбы и надежды.       Даби усмехнулся.       – Да ты, никак, считаешь меня добрячком? Что за безумные выводы ты сделал, пацан?       Он подался вперед, опёршись руками о стену по обе стороны от сжавшегося пленника, приблизил лицо почти вплотную к его лицу.       – Если ты решил, что я здесь самый адекватный и со мной можно о чём-нибудь договориться, ты ещё никогда так не ошибался! – прошептал он, а потом вцепился пальцами в волосы Мидории и потянул назад, запрокидывая ему голову. Тот зажмурился и тихо всхлипнул, а Даби произнёс медленно:       – Открой рот. И если будешь кусаться, я сожгу твой язык, всё равно ты в последнее время им не пользуешься.       Мидория, не сопротивляясь, приоткрыл губы, и язык Даби, с тремя металлическими шариками пирсинга, прошёлся по ним, словно очерчивая, а затем скользнул внутрь. Обгоревшая кожа, там, где должна была быть нижняя губа Даби, и скобы на его подбородке, неприятно царапали лицо пленника, пока он долго и настойчиво мял его губы своим ртом, водя языком по нёбу и внутренней стороне щёк, цепляясь пирсингом за зубы. Мидория не шевелился и не издавал ни звука, но по его щеке медленно сползала одинокая слеза. Наконец, Даби слегка отстранился, но только затем, чтобы прошептать ему в ухо:       – Знаешь, грязный мальчишка, ты здесь уже пять дней, и пахнет от тебя не розами, но я не брезгливый и мог бы отыметь тебя прямо сейчас. Мне всё равно, что скажет Шигараки, и какие у него на тебя планы. Я бы отстегнул тебя от стены, поставил раком и жёстко выебал, пока ты рыдал бы да скулил, умоляя о пощаде. А потом я натянул бы цепь, чтобы ошейник тебе в горло врезался, и продолжал бы ебать тебя, слушая твои придушенные хрипы. Одна беда, не люблю я таких как ты, сладких симпатяжек, маменькиных сынков. Никакой радости трахать такой скулящий кусок дерьма, который лежит как ссаная тряпка и исходит соплями!       Горячее дыхание Даби щекотало его ухо. Побледневший пленник потухшим взглядом смотрел перед собой, его губы дрожали.       Даби одарил его широкой улыбкой, такой широкой, что скобы на его щеках клацнули друг о друга, а кожа немного разошлась на стыке, обнажая мясо.       – Ничего, Мидория Изуку, скоро и тебе и мне станет чуточку интереснее, – прошептал он, стирая выступившую на щеке кровь.       – Ну, как он? – с усмешкой поинтересовался Шигараки у вышедшего из подвала Даби.       – Почти готов, – ответил тот презрительно.       Шигараки удовлетворённо кивнул.       – Что ж, через два дня начинаем, передай Тоге, чтобы готовилась, – сказал он и, рассмеявшись, добавил, – одним выстрелом двух зайцев, это же так круто!       Когда Даби ушёл, Мидория ещё посидел немного, не шевелясь, прислушиваясь к звуку шагов и неразборчивым голосам за дверью. Когда всё стихло, он сплюнул и вытер губы о плечо. В его глазах уже не было покорности и страха – только мрачная решимость. Сосредоточенно нахмурившись, он глубоко вздохнул, распределяя силу по каждой клеточке тела.       – «Один За Всех» два процента, – прошептал он чуть слышно, напрягая руки и ноги.       Сковывающий его металл загудел натужно, но, конечно, устоял. Мидория вздохнул, прислоняясь к стене. Может стоит увеличить до трёх процентов? Сколько ещё раз понадобится, чтобы достаточно расшатать замки и крепления? Даби проверяет их не очень внимательно, но, если перестараться, может заметить. Через пару недель ноги заживут достаточно, чтобы он мог стоять на них, и разрушение ограничителей нужно подгадать к этому моменту.       Но будет ли у него эта пара недель?       Нет, не будет – тихо произнёс рациональный мальчик Изуку в его голове.

***

      Инспектор Цукаучи не появлялся, инспектор Омата тоже, директор Незу готовился к пресс-конференции, Айзава исчезал по ночам, занимаясь поисками в городе, одноклассники паковали вещи, собираясь на каникулы домой, журналисты писали однообразные статьи.       Бакуго не читал статьи о Деку и себе. Он просматривал все новости в интернете, всю доступную информацию о Лиге Злодеев. Он искал все возможные места, где мог бы оказаться Деку и понимал, что это бессмысленно, он не найдёт ничего, что не было бы известно профессионалам.       Закончился последний экзамен, завтра начинались каникулы. Бакуго знал, что сдал все тесты на отлично, а вот в практической части налажал. И хотя в этот раз лажали все, даже хладнокровный обычно Тодороки, самого Бакуго это никак не оправдывало. Да и учителя не делали им скидки. Паршиво, что происходящее настолько выбило их класс из колеи. Настоящие герои не должны позволять себе такую слабость.       О тренировочном лагере и школьных поездках на этот раз никто не заикался. А-класс не праздновал начала долгожданных каникул, и уже к вечеру некоторые ученики разъехались по домам. Завтра утром уедут оставшиеся.       Он не уедет, и Урарака тоже.       Об этом им сказали ещё два дня назад.       Вечером того злополучного дня приехали его родители. Они беседовали с Айзавой и Незу, о чём-то спорили за закрытыми дверями директорского кабинета. Бакуго ждал снаружи, смотрел в окно, сунув руки в карманы. Когда родители вышли, мама подбежала к нему.       – Как ты мог опять вляпаться! Кацуки! Что ты натворил?! – закричала Бакуго Мицуки на сына.       – Я не виноват! Чёрт! Ты достала! – привычно заорал он в ответ, и мама замахнулась, чтобы выдать ему дежурный подзатыльник, но неожиданно обняла, прижала к груди, и, через мгновение, с другой стороны его обнял отец.       – Кацуки, сынок, пожалуйста, будь осторожен! – прошептала мама.       Бакуго растерянно застыл между обнимающими его родителями.       Когда они уходили, он смотрел из окна им вслед, и ему казалось, что мама плачет.       Тодороки подошёл к нему после ужина, когда он уже собирался уйти в свою комнату. Его лицо, обычно не отличающееся излишней эмоциональностью, выглядело немного взволнованным.       – Бакуго, я поговорил с отцом. Он сказал, что может помочь с твоей проблемой.       – У меня нет проблем, двумордый, – грубо бросил Бакуго, хмуро глядя на него.       Тодороки ответил укоризненным взглядом.       – Мой отец сказал, что согласен официально выразить тебе поддержку и взять на стажировку осенью.       – И где подвох?       – Он не ставил условий, но я знаю, что он хочет, чтобы я чаще появлялся с ним перед камерами. В последнее время кто-то копает под него и ему задают слишком много неудобных вопросов о семье. Фуюми согласна, если я соглашусь…       – Да пошёл он! – Бакуго зло посмотрел на одноклассника. – Ты же вроде терпеть его не можешь?       – Не совсем… – Тодороки казался немного растерянным. – Он всегда был плохим отцом, но он старается…       – Да мне похуй. – Бакуго отвернулся и направился к лифту, дав понять, что разговор окончен.       Тодороки бесцеремонно зашёл в лифт следом за ним. На полный негодования взгляд Бакуго он, помолчав, выдал:       – Я к себе.       Бакуго раздосадовано цыкнул и стукнул кулаком по кнопке четвёртого этажа, лифт пополз вверх как черепаха, и он мысленно обложил матом сам себя за то, что не пошёл по лестнице.       – Не сверли меня взглядом, двумордый! – прорычал он Тодороки, и тот опустил свои разноцветные глаза, уставившись в пол с тем же спокойным и равнодушным выражением лица, с каким смотрел на него секундой раньше.       Это отмороженное равнодушие порядком бесило, и на первом курсе Бакуго частенько хотелось схватить Мистера-Сложное-Ебало за грудки и вытрясти хоть какую-нибудь эмоцию, а то и приложить башкой о стену, чтобы он сделал морду попроще. Однако не считаться с силой Тодороки было бы глупо, Бакуго не искал проблем в академии, и поэтому ограничивался только словесными выпадами в его сторону. Постепенно Тодороки как будто бы подтаял, стал больше общаться с одноклассниками, сдружился с Деку и четырёхглазым, вот только на все вспышки агрессии Бакуго в свою сторону, по-прежнему никак не реагировал. Пожалуй, то, что он предложил помощь, было случаем из ряда вон, но Бакуго не собирался принимать его подачки. Он не нуждался ни в помощи, ни в жалости.       – Ты зря отказываешься, – спокойно сказал Тодороки, когда лифт, наконец, остановился и двери открылись.       Бакуго раздражённо фыркнул, выходя. Тодороки стоило бы заняться своими проблемами.       Он остановился и оглянулся на одноклассника.       – Лучше бы попросил отца поискать засранца Деку! – со злой усмешкой бросил он.       Тодороки вскинул голову, глядя прямо ему в глаза, его лицо помрачнело.       – Думаешь, я не просил? – тихо произнёс он.       Дверь закрылась, и лифт медленно, словно неохотно, пополз вверх, Бакуго стоял в коридоре, опустив голову. Конечно, Тодороки в первую очередь попросил отца о помощи. Какие бы разногласия у них ни были, даже если он всё ещё его не простил, не смотря ни на что, его отец – герой номер один с огромным штатом помощников. И если Старатель не помог, значит действительно не смог помочь.

***

      В последние дни стало заметно, что Шигараки заскучал. После наказания он заходил в подвал всего пару раз – на следующий день, чтобы поглумиться над его страданиями, когда он в слезах корчился у стены, не зная как расположить свои несчастные ноги, чтобы они ни к чему не прикасались, и когда принёс газеты со статьями о Каччане. Газеты, размокшие и грязные, всё ещё валялись на полу рядом с ним. Каччан с фотографий смотрел растерянно и зло, заслоняясь рукой от вспышек, и у Мидории сжималось сердце, но он не мог позволить себе сомневаться в том, что Каччан справится, зная, что тот не простил бы ему этих сомнений.       Сегодня Шигараки пришёл один. Зашёл в дверь и остановился, как-то удивлённо оглядываясь, словно случайно забредя в подвал к своему пленнику. Мёртвая рука не закрывала его лицо, он выглядел спокойным и даже благожелательным.       – Мидория Изуку, как поживаешь? – произнёс Шигараки, наконец, склонив голову на плечо, и раскинув руки, словно хотел заключить его в объятия.       Мидория промолчал, не зная, что ответить, чтобы не разозлить этого неуравновешенного и крайне опасного человека.       – Не хочешь со мной разговаривать? Это невежливо, знаешь ли, – недовольно высказал ему Шигараки, подходя поближе. – Ведь мы уже так давно не беседовали по душам!       – О чём нам говорить… – напрягая сорванный голос, чуть слышно прошептал Мидория.       – Ну… не знаю… о везении? – предложил Шигараки, присаживаясь на корточки напротив него. – У тебя ведь не было причуды с рождения? Как же тебе повезло-о-о…       Шигараки качнулся на пятках и рассмеялся.       Невесёлым был этот смех.       – Мы живём в таком причудливом мире, Изуку, – продолжил он, отсмеявшись. – Казалось бы, с таким многообразием причуд вокруг, нужно было бы давать людям больше возможностей для развития, но развивают способности только герои. Посуди сам, героев стало так много, что куда ни плюнь – попадёшь в какое-нибудь дерьмо в костюме. Тот – герой, этот – герой, там – сразу кучка героев, как собака насрала! И чем они заняты? Рекламируют одеколон?! Ты здесь уже почти неделю и где хоть кто-то, кто пришёл бы спасти тебя? Герои – не более чем мусор, но люди так полагаются на них, словно сами без причуд. Тупое быдло, стадо баранов, даже не пытающееся развиваться! Скажи, твоя мамаша, она ведь многое могла бы? А? Выдёргивать зазевавшихся детей из-под колёс машин, например, но чем она занимается? Что она может? Притянуть поварёшку, чтобы помешать в кастрюльке супчик своему ненаглядному сынуле?       Шигараки говорил всё быстрее, и Мидория чувствовал его нарастающую злость. Последнее чего ему хотелось бы, это быть наедине с разозлившимся Шигараки! Хоть бы кто-нибудь пришёл. Пусть даже Даби!       Шигараки глубоко вздохнул, успокаиваясь.       – Я просто хочу, чтобы ты понял, какое дерьмо этот мир героев! – продолжал он. – Знаешь, я ведь тоже хотел в детстве стать героем, всегда смотрел репортажи с битвами Всесильного, ждал, когда же пробудится моя причуда… а потом, когда она пробудилась… потом… смотри.       Шигараки палец за палецем, дотронулся до лежащей на полу газеты. Как только пятый палец коснулся влажной бумаги она начала разрушаться на глазах, истлевая и рассыпаясь мелкими клочьями. Шигараки отдёрнул руку и взмахнул ею, сметая оставшийся от газеты мелкий мусор в сторону.       – Видишь? Пол не пострадал и другие газеты тоже, потому что я вовремя остановился. Я так долго учился ею пользоваться… Знаешь, с людьми сложнее вовремя остановится. От людей всегда остаётся много крови. И волосы. Внутренности… Куски тел…       Шигараки замолчал, глядя на свои руки помутившимся взглядом.       – Эй, Мидория, – сказал он, наконец. – Знаешь в чём главная лажа всей этой системы? Никто не следит за детьми. Когда у них появляются причуды, понимаешь? Никто не прогнозирует, чего ждать. Как думаешь, сколько детей умирает от собственных причуд?       Мидория сразу вспомнил шрам Киришимы. Киришима чуть не остался без глаза, просто не вовремя потерев его. Вспомнил Эри и её отца.       – Моя причуда проявилась, когда я дотронулся до своего лица, – прошептал Шигараки, и Мидория, вздрогнув, взглянул на него. Заметив этот взгляд, Шигараки растянул губы в широкой улыбке и приподнял свисающие на лицо пряди грязных волос, не до конца закрывавших стянутую старыми шрамами кожу на лбу и у глаз.       – Это было так больно, я не знал, что мне делать! Не знал, чего делать нельзя! Я был перепуган и хватался за собственное тело, одежда и кожа осыпались под моими пальцами, боль усиливалась, кровь лилась, я кричал, и когда отец прибежал на мои крики, я схватился за него, как за последнюю надежду, потому что он точно не мог меня подвести! Понимаешь? И он рассыпался под моими руками. Почти весь… – Шигараки хрипло хохотнул, опустив голову. – У моего отца была дурацкая привычка – когда я чего-то боялся, он закрывал мне лицо рукой, и тогда я чувствовал себя увереннее. Рука, что я ношу на своём лице – его рука, это Учитель сделал так, что отец теперь всегда со мной.       Мидория почувствовал, как по спине бегут мурашки. Шигараки раскрывал ему свою душу? Показывал своё человеческое лицо? Для чего?       – Сначала я хотел, чтобы Учитель забрал мою причуду, – продолжал Шигараки тихо. – Но он объяснил мне, что в произошедшем виноват не я, и не моя причуда. Виновато только общество, все эти герои-пустышки и людишки, чуть ли не молящиеся на них. Учитель сказал, что с моей причудой, причудой распада, я смогу разрушить этот прогнивший мир. Да… в детстве я очень любил героев… но где был хоть один из них, когда мне больше всего нужна была их помощь? Где был Всесильный? Он давал какое-то дерьмовое интервью, вот где он был.       Шигараки осторожно вынул из кармана руку отца и приложил к своему лицу. Мидория опустил голову и закрыл глаза. Рассказывая всё это, Шигараки пытался разрушить его веру в героев, в людей, таков его план? Что ж, то, что пережил Шигараки, было действительно ужасно и не удивительно, что он повредился рассудком. В мире столько боли, но Всесильный спасал тысячи людей, вытаскивал их из боли и тьмы. Конечно, он не мог спасти всех, ни один человек не может спасти всех, кто страдает во тьме.       Но в чём-то он прав – печально сказал Рациональный Изуку в его голове.       Он не слышал, как Шигараки ушёл.

***

      Когда академия опустела, Бакуго вздохнул с облегчением. Прощался он только с Киришимой, друг выглядел расстроенным.       – Я просил у Айзавы разрешения тоже остаться, но он не позволил.       – Вали уже домой, бестолочь, – пробурчал Бакуго недовольно.       – Ты никогда не меняешься, да? – Киришима усмехнулся и вдруг обнял его. Бакуго тут же попытался вырваться, но сделать это оказалось не лёгкой задачей.       – Блядь, Киришима, отвали, а? Что за пидоросня? Давай без этих телячьих нежностей, я не твоя девчонка!       – Ты мой друг, – печально отозвался Киришима.       Бакуго перестал вырываться и похлопал друга по плечу.       – Да, да, а теперь отпусти, или я подорву тебе хлебало нахуй!       Киришима грустно рассмеялся, но отпустил.       – Ты это… держись. Мидорию найдут, обязательно, и всё будет как прежде! – сказал он, но Бакуго почувствовал, что Киришима сам не верит в свои слова.       – Да иди уже, как навсегда прощаешься! – отмахнулся Бакуго.       Киришима улыбнулся и, забросив на плечо сумку с вещами, ушёл.       Без толп гомонящих учеников академия выглядела слишком пустой, зато Бакуго теперь мог свободно сидеть, или даже лежать, на скамейке в аллее, чем он и занимался остаток дня.       Лежал, сняв наушники, закинув ногу на спинку, и, прищурившись, вглядывался в вязкое синее небо. Прислушивался к шёпоту ветра в листве и тревожному щебету птиц.       Приближающиеся лёгкие шаги он, конечно, сразу узнал.       – Тебе не кажется, что это грёбаное солнце стало каким-то тусклым? – выдавил он сквозь зубы, когда по запнувшимся шагам понял, что его заметили.       – Мне всё кажется каким-то серым и тусклым, – помедлив сказала Урарака и, не оглядываясь, ушла.       Когда солнце, наконец, сползло к горизонту, и на аллее начало темнеть, он вернулся в пустое общежитие. Почти пустое. Свет горел только над кухонной мойкой, он услышал звяканье посуды и хотел быстро пройти к лестнице, но Урарака его остановила, вынырнув навстречу из полумрака гостиной.       – Бакуго… поешь? – спросила она неуверенно, переминаясь с ноги на ногу, в руках у неё была тарелка с жареным рисом.       Он смотрел на неё молча, и думал о том, как легко можно изгадить любовь ревностью и завистью. Думал о том, что сам себя загнал в угол самоуничижения, мечтая о девушке, парня которой, возможно, прямо сейчас жестоко пытают. Все его желания теперь казались ему низкими и постыдными. Он с содроганием вспомнил свой сон, где любви вообще не было, где он использовал Урараку, как орудие отвратительной мести человеку, которому сейчас наверняка хуже, чем ему. Вернётся Деку, или нет, он не знал, как ему жить дальше с осознанием собственного паскудства.       Бакуго, нахмурившись, забрал у Урараки тарелку и сел за стол, а она, налив чай себе и ему, села напротив.       – Бакуго… прости, что я тебя подозревала тогда, – тихо сказала она, нервно вертя чашку с чаем в руках.       Он пожал плечами, стремясь уйти от разговора, боясь разговаривать с Ураракой сейчас, когда всё так неясно, когда его мучают кошмары с её участием. Быстрее бы доесть и пойти в свою комнату, запереть дверь, отгородившись от всего мира, который стал таким враждебным к нему, и от девушки, на которую он не должен даже смотреть. Вот только отгородиться от самого себя не получится, а Урарака хотела поговорить.       – Он… не вернётся? – дрогнувшим голосом спросила она. Её силуэт на фоне окна казался поникшим и жалким. Наверное, рис был слишком сухим, раз встал ему поперёк горла. Бакуго потянулся к чашке с чаем. Что сказать? Как ответить, чтобы не отобрать надежду?       – Если его тело ещё не нашли, значит он жив, – пробормотал он наконец. – Он будет бороться… до последнего. Это же грёбаный Деку.       Он наскоро доел и, стараясь не смотреть на Урараку, отнёс пустую тарелку в мойку. Наверное, стоило сказать что-то ещё, но он смог только выдавить:       – Рис был вкусным.       За его спиной послышались тихие всхлипы, он хотел сделать вид, что не услышал, но Урарака вдруг уткнулась лицом ему в спину, сотрясаясь от рыданий. Он повернулся и неловко обнял её.       Как в этих херовых снах! – ударила внезапная мысль, Бакуго похолодел и малодушно метнулся взглядом по гостиной, словно боясь, что сейчас из сгустившейся в углах тьмы, проступит бледное, залитое кровью лицо Деку со скорбью и немым обвинением во взгляде.       Тьма осталась тьмой, а тепло рыдающей на его плече Урараки, заставило его сердце болезненно сжаться. Он не знал, что делать в таких случаях и просто тихонько похлопал её по спине, отстраняясь.       Урарака, всхлипнув, растеряно вытерла глаза и отступила.       – Прости, – нервно улыбнувшись, сказала она. – Я что-то сама не своя…       – Не реви, – вымученно выдал Бакуго и, резко повернувшись, пошёл к лестнице.       Уже в своей комнате, лёжа на кровати и глядя в потолок, он со злостью думал об учителях ЮЭЙ, которые – надо же! – догадались оставить их одних во всём общежитии! И нимало не подумали о том, что Урараке может быть плохо!       В дверь постучали, и голос Айзавы поинтересовался, всё ли у него нормально. Бакуго ответил раздражённым «Да», но на душе немного полегчало, значит, сейчас учитель поговорит и с Ураракой, или уже поговорил. Бакуго вышел на балкон и увидел, как Айзава, быстрым шагом, идёт от общежития к воротам. Просто проверил как они и ушёл в город, продолжать поиски, это, конечно, важнее, чем торчать в общежитии до утра, следя, чтобы они не натворили глупостей.       Бакуго выругался. Ночь была жаркой и душной, то одиночество и тишина, о которых он так мечтал в последние дни, не приносили желаемого покоя, он чувствовал, что не сможет уснуть, неясная тревога заставляла его мерить шагами комнату из угла в угол, от стены к стене. Может, стоит пойти сейчас к Урараке? Пусть выговорится, поревёт там. Ей, наверное, очень одиноко сейчас.       Как и ему.       Наконец он не выдержал, вышел в тускло освещённый коридор, спустился по лестнице и заглянул в девчачье крыло. Просто постоял на пороге, глядя на расставленные вдоль окон растения с большими красно-зелёными листьями, которые наверняка притащила Мина. Потом, так и не решившись сделать шаг вперёд, он прошёл в гостиную и сел на диванчик.       Спокойнее ему не стало. Он физически всё ещё ощущал тепло, подрагивающих от рыданий плеч Урараки, запах её волос. Воздух вокруг сгустился, словно болотная жижа, дышать стало трудно, как будто из комнаты выкачали весь кислород, ему казалось, что кто-то стоит сзади и в следующий миг до его шеи дотронутся холодные руки грёбаного Деку, умершего и ставшего мстительным призраком, чтобы мучить его своим обвиняющим взглядом до конца его дней.       Бакуго почувствовал панический приступ страха и, резко поднявшись, не оглядываясь по сторонам, поспешно вышел на улицу.       Слабый ветерок и здесь практически не двигал воздух, только шевелил листья в аллее, и они перешёптывались, словно обсуждая что-то. Бакуго хотел прилечь на скамейку, на которой он пролежал почти весь день, но она оказалась занята.       Он сначала не понял, кто сидит там, и лишь подойдя поближе узнал Сущего Мика. Учитель сидел, расставив свои длинные тонкие ноги, и курил, глядя в ночное небо. Он был одет в джинсы и чёрную футболку, длинные волосы, обычно стоявшие попугаечным хохолком, теперь были частично собраны в небрежный пучок на макушке, частично рассыпались по плечам и спине.       НАРУШИТЕЛЬ. УЧЕНИК КЛАССА 2-А ЗАМЕЧЕН В КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС НА УЛИЦЕ. ДОЛОЖИТЬ.       Бот-охранник появился так внезапно, что Бакуго чуть не вздрогнул от неожиданности. Мик поднял голову и посмотрел на него.       – Всё в порядке, катись, я разрешил, – отмахнулся учитель от бота и тот, развернувшись, отправился патрулировать территорию вокруг пустующих общежитий других классов.       ЛЮДИ. СЛИШКОМ МНОГО РАЗРЕШАЮТ СВОИМ СЛАБЫМ И ГЛУПЫМ ДЕТЁНЫШАМ. – Донеслось до Бакуго.       – Эти роботы иногда пугают меня до усрачки, – произнёс Мик, затягиваясь с видимым наслаждением. – Кто вообще додумался сунуть им программу искусственного интеллекта? Садись, что ли.       Бакуго хмуро сел рядом с учителем, в его планы не входило прослушивание нравоучительных лекций, но теперь он хотя бы не чувствовал гнетущего одиночества.       Нравоучительные лекции? Едва Бакуго сел, как Мик молча протянул ему открытую пачку сигарет.       – Что? – Он даже отшатнулся. – Я не курю! Вы же учитель, какого хрена?       Мик выдохнул облачко сладковато пахнущего дыма и тихо рассмеялся.       – Бери! Говорят, помогает успокоиться, но, наверное, это не наш случай, а?       Бакуго вытащил сигарету из протянутой ему нетронутой пачки и, нахмурившись, повертел её в пальцах.       Он всегда вёл здоровый образ жизни, напрочь отметая то, что может ослабить его, ударить по здоровью, ухудшить умственные способности, но сейчас сигарета в руке показалась ему если не выходом, то неплохой идеей. Он наклонился к огоньку зажигалки, протянутой Миком, глубоко затянулся, и тут же его скрутило кашлем, да таким что выбило слёзы из глаз. Откашлявшись, Бакуго посмотрел на тлеющую сигарету в руке, как на предательницу, Мик наблюдал за ним, посмеиваясь.       – Не затягивайся так сильно, не привыкнув! – сказал он, ободряюще похлопав Бакуго по плечу.       – Сам разберусь! – огрызнулся тот, но во второй раз затянулся осторожнее, и поинтересовался мрачно: – Вы же не эти сигареты курите, да? Та, что у вас в руке выглядит по-другому. Что это, травка?       Мик грустно усмехнулся.       – Наблюдательный ты парень. Тоже хочешь?       – Ну нахер, обойдусь! – скривившись произнёс Бакуго и отвернулся.       – Лет десять эту отраву не курил, – задумчиво сказал Мик. – А теперь, что толку отказывать себе в этом?       – Нас тут могут застукать. Что если эта консервная банка вернётся и запалит директору?       Мик задрал голову и громко, но не весело, хохутнул в ночное небо.       – О, мальчик мой, ни тебе, ни мне, не стоит беспокоиться об этом! – сказал он, широко улыбаясь, но в его словах Бакуго уловил какую-то горечь.       – Так уж сложилась жизнь, – продолжал Мик. – Вы, дети, всё ещё не понимаете, куда приведёт вас эта дорога! Всё это геройство… а приведёт оно вас на такую же скамейку, когда косячок, или что покрепче, останется единственным, что позволяет вам забыть и не думать!       – Я не ребёнок! – заявил Бакуго. – И я точно не закончу свой путь так!       Мик посмотрел на него каким-то странным взглядом.       – Ты, может быть, и нет, – сказал он. – Что ж, удачи, парень!       Он поднялся со скамейки и, отряхнув джинсы, направился к учительскому общежитию.       Бакуго, нахмурившись, посмотрел на свои руки, он и сам не заметил, как докурил сигарету. Ему показалось, что он насквозь пропах дымом, во рту остался неприятный горьковатый привкус, но, как ни странно, дышать стало легче. Зажав окурок в кулаке, Бакуго взорвал его и, стряхнув пепел на землю, задумчиво побрёл обратно.

***

      Ад с однообразными, наполненными болью и унижениями днями становился привычным, и это пугало его больше всего. Пугало по-настоящему.       Прошла всего лишь неделя со дня его похищения, узнав это, он удивился, ему казалось, что прошло намного больше времени. Сорванные криком голосовые связки медленно восстанавливались, но вот ноги заживали гораздо хуже. Доктор приходил менять повязки раз в день и смазывал ожоги какой-то резко пахнущей жидкостью, от которой ноги сначала окутывал холод, а потом начинало нестерпимо щипать, но, надо признаться, это средство действительно помогало. Доктор предлагал Шигараки «на время поместить его в лабораторию, чтобы залечить раны должным образом», но Шигараки только отмахнулся.       Мидория видел, что нужно доктору на самом деле. По его тяжёлому дыханию, когда он касался его кожи своими толстыми пальцами, обтянутыми медицинскими перчатками, по масляному блеску в глазах, заметному через отверстия в маске. Его сердце сжималось от страха, но Рациональный Изуку, тот, что стал его единственным собеседником, продолжал искать пути спасения и нашёптывал ему, что эта идея ничуть не хуже, чем идея сбежать с Тогой, и даже лучше, потому что старый извращенец явно не собирался калечить его, в отличие от юной маньячки.       Ожоги заживут быстрее, ты сможешь осмотреться, возможно, даже представится случай сбежать, это не самый худший вариант, согласись – говорил Рациональный Изуку.       Мидория не был согласен с ним и отметал эти мысли с негодованием и отвращением. Пойти этим путём добровольно, означало сломать в себе что-то очень важное, без чего он больше никогда не сможет быть собой.       Тога приходила кормить его раз в день. Ей это нравилось. Её щёки наливались румянцем, когда она садилась на его бёдра лицом к нему и просила «открыть ротик», поднося ложку к его губам. Цепь, соединяющая его ручные и ножные кандалы, проходила как раз между её ног и она никогда не сидела спокойно, ёрзала и тёрлась об неё промежностью, томно вздыхая и не сводя затуманенного взгляда с его лица. Мидория старался не смотреть на неё, открывая рот, когда Тога тыкала ему в губы полной ложкой.       Даби с презрительной усмешкой наблюдал за ними, стоя в дверном проёме. Иногда он обзывал Тогу «поехавшая мокротрусая сучка» и Тога бросала на него косые угрожающие взгляды, от которых любому человеку стало бы жутко и захотелось бы убраться подальше. Даби, в ответ, только шире, откровенно издевательски, улыбался и не думал уходить. Где-то к концу кормёжки Тога переставала попадать ложкой в рот Мидории, начинала двигаться быстрее и стонала в голос, кончая, а Мидория зажмуривался и отворачивался, чувствуя крайнюю растерянность, брезгливость и смешанное со стыдом возбуждение. От этого его охватывало чувство вины перед Ураракой, как будто он, сам того не желая, изменял ей.       Даби приходил четыре раза в день, и теперь Мидория ждал его прихода со страхом. Даби не хотел забрать его в какое-нибудь другое место, как доктор или Тога, чтобы использовать для утоления своей похоти. Даби всё и так устраивало. Для Даби это была игра. Он был тюремщиком, а Мидория пленником в полной его власти. Даби мог ударить его. Пнуть ботинком с некоторой ленцой, не в полную силу, словно для острастки, чтобы не расслаблялся. И не по голове – это видимо запретил Шигараки. Он мог присесть рядом, наклониться к его лицу и бесцеремонно вторгнуться в его рот своим языком, кусать до крови губы и даже грубо лапать, говоря, что это лишь малая плата за его заботу, за то, что он следит за ним и убирает его дерьмо. Потом он спокойно и обстоятельно рассказывал, что мог бы с ним сделать, и от этого спокойствия в его голосе по спине Мидории бежали мурашки. Он не сомневался, что однажды Даби перейдёт от слов к делу.       Когда приходил кто-то из этих троих, его поглощало чувство безысходности, сменяющееся полной апатией, и когда они уходили, это состояние, с каждым разом, сохранялось всё дольше. Ему казалось, что он стоит рядом с тёмной пропастью и от края его отделяют считанные шаги. Он понимал, что если упадёт туда, то уже не вернётся обратно, но желание бороться угасало, словно огонёк свечи, задуваемый холодным дыханием бездны. Когда огонёк погаснет, он просто закроет глаза, шагнёт за край, и будет падать, падать, падать, отрешившись от этого мира, наплевав на то, что происходит с его телом. Может это и к лучшему. Если он сойдёт с ума, смогут ли они получить от него желаемое?       Ему нужен был кто-то, кто возьмёт его за руку и остановит от шага в темноту, но восемь бывших владельцев «Один За Всех» больше не появлялись, как бы он ни умолял их прийти, и всё что ему оставалось – это смотреть на размокшую фотографию Каччана в газете, лежащей перед ним на полу.

***

      – Мидория Инко отказалась переехать сюда, проклятье! – разочарованно сказал Айзава Незу. – Я попросил Гран Торино присмотреть за ней, кроме того, Цукаучи обещал выделить полицейских для её защиты, но этого мало, если они решат до неё добраться.       – Да, здесь она была бы в большей безопасности, – согласился директор. – Но мы не знаем, кого они попытаются забрать, и понадобится ли им это вообще.       Айзава хмыкнул. Было два часа ночи, и он только что вернулся в академию из города. Сегодня он не патрулировал злачные кварталы, а обменивался собранной информацией с помогающими в поисках Про-героями. Пока тело Мидории Изуку не было обнаружено, оставалась, хоть и слабая, но надежда, что его удастся найти живым. Вот только Лига Злодеев залегла на дно ещё до смерти Всесильного, и сейчас найти какие-то зацепки было чрезвычайно трудно.       Однако, в первую очередь, его беспокоило кое-что другое. Айзава мрачно посмотрел в круглые чёрные глазки Незу.       – Откуда они узнали, что Мидория именно тогда пойдёт в город?       – Ты тоже об этом думал? – сказал Незу. – Мне очень жаль, что я не сделал этого раньше, но больше откладывать нельзя, самое время вывести предателя на чистую воду! У меня есть подозрения, и я хотел бы ошибиться в своих выводах, Айзава, но пока всё указывает на одного человека.       – Кто? Кто-то из учителей? – Айзава напрягся.       – Понимаешь, Айзава, подозрение кольнуло меня ещё на том собрании, – задумчиво сказал Незу. – «Держи вора» чаще всего кричит сам вор.       Айзава понял не сразу, а потом тяжело опустился на стул и закрыл лицо рукой.       – Я стал присматриваться к нему, и мои подозрения крепли… – продолжал директор.       – Я убью его… – прошептал Айзава.       – Я ещё не уверен на сто процентов, – поспешно сказал Незу. – Мы не можем обвинять кого-то без серьёзных доказательств.       – Тогда я просто поговорю с ним. Если я припру его к стенке, он не станет врать!       Незу многозначительно посмотрел на него.       – Не спеши, Айзава, у меня есть один план. Мы подкинем ему дезинформацию, что мать Мидории и Урараку с Бакуго переведут под защиту полиции и Про-героев, скажем – через два дня, если такая информация попадёт к Лиге, это побудит их к действию. План рискованный, но если всё пройдёт как надо, то и предатель проявит себя, и мы, возможно, обзаведёмся какой-нибудь информацией о местоположении Изуку.       – Это может не сработать, – поразмыслив, мрачно ответил Айзава.       – Если есть хоть небольшой шанс… надо попытаться, – уверенно сказал Незу.       – Сегодня меня ждут в Департаменте образования. Омата съехала с катушек со своими обвинениями в наш адрес, мне надо поговорить с вышестоящим руководством. Потом я поговорю о нашем плане с героями, которые помогают в поисках, и мы совместно усовершенствуем его. Думаю, лучшим вариантом будет начать приводить план в действие, сразу как я вернусь в академию, – сказал Айзава, устало потерев покрасневшие глаза.       – Так и сделаем, – кивнул директор. – Ты бы поспал, Айзава, скоро нам потребуется твоя сила.       Айзава печально усмехнулся.       – Как я могу спать, Незу? Я сам предложил мальчику свою помощь в любой ситуации, сказал, что на меня можно положиться, но где я был, когда его забрали? Спал?       – Не кори себя, ты ничего не знал и не мог помочь, – ответил Незу спокойно. – Люди любят слишком много на себя брать и причинять себе боль. Да, люди всегда причиняют боль, или себе, или другим.

***

      Бакуго проспал всего четыре часа, и, проснувшись посреди ночи, не смог больше уснуть. Он долго сидел на кровати, закрыв лицо руками и даже не включая свет. От пальцев всё ещё пахло табаком, и этот запах казался ему раздражающим, словно он был доказательством проявленной им слабины.       Около семи утра он вышел на пробежку.       Воздух заметно посвежел, Бакуго бежал по пустой аллее, обычно наполненной утренними бегунами, и ощущал досадную скуку. В дни учёбы здесь можно было встретить много людей. Учеников не только с геройского, но и с других факультетов, иногда даже учителей. Тогда это его раздражало, но сейчас пробежка по пустой аллее не доставляла никакого удовольствия.       Бакуго остановился, чтобы перевести дыхание и увидел Айзаву, быстрым шагом направляющегося к воротам. Учитель был одет в строгий костюм, гладко выбрит и причёсан. Когда он выглядел вот так, официально, шрам на его лице и покрасневшие от постоянного напряжения глаза особенно выделялись, сильнее привлекая внимание. Айзава заметил его и коротко кивнул, Бакуго молча кивнул в ответ и, нахмурившись, проводил удаляющуюся фигуру учителя задумчивым взглядом.       В восемь утра он вернулся в общежитие, где его встретил неожиданный женский смех в гостиной. На диванчике, в обтягивающей майке и коротких спортивных шортах, с ногами сидела Полночь и весело рассказывала что-то Урараке, обнимая её так крепко, что та уткнулась лицом в грудь учительницы.       – Оу, юный Бакуго! Не хочешь присоединиться? – взвизгнула Полночь, слегка отстраняя покрасневшую, не то от смущения, не то от недостатка воздуха, Урараку, и раскрывая объятия ему навстречу. – Я как раз предлагала Урараке перебраться в учительское общежитие, может, и ты захочешь? У нас есть свободные комнаты и по вечерам точно веселее, чем в этом пустом ящике! Что скажешь?       – Обойдусь, – пробормотал Бакуго, отвечая сразу на оба её вопроса, и, взяв из холодильника сок, быстро прошёл к лестнице.       В одиннадцать часов утра его вызвал Незу.       Зайдя в кабинет директора, Бакуго настороженно нахмурился. Инспектор Омата сидела на стуле для посетителей и, видимо, ждала его.       – Бакуго, госпожа инспектор приехала, чтобы забрать тебя в Департамент геройского образования, на официальный допрос, в сотрудничестве с полицией. Не беспокойся, я звонил учителю Айзаве, он будет ждать тебя там. Твои родители тоже уже выехали.       Бакуго как обухом по голове приложили, в ушах зашумело и противно свело живот. Какого чёрта? Теперь всё официально? Они собираются предъявить ему обвинение? О чём думает инспектор Цукаучи?       – Я пойду, переоденусь, – мрачно сказал он и вышел из кабинета.       Незу встревожено посмотрел ему вслед. Он предлагал инспектору Омате провести допрос и подписание необходимых бумаг здесь, но она не согласилась. Айзава, когда он позвонил ему, подтвердил, что Бакуго хотят видеть в Департаменте и что Цукаучи уже приехал. Сам Айзава был занят и не смог отправится за учеником лично, поэтому он попросил Незу выбрать кого-нибудь из учителей для сопровождения. Айзава не доверял инспектору Омате и Незу был с ним полностью согласен.       Хотя сегодня эта женщина вела себя более сдержанно и спокойно, чем в прошлый раз, что-то в происходящем его настораживало.       Вспомнив, как до тошноты официально выглядел Айзава, когда он видел его утром, Бакуго решил надеть форму. В форме он произведёт положительное впечатление, да и мать разорётся, что это он на себя напялил, если он придёт в футболке и джинсах. Необходимость изображать из себя пай-мальчика изрядно бесила. Бакуго вытащил из шкафа ни разу не надетый галстук и комком сунул его в карман. Если Айзава скажет, что нужно надеть – наденет, а так – пошли они в жопу, в конце концов!       Спустившись в гостиную, он столкнулся с Ураракой. Она выглядела взволнованно.       – Я слышала, ты уезжаешь в…       – Как будто у меня выбор есть, – зло буркнул Бакуго. – Если скажешь, какую-нибудь херню, вроде «будь хорошим мальчиком», я тебя пошлю, круглолицая!       Урарака вдруг мягко улыбнулась и выдернула из его кармана красную ленту галстука.       – Я завяжу! – беспрекословно заявила она.       – Я сам справлюсь! – Бакуго отшатнулся, но Урарака, не собираясь сдаваться, накинула ленту ему на шею.       Слишком близко!       Бакуго сунул руки в карманы и отвёл от неё взгляд, глядя куда-то через её плечо, в голову лезли непрошеные воспоминания о том, как Урарака поправляла что-то на костюме Деку, перед тем как поцеловать. Нет! Это, конечно, другое! Она просто волнуется за него… как за одноклассника, в лучшем случае, как за друга.       – Знаешь, Полночь права, все борются, учителя, герои, даже ты, – говорила Урарака, ловко завязывая галстук. – Изуку, наверняка, тоже борется где-то там, и ему труднее всех нас, а я только реву, как дурочка, верно?       Она подняла голову, заглядывая ему в глаза. Улыбка на её лице казалась жалкой тенью её обычной улыбки, но он видел, что она старается.       – Я тоже буду бороться, Бакуго, я буду Ураракой которая не сдаётся! Такой ведь и надо быть, верно? Чтобы он не увидел моих заплаканных глаз, когда вернется, только улыбку! И ты… ты тоже! Размажь их там!       Она подняла сжатый кулачок и, легонько стукнув его по груди, развернулась и пошла в сторону кухни. Бакуго знал, что она просто не хочет, чтобы он увидел, как сильная девочка Урарака, которая никогда не сдаётся, снова плачет.       – Уху-ху-у, ты, кажется, принят во френдзону, юноша, это так мило! – промурлыкала Полночь, неожиданно подходя сзади. – Идём, нас уже заждались.       Она выглядела непривычно в пиджаке и юбке, как будто и не героиня «восемнадцать плюс» Полночь, а просто Немури Кайама, школьная учительница. Бакуго было противно от этих масок, почему они все должны изображать тех, кем не являются?       Идя к воротам, следом за Полночью, он заметил Эри. Девочка смотрела на него внимательно и печально, а потом помахала рукой. Он приподнял руку в ответном жесте. Где-то внутри снова возникло неприятное ощущение обречённости.       Мышиный клей натянулся, мешая идти. Тусклое солнце потонуло в вязком небе.

***

      Сейчас самое время, самое время…       Давай! Соберись уже и сделай это! Это же не сложно!       Они выехали пару минут назад, и теперь автомобиль тащился по пустынной дороге к городу. Бакуго казалось, что они едут слишком медленно, хотя, судя по всему, до города оставалась не больше километра, не так уж далеко была академия. В салоне чувствовалось какое-то напряжение, все молчали и Бакуго решил, что поговорить с Оматой сейчас, неофициально, было бы совсем не плохо, а ещё лучше было бы начать с извинения за свою несдержанность. Он набрал в грудь побольше воздуха и медленно выдохнул. Главное всё не испортить.       – Инспектор, я хочу… извиниться за моё поведение в прошлый раз, – хрипло выдавил он сквозь зубы и почувствовал одобрительный взгляд сидевшей рядом Полночи. Инспектор Омата, что-то разглядывая в телефоне, даже не оглянулась.       – Конечно-конечно, – проворковала она. – Ни о чём не волнуйся.       Бакуго нахмурился и, прищурившись, всмотрелся в экран телефона в её руке, там была карта, с проставленным маячком, что она отслеживает? Инспектор как раз глянула в окно, и Бакуго машинально сделал то же самое. Они проезжали мимо того места, где в день исчезновения Деку, он сошёл с дороги. Может ли быть?..       Он резко повернулся к Полночи и, встретившись с ней взглядом, слегка покачал головой. Она непонимающе нахмурилась в ответ. Бакуго сел ровно, не отрывая от инспектора взгляда.       – Да нет, инспектор, мне правда очень жаль, что я взорвал ваши бумаги, – сказал он и почувствовал, как напряглась рядом Полночь, кажется, она поняла.       – Ну-ну, я же сказала, не волнуйся об этом, у меня были копии, – рассеяно ответила Омата. – Давай поговорим попозже, мой мальчик.       Верхняя губа Бакуго непроизвольно поползла вверх, обнажая зубы в злой усмешке. Вот оно что! Вот к чему всё шло! В этом лабиринте возможно и нет выхода, но кто сказал, что нельзя проломить стену?!       – М-м-м… понял-таки… – прошептала та, что притворялась инспектором Оматой, увидев его взгляд в зеркале заднего вида.       Водитель начал поворачиваться к ней с озадаченным выражением лица, Полночь потянулась к воротнику своего жакета, но злодейка, без колебаний, широко взмахнула рукой, всаживая нож в горло водителя. Тот захрипел и, заваливаясь влево, крутанул руль. Машину занесло, Бакуго отбросило на Полночь, но та сразу толкнула его обратно.       – Дверь! – крикнула она, и когда Бакуго, мгновенно среагировав, вышиб взрывом замок, пинком вытолкнула его из машины.       Пролетев кубарем несколько метров и вскочив на ноги, он увидел, как автомобиль зигзагом съехал на обочину и врезался в дерево. Полночь выскочила из машины с грациозностью кошки. Её длинные волосы разметались по плечам, по виску стекла струйка крови.       – Беги в академию! Живо! – скомандовала она ему.       Бакуго нахально усмехнулся.       – Ага, ща!       – Сейчас тут будет не продохнуть, глупенький! – крикнула Полночь и дёрнула отвороты жакета вместе с воротником блузки в стороны. Послышался жалобный треск ткани, на землю посыпались пуговицы, а над дорогой поплыл сиреневый туман. Сквозь него Бакуго заметил выбирающуюся из машины злодейку.       – Я догоню через пару минут! – ободряюще крикнула ему Полночь.       Ругнувшись, Бакуго бросился к лесу. Полночь только глянула в его сторону, чтобы удостовериться, что он ушёл, и тут же развернулась к своей противнице. Вовремя. Злодейка выбралась из машины. Личина инспектора Оматы, вместе с одеждой сползали с неё белыми густыми потёками.       – Ты ж Полночь, да? Твоя причуда плохо действует на женщинах! – воскликнула она и, вытащив из сумки маску-противогаз надела её, закрыв рот и нос.       – А то я не знаю, Тога Химико, – с презрительной улыбкой ответила Полночь. – И не сверкай тут своими щуплыми сиськами, девочки не по моей части!       С этими словами она разорвала слишком узкую юбку и когда Тога бросилась на неё с ножом, ударом ноги отбросила её в сторону.       Бакуго не собирался спасаться за стенами академии, но нужно было уйти из радиуса действия усыпляющего газа. С одной злодейкой Полночь прекрасно справится сама, но, судя по карте в телефоне Оматы, их должны были ждать и если сейчас вылезет кто-то из грёбаной Лиги, он оторвётся на них по полной!       Бакуго остановился, оглядываясь и прислушиваясь в ожидании появления врага. Он готовился к нападению со спины, и даже немного удивился, заметив мелькающую между деревьев светлую школьную форму. Тога Химико появилась из глубины леса и, не скрываясь, побежала к нему, размахивая ножами, зажатыми в руках.       – Бакуго! Ты меня помнишь? – кричала она. – В прошлый раз я тебя не смогла порезать, можно я сделаю это теперь?!       – Сдохни, сучка! – крикнул он, вскидывая правую руку ей навстречу.       Взрыв заставил её кувыркнуться в сторону, но не остановил. Бакуго снова и снова пытался её достать, но она уворачивалась, кружа вокруг него. Движения и взмахи ножей Тоги были быстрыми и хаотичными, и Бакуго с досадой чувствовал, что не поспевает уследить за её перемещениями.       – Что же ты совсем не рад нашей встрече! – пропела она, внезапно оказавшись вплотную к нему и замахиваясь ножом. От неожиданности Бакуго отшатнулся, но перехватил её руку и отбросил в сторону. В тот же миг он почувствовал затягивающуюся на шее петлю. Проклятый галстук! Тога успела схватить его за один из концов и теперь, оказавшись сзади, с силой тянула его на себя. Дыхание перехватило, он наугад ударил взрывом назад, но галстук, а следом и его самого, просто дёрнуло в сторону. Как Бакуго ни пытался развернуться к ней лицом, Тога продолжала тянуть за галстук, при этом держась сзади. Перед его глазами уже начали мелькать чёрные точки, когда он заметил появившуюся из-за деревьев тёмную фигуру. Ещё один? Бакуго извернулся и, перехватив натянутую ленту галстука, взорвал её в кулаке.       Полночь размазала злодейку. Это произошло внезапно, она со всей силы ударила подлетевшую к ней девчонку лицом об капот машины, и та вдруг распалась жидкой грязью, забрызгав ей туфли.       Полночь вспомнила, что Айзава рассказывал о таком после нападения на тренировочный лагерь. Значит эта девчонка – клон, причуда одного из членов Лиги Злодеев. Значит где-то здесь может быть настоящая. Полночь слышала взрывы со стороны леса, но не могла прийти на помощь ученику. Проклятая фальшивка специально задерживала её, теперь она в этом не сомневалась. Взрывы прекратились за пару минут до её победы, нужно было срочно найти Бакуго и позвонить Незу.       Впрочем, Бакуго нашёлся сам, он бежал к ней по дороге, вид у него был помятый, но ран она не заметила. Удовлетворённо кивнув, Полночь вытащила мёртвого водителя из машины и уложила его на траву.       – Садись в машину! Скорее! – сказала она Бакуго, когда тот приблизился. – Она, вроде, на ходу, сейчас попробую завести, и вернёмся в академию!       Вынув из кармана телефон, она начала было быстро пролистывать список контактов в поисках Незу, и вдруг замерла. Бакуго молчал и не спешил садиться внутрь, она чувствовала, что он стоит сзади неё, но момент озарения пришёл слишком поздно. Нож вонзился ей в спину, а потом ещё и ещё раз. Вскрикнув, Полночь выронила телефон и упала на землю.

***

      – Не люблю старух! – насупившись сказала Тога, слегка пиная тело Полночи. – Где там Мистер Компресс, сколько можно ждать?       Она не спешила принимать собственный облик, и сейчас, возле дороги, было два Бакуго Кацуки. Один стоял, уперев руки в бока, рядом с телом учительницы, а второй лежал без сознания рядом.       – Зачем нам этот мальчишка? – Стоящий рядом Твайс указал на лежащего на земле Бакуго. – Он нам очень нужен!       Тога пожала плечами.       – Томуре нужен, я-то ему говорила, что девчонку надо брать, но он меня не слушает! – пожаловалась она Твайсу.       – Я бы только тебя и слушал… – вздохнул Твайс.       В это время рядом с дорогой развернулась фиолетово-чёрная дыра портала и из неё шагнул Компресс.       – Готово? – спросил он, с подозрением оглядывая Тогу и лежащего на земле Бакуго.       – Заждались вас уже! О чём думает Шигараки? Нас могли тут засечь на раз-два! – воскликнул Твайс.       Мистер Компресс бросил на землю, рядом с машиной, маленький голубой шарик и щёлкнул пальцами. На месте шарика появилось тело инспектора Оматы, её глаза безжизненно смотрели в небо, на горле зияла глубокая рана.       – Твайс, тащи сюда мальчишку, пора уходить, – произнёс он.       – Кто, я? Я задолбался его таскать! – завопил Твайс. – Сейчас принесу!       Тога первая вприпрыжку вбежала в портал, Твайс, с Бакуго на плече, плёлся следом за ней, Мистер Компресс, перед тем как шагнуть внутрь, обернулся и ещё раз критическим взглядом оглядел место схватки. Три тела лежали без движения на забрызганной кровью траве.       Портал закрылся. Через несколько секунд Полночь пошевелилась и со стоном потянулась к лежащему рядом телефону, голова кружилась, в глазах темнело и она, не глядя, нажала на вызов. Услышав знакомый голос, Полночь вздохнула с облегчением.       – Айзава! Это была ловушка! Они забрали его! – прохрипела она и потеряла сознание.