Терновый венец

♣ ♣ ♣

Он мчался так быстро, что порой задыхался от ветра, настойчиво ударяющего в лицо. Это было утро следующего дня, совсем не похожего на все предыдущие. Что-то иное было в воздухе, таилось в темных уголках домов, трещинах в стенах, на еще голых ветвях продрогших деревьев. Это было утро, которое, знаете, сначала встречает своими пожарищами над полоской горизонта, а затем укрывает небо плотным одеялом облаков. Через эту густую серость и мчался парень, сталкиваясь плечом с людьми, что шагали навстречу. Пока наш персонаж бежит в не известном читателю направлении, стоит пару слов сказать и о нем. Джон Кэм Хобхауз также был одним из тех мальчиков, которые всеми силами добиваются своего. И не потому, как в случае с Байроном, что хочет доказать свою силу самому себе, а просто потому, что он понимает: жизнь в этом мире дается лишь раз. И надо прожить ее так, чтобы потом не было ужасно грустно о прожитых впустую годах. Джон грезил путешествиями, чтобы расширить круг своих впечатлений и ощущений, а Джордж был идеальным напарником, который всегда с ним согласен. Джон был достаточно практичным человеком и, как Джордж, стремящимся к справедливости и свободе для всех людей. Байрон его в шутку называл «Робеспьер нашего времени», но один раз задумался глубоко и огорчился, что прожил этот блестящий политический деятель совсем немного – всего 36 лет. И как здесь не найти невидимую связь… А еще он очень ценил эту дружбу, что была дороже золота. Сейчас Джон услышал плохую весть от Теобальда: Байрон вернулся поздним вечером с письмом, и после него он не проронил ни слова – так и лег спать в одежде. А ночью у него началась жуткая истерика: он бился, кричал и рыдал так, что все соседи вокруг проснулись. Пришлось бежать за лекарем! Вскоре Джордж уснул: ему дали снотворное и попросили Теобальда утром спуститься с ним в кабинет для дальнейшего осмотра, потому как эти признаки указывают на психическое расстройство. Джон услышал это от самого соседа Байрона и тут же помчался к нему в комнату, когда тот закончил рассказ тем, что он еще крепко спит. Парень зашел тихо, а за его спиной притаился Теобальд, который волнительно выдохнул и шепнул на ухо другу: – Я боюсь, как бы у него снова не случился припадок. Он кричал просто нечеловеческим голосом… – Не переживай, сейчас он проснется и мы вместе отведем его к лекарю. Должно быть, случилось что-то очень плохое, раз он так отреагировал на это письмо. Ему как никогда нужны сейчас товарищи рядом. Теобальд кивнул, и оба парня зашли в комнату, чтобы устроиться на соседней кровати, ожидая пробуждения дорогого друга. Джордж лежал тихо, повернувшись к стене лицом, и одному богу известно то, что творилось в его несчастной, полной тревог и отчаяния голове. Знаете, некоторым в наше время трудно поверить, что многие болезни случаются из-за головы. И что терзания душевные убивают не только саму силу духа, но и тело: оно ведь точно так же страдает вместе с нами, отдает болью под ребрами и будто взывает к своему хозяину, что пора остановиться терзать себя, иначе оно не выдержит. Но хозяин порой глух и слеп к тому, что говорит ему тело – он занят лишь тем, что его гложет, упиваясь своим несчастьем и не замечая, как иссыхает на глазах, подобно одинокому цветку в пустыне. Но ведь бывают и такие несчастья, после которых гибель тела и души – единственный выход, единственное отдохновение. Джордж шевельнулся, когда по стеклу застучали тяжелые капли весеннего дождя. За окном шумел ветер, нещадно хлестал голые стволы деревьев. – Джордж? – Джон вскочил и торопливо подошел к постели больного. – Друг, ты как? Он не ответил, но приподнялся и взглянул потухшим, немым взглядом. Джон громко охнул и распахнул глаза в искреннем испуге. – Кто тебя так побил, Джордж… – парень нахмурился и обернулся к Теобальду, волнительно следившему за происходящим и готовому в любой момент встать и помочь. – Ты знаешь? – Он вернулся в повязках. Лекарь снял посмотреть, а там ссадины, синяки… А Байрон все молчал. Складывалось ощущение, будто за тот небольшой промежуток времени, что отделял счастливого Джорджа от получившего письмо Джорджа, из него вытрясли всю жизнь, вывалили на холодную землю и растоптали. Он был непривычно бледен и тих, и лишь в тех местах, куда целился своим кулаком неприятель, полыхали боевые ранения. Друзья помолчали еще немного, решив не торопить несчастного. Джордж обвел взглядом комнату, показавшуюся ему такой чужой и холодной, что по позвоночнику пробежали мурашки – от омерзения и страха. – Можно воды? – не своим голосом попросил он, и Теобальд тут же схватил кувшин и стакан. Протянул его другу, тот благодарно кивнул и стал жадно пить, хмурясь от головной боли, мучавшей его столь мучительным утром. – Ты нам расскажешь, что случилось? – поинтересовался Джон, заглядывая товарищу в глаза, хотя тот старательно пытался не смотреть на него. – Помнишь, что было ночью? – Не помню, – хмуро ответил Джордж, уставившись в окно. Капли медленно ползли по стеклу, равнодушные ко всему, что творится в этой маленькой комнатке. Стало чертовски обидно – нет, не из-за этих капель, а из-за всего мира там, снаружи, которому совершенно нет дела до отдельного человека. – Спасибо, что пришли, ребята. Думаю, я в порядке… – Мне кажется, тебе нужно все рассказать, Джордж, – серьезно и решительно отрезал Джон, и Теобальд согласно кивнул, добавив, что порой душу нужно изливать близким друзьям. Байрон пожевал губы, выдохнул тяжело и откинулся на подушку, закрыв глаза. Голова оказалась такой тяжелой, что ее сложно было держать самому. Слукавить, будто все в порядке, не получится в любом случае – тело, выдающее его, предает! И он рассказал все. Про то, как вступился за милого хориста, который совершенно не заслуживает того, что намеревались сделать эти негодные люди. Про то, как бессонная ночь в кутежах напомнила о себе и он геройски потонул в глубоком сне. Как шел домой с мыслью, что, возможно, нашел себе музу, которую так долго искал – музу, вмещающую в себе всю красоту мира, всю любовь к этому миру, которой так не хватает Байрону… И следующее мгновение – он читает письмо, горькие слезы капают на бумагу, смывая чернила, превращая их в противную кляксу, на месте которой были такие аккуратные маленькие буковки, написанные дамской прелестной ручкой. Ручкой Мэри, пальчики которой Джордж целовал так, как в последний раз. Эти белоснежные пальцы, скользящие по сборкам блестящей юбки, заплетающие в прическу солнечного цвета волосы… Мэри, которой теперь нет. Когда он дошел до кульминации своего рассказа, молодое сердце Джорджа сжалось. Оно было еще такое неопытное в плане любви и чувств, но в то же время такое искалеченное, что просто не выдержало и разразилось кровавыми слезами. Губы молодого поэта задрожали, а заметная хрипотца в голосе говорила о том, что он готов плакать. – Она вышла замуж, – прохрипел он и прикусил губу настолько, чтобы вызвать в себе боль, хотя бы немного отвлекающую от ноющего сердца. Но это было бесполезно, и крупные капли упали на одеяло. – Я так любил ее, Джон… Так любил… Надтреснутый голос Байрона становился все тише и резче, напоминая осколок стекла. Он судорожно сжимал пальцами одеяло, дрожал и кусал губы, стараясь держать себя в руках перед друзьями, которые в этом время сочувствующе молчали – понимали, что никакими утешениями не помочь горю молодого поэта. Они не знали, что сказать, но руки их покоились на дрожащих пальцах Джорджа. – Я никогда не смогу… Я никогда не забуду ее, понимаете… – продолжал резать своим острым шепотом Джордж. – Она навсегда останется в моем сердце болью, которую я ничем не смогу облегчить… Ребята прекрасно понимали. Хотя, зная переменчивый характер Байрона, можно было бы допустить мысль о том, что однажды он все-таки забудет ее: эта боль утихнет, он снова вернется в круговорот жизни, его завертит в вихре бесконечного веселья; он найдет себе новую подругу и лишь случайным вечером, когда насытившемуся хорошей жизнью сердцу захочется немного грусти – он сядет за стол, возьмет перо и вспомнит про свою любовь к Мэри. Но это будет не щемящая сердце грусть, когда с остервенением кусаешь губы, что больше никогда не прикоснутся к любимому телу! Это будет светлая грусть, наполненная приятными воспоминаниями. Ребята просидели в комнате довольно долго. Байрон был настолько уставший, что его не пришлось уговаривать пойти к лекарю, который, разумеется, оставит Байрона на некоторое время там, лечиться. Поэт понимал, что привычный образ жизни сейчас ему не по силам, а остаться на больничной койке – единственный из возможных вариантов, который подходит ему. Так наш герой и заболел. Последующие дни его постоянно бросало то в жар, то в холод. Порой по ночам можно было слышать его горькие стоны – это были моменты, когда сердце в открытую кровоточит и заставляет кричать от боли. Стоит еще сказать, что ему несколько повезло оказаться там, хотя читатель может с этим поспорить, ведь как в данном случае можно сказать о Байроне, что ему в чем-то повезло! А вот в чем: на следующий день слухи о драке разлетелись по всему колледжу и, разумеется, дошли до стражей порядка – мисс Манн и прочих седоволосых. Сразу стали выяснять: кто, где, с кем и почему. На хулиганов не указывали из-за страха, на Байрона – из-за уважения. Поэтому такая опытная женщина, как мисс Манн, прислушалась к волне слухов и быстро выяснила, кто с кем дрался и кого необходимо наказывать в первую очередь. Байрона тогда нашли у лекаря; мужчина средних лет с зажиточно выпирающим животом пояснил, что парень очень нездоров, а причина – душевное расстройство. Мисс Манн полностью убедилась в правоте слухов, когда зашла к Джорджу в палату и спросила мягким тоном, как он себя чувствует. Байрон тогда чувствовал себя немного лучше и рассказал, как все было на самом деле. Мисс Манн пожелала ему скорейшего выздоровления и пообещала, что истинный виновник будет хорошенько наказан, а Байрон ведет себя очень благородно, раз вступается за младших. У лекаря она еще раз поинтересовалась о причине его недуга – откуда было взяться душевному расстройству? На то вполне компетентный мужчина ответил: меланхолия. Жизнь в колледже шла своим чередом. Неделя, проведенная Байроном в палате, оказалась не такой мучительной, как могли бы подумать многие. Ему давали лекарство, от которого он спал очень крепко и хорошо. Кормили, разрешали писать и читать. Если бы только не ноющее временами сердце и навязчивая мысль, что надо что-то сделать. Вот только что?

♣ ♣ ♣

Однажды вечером Байрона посетил неожиданный гость. Больной устало водил пером по бумаге, пытаясь написать хоть что-то, но никакие слова не шли на ум. Он видел перед глазам утес, по-прежнему одинокую фигуру в черном пальто, которая стоит на самом краю. Но никак не мог понять, что это за фигура и как ему связать эту картинку с его душевным состоянием. В этот момент размышлений в дверь тихонько постучали. Байрон метнул взгляд в сторону звука, и кровь мигом прилила к его бледным щекам. – Джон? – выдохнул он изумленно, складывая лист и убирая его вместе с пером. – Проходи! Не ожидал, что ты придешь. – Извини, если я не вовремя, – виновато кивнув, блондин тихонько вошел в палату. Джордж успел заметить, что тот несколько изменился после их встречи: он был аккуратно причесан, смотрел как-то печально и виновато, еще был одет в обычную форму. Возможно, поэтому Байрон никогда не замечал его – такого неприметного парня. – Я тебе принес парочку фруктов. Для скорейшего выздоровления. Байрон чуть улыбнулся уголками губ. Такая наивная простота! – Спасибо. Присаживайся, чего стоишь, – Джордж спустил ноги с койки и пододвинул стул. Джон сел молча, положил фрукты на прикроватный столик и смиренно опустил руки на колени. – Так странно. Всякий раз, когда мы встречаемся, я лежу больной, а ты за мной ухаживаешь. Джон тихонько рассмеялся и поднял взгляд на Джорджа. Тот не сдержался и тоже издал негромкий смешок. – Мы встречались-то пару раз. Я надеюсь, что и потом тоже… – одними губами шепнул блондин. Джорджу потребовалось переспросить, ведь он не расслышал конец фразы. – Я бы хотел, чтобы потом, после твоего выздоровления, мы стали общаться. Понимаешь, у меня совсем нет друзей, и ты первый, кто заступился… – Да что ты такое говоришь! – брови Байрона поползли вверх. – Ты допустил мысль, что я общаюсь с тобой только потому, что прикован к кровати? Не говори глупостей, Джон, я же сам хотел подружиться с таким прелестным малым. Щечки Джона вспыхнули. Он улыбнулся так мило и ласково, что нельзя было смотреть на эту милую мордашку и самому не улыбаться. Джордж, глядя на эти уголки губ, вдруг почувствовал, что внутри его что-то укололо – будто булавку всадили в самый желудок. Он прекрасно понимал эти сомнения, терзающие молодого хориста: у того совсем не было друзей, и такое внимание со стороны довольно известной в среде студентов персоны немного его озадачивало. Этот вопрос можно было прочитать в его прозрачных глазах, но Джордж не стал пока допытываться. – Я не пришел раньше, потому что не знал, где тебя найти, – сжав руки на коленях, начал Джон. – А спросить у кого-нибудь не мог. Знаешь, оказалось, что мне сложно первому начинать разговор с людьми. Иногда мне кажется, что этим я буду только навязываться, ведь им неинтересно общаться с таким, как я. Они думают, что я только о боге могу говорить, что я очень глуп, раз верую, но это совсем не так! Я о многом могу говорить, очень люблю книги! Джон светло улыбнулся, и в его глазах зажегся уже знакомый Байрону огонек. Тот широко улыбнулся, даже не осознавая, что огонек приковал его взгляд к себе – поэт долго смотрел, не отрываясь, в эти прозрачные озера. – Потом я узнал, что ты лежишь тут. Долго не мог решиться прийти, может, ты не захотел бы меня видеть… – Джон! – Байрон чуть наклонился вперед, чтобы положить ладонь поверх руки Джона. Тот чуть дернулся, быстро опустил взгляд вниз, на их ладони, и вот так застыл. – Я вижу, что ты слишком неуверенный в себе. Зажатый. Но в то же время ты очаровательный и добрый человек, который понравился мне с той самой секунды, как я тебя увидел. Джон широко распахнул глаза. По его лицу было видно, что ему сложно в это поверить. Он даже распахнул рот, чтобы что-то сказать, но просто не находил слов, а Байрон в это время продолжал: – У меня было достаточно времени, чтобы прийти в себя и все обдумать. Со мной случилась одна неприятная вещь, которую я должен разрешить, чтобы как-то жить дальше. Но касательно тебя я понял одно: я очень хочу, чтобы ты был моим близким другом. Ты светлый, а мне, как бы самолюбиво это ни звучало, очень не хватает света. Джон покраснел аж до самых ушей. Его улыбка так и светилась счастьем, а в глазах собрались слезы, которые Джордж вовсе не ожидал увидеть. Он крепче сжал ладонь блондина и наклонился, чтобы с доброжелательной улыбкой заглянуть ему в глаза, которые он так старательно прятал. – Я всегда верил, что есть на земле божьей люди добрые, понимающие… Мне очень приятно это слышать, Джордж. – Ты просто оказался не в том месте и не в то время, но не все ведь такие, как они. – Да, ты не такой… Джордж издал тихий смешок. Джон еще не знает, какой он на самом деле, но уже видит в нем нечто особенное. И это было очень приятно. – Ты как, в порядке? – поинтересовался брюнет, чуть отпрянув от молодого хориста и окинув его склоненный силуэт взглядом. Он был тих и спокоен, хотя эти выглядывающие из-под светлых волос красные кончики ушей невольно вызывали улыбку. – Я не видел их с тех пор, ведь… Знаешь… – Что такое? – Байрон вновь склонился, чтобы заглянуть парню в глаза. – Ты говорил, что в той школе тебя насиловали, да? – блондин быстро поднял взгляд и тут же его опустил. – Я принимаю любое испытание со смирением и понимаю, что все это не просто так. Я терпел от старших и не такое, что ты видел в прошлое воскресенье. Но все равно мне страшно всякий раз, когда ко мне пристают. Ты еще сказал, что уедешь? Знаю, ты не обязан вечно защищать… Джордж вздрогнул. Он широко распахнул глаза и с трудом поборол в себе желание крепко прижать к груди этого несчастного и пообещать ему полную сохранность. Джордж лишь крепче сжал его ладонь, настойчиво заглядывая в глаза, когда второй рукой приподнял его лицо за подбородок. – Да, мне нужно будет уехать, но когда я вернусь, я буду твоим самым лучшим другом, слышишь? Никто больше никогда тебя не тронет, обещаю. Сердечко хориста тяжело ударило, и Байрон услышал это, потому как находился предельно близко к нему. Он заметил, как брови хориста чуть дрогнули, будто что-то больно ужалило его. Джон шевельнул пальцами – совсем немного, едва заметно и будто бы неосознанно, хотя на самом деле ухватился за мизинец Джорджа. Этого легкого, мимолетного прикосновения было достаточно, чтобы понять, что сейчас кольнуло Джона глубоко внутри. Джордж замер. Его дыхание остановилось. – Я молился за тебя с последней нашей встречи, – дрожащим голосом прошептал Джон и неровно выдохнул. – И буду молиться, чтобы твое путешествие прошло… хорошо. Джорджу показалось, что парень, сжавшись в несчастный маленький комочек, готов вот-вот расплакаться. Он уже собрался что-то ответить, как вдруг парень торопливо встал с места и, склонившись над темноволосой макушкой Байрона, крепко поцеловал ее и шепнул «бог да поможет» – и выбежал из комнаты, так и не взглянув на прощание на Джорджа, не подарив ему свою светлую улыбку. Остался Байрон совсем один. Перо, немой свидетель этой тревожной сцены, покоилось на бумаге. Джордж потянулся к нему, невидящими глазами склонился над листом и начертал две строки:

Есть щечки, чей румянец страстно Любовной негою горит…

После он отложил перо и спрятал листок в книгу, так и не взглянув на написанное. И сидел молча, уставившись в пространство перед собой, ничего не видя. Он не знал, сколько времени прошло, но его торопливо стучащее сердце, будто заново ожившее после долгой недели страданий, отсчитало целые часы. Неподвижный, словно статуя. А в голове набатом мысль: что это было?

♣ ♣ ♣

Байрон с тех пор не видел Джона. Он еще несколько дней пролежал в постели, самые близкие друзья не прекращали иногда навещать его, пока знаток своего медицинского дела не сообщил, что меланхолия постепенно отступает и Джорджу становится намного лучше. Для закрепления результата ему необходимо отправиться домой, где он, в привычной для него обстановке, может спокойно продолжать обучение. Заключили, что он может вернуться к экзаменам, на что Байрон ответил: в этом нет необходимости. Он решил, что проведет с матерью не больше пары дней. У него было дело, которое необходимо завершить. И, кто бы мог подумать, здесь назревало еще одно, не менее важное… Чтобы не разрывать свою голову тысячью вопросов, которые, точно назойливые мухи, липли к его мыслям, Джордж решил попытаться забыть на время о том эпизоде с Джоном. Для этого будет свое время, а сейчас ему нужно разобраться с делом Мэри. Провожали Джорджа все друзья. Матери, разумеется, давно сообщили о его состоянии, поэтому она ожидала сына в любой момент. К воротам подъехала унылая коляска, в которую парень неохотно забрался. Он бросил последний взгляд на друзей, но, не найдя среди них одной самой желанной улыбки, тяжело выдохнул и попросил кучера трогаться. Возможно, читателю будет любопытно узнать, о чем размышлял Джордж весь долгий путь и как ему удавалось держаться так хладнокровно, если вспомнить, что совсем недавно он чуть не потерял рассудок, мучимый столь неприятными известиями. И сейчас он ехал как раз на встречу с людьми, которые причиняли ему столько боли! Тут не нужно быть провидцем, чтобы догадаться, что дело в Джоне – нет, конечно, Хобхауз тоже сыграл огромную роль в поправке Джорджа, но больше всех на него повлиял именно Эдльстон. Весь свой путь, пока мимо проносились серые ряды домов, которые затем сменились скудным пейзажем из редких деревьев да устеленных грязным полотном полей, Джордж лукаво увиливал от самых очевидных фактов, ходил вокруг да около, но никак не хотел признавать: он нравится Джону. Даже очень. Даже больше, чем стоило бы. Он пытался отмести в сторону эти мысли, но они все равно приставали к нему, прижимались крепко тепленькими комочками, которые так согревали, но от которых, в то же время, нужно было избавиться. Так он ехал – борясь с желанием впустить очевидное в свое сердце и сомневаясь в том, а нужно ли ему действительно ехать сейчас к матери, чтобы зайти к Мэри, что живет по соседству и… Он мог бы развернуть коляску и вернуться назад, чтобы все прояснить, узнать, попытаться сделать так, чтобы Джон открыл ему свое сердце и разрешил этот мучительный вопрос. Что это было? Нет, нет, нет, носилось в мыслях у Джорджа. Он мотал головой, обращал усталый взгляд на безыскусный пейзаж и старался перенестись в будущее, чтобы представить встречу с Мэри. Что он почувствует? Как будет себя вести? Застынет в дверях или гордо войдет в комнату, чтобы поцеловать ее руку и пожелать счастья в браке? Так странно это представлять, но, в самом деле, неужели Джордж надеялся, что Мэри дождется его? Что примет его образ жизни? Она ощущала, что молодой поэт еще покажет себя в любовном плане, что у него будет не одна дама, а может, и не только дама. Девушка, которая на два года была старше самого Байрона, просто не стала терзать его своей любовью и сама устроила себе жизнь, надеясь, что он это заметит и поступит так же. Сердце Джорджа снова болезненно сжалось. Он прижал к себе кулак, слабо ударил по груди и шепотом попросил, чтобы оно не ныло. Не сейчас, пожалуйста… Вскоре Байрон оказался на месте. Ньюстед, Саутвелл. Чтобы поселиться здесь и не разориться, мать сдала огромное аббатство Джорджа в аренду, чем сначала очень его расстроила. Но затем она объяснила, что вдвоем они бы не смогли привести его в надлежащий вид, и если Джордж так хочет вернуть поместье себе, то ему стоит выучиться, сделать свое имя и собрать достаточно денег для этой цели. Парень согласился, но высший свет не научил его хранить деньги. Он учит только тратить. Мать Байрона была немолодой женщиной, больной от своей нервозности. Сколько врачей ее посещали, все говорили одно: нужно быть спокойнее, иначе морщины появятся, волосы поседеют, и, того гляди, все, закат жизни. Но как, отвечала она им, быть спокойной, когда родной сынок не бережет ее, вытворяет в городе такие вещи, приводит в колледж медведей, на люстрах с шампанским в руке качается! Это все были отговорки, ведь женщина не понимала самого главного. Это она сделала его таким, какой он есть. Кэтрин встретила сына, когда коляска подъехала к парадному входу. Если в молодости она была очень красивой девушкой – аккуратные черные брови, лебединая белая шея, пышный бюст, тончайшая талия и, как же без этого, завораживающая улыбка – то сейчас она была полной и на весь мир обозленной старухой. Хоть она и улыбалась приветливо, но в глазах читалось раздражение: ей было, что высказать своему сыночку. Не будем вдаваться в подробности пребывания Байрона у матери, чтобы не отойти от главного – зачем он вообще согласился приехать. Но стоит пояснить некоторые вещи. Джордж с самого детства питал к матери очень странные чувства. Он не мог сказать, что не любит ее, ведь была в нем заложена неоспоримая правда жизни: она его мать, а значит, надо относиться к ней с глубоким уважением, несмотря ни на что. Детство, проведенное с ней в Саутвелле, было ужасным, никакому ребенку такого не пожелаешь. После ухода отца она только и делала, что во всем упрекала Джорджа, обвиняла его, порола за малейшую провинность. Чувство, что он, еще совсем маленький, но уже ненужный, сыграло важную роль в становлении личности Байрона. Он понимал, что есть он, а есть целый мир. И это разделение будет существовать всегда. И сейчас она не изменила своих взглядов. Эта женщина постоянно напоминала о грехах отца, говоря, что Джордж ничуть не отличается от гуляки Джона Байрона, что парень вырастет таким же разгильдяем, транжирой и вообще ужасным человеком! Джорджу было больно это слышать, ведь его мать упорно отрицала хорошее в своем сыне, видя только самые скверные черты его характера и не соглашаясь со своим участием в его воспитании. Джордж перетерпел напряженные разговоры с матерью за ужином. Спокойно объяснил ей, что случилось, даже подчеркнул, что к нему в палату приходили учителя и хвалили за храбрость, ведь Майкл – известный хулиган. Кэтрин хоть и выслушала все с вниманием, да вот все равно ввернула, что все Джордж делает не так, что должен молиться и учиться, а не ходить по таким местам и тому подобное. Парень вздохнул и, как и следует делать в подобных разговорах с матерью, промолчал. Он отправил письмо Мэри сразу же, как явился в Саутвелл. Ответ он ожидал с минуты на минуту и не совсем был уверен в том, что она согласится встретиться. Она же, как-никак, замужняя девушка, у нее много обязанностей, которые не включают в себя приватные встречи с прошлыми любовниками. Пока Джордж сидел в своей комнате – немного пыльной, но все же ничуть не изменившейся с последнего визита домой – его мать то и дело проходила мимо и интересовалась, что ему принести, что он хотел бы на завтрак, что еще интересного происходило в колледже. Байрон вежливо отвечал на ее вопросы, просто боясь чем-то рассердить Кэтрин, а то вдруг что не так – она же опять начнет нервничать, волноваться и обвинять его в чем угодно! Женщина поняла, что не стоит с подобными расспросами лезть к сыну, когда прибежал посыльный с ответным письмом. – Пожалуйста, матушка, вы не могли бы оставить меня? – Эта твоя Мэри, прости Господи! Да нужен ты ей! Бегаешь все, как собачка. А тебя ведь только мать по-настоящему любит, – прохрипела она, как будто бы этим могла чего-то добиться. Байрон ее уже не слышал, полностью прикованный к конверту. Лишь одного слова было достаточно, чтобы развеять все сомнения Байрона. Чтобы его сердце вновь забилось в предвкушении этой сладостной и одновременно горькой встречи. «Приходите», – было тем словом, которое, как казалось Джорджу, прожигало дыру в его груди. От которого все внутри сжималось в волнении. – Приду, – выдохнул парень и крепко прижал лист к себе. Скомкал его пальцами, сильно, до дрожи. И кто бы мог подумать, что этого слова будет достаточно, чтобы забыть того, кто в это время смиренно склонил голову перед иконой и тихонько шептал молитву, съедаемый одиночеством и бесконечной тоской.