Лисёнок

Больше не хочу от тебя новостей, Останься лишь строчкой в блокноте. Ты исчезнешь из жизни моей, Стирая всю боль и жестокость. ꜰᴏʀᴍʏᴢᴜ

Два с половиной месяца назад

      — За что ты меня ненавидишь? За что?! — Чимин кричал, истошно кричал, пряча лицо в своих ладонях и периодически срываясь на плач. Он пытался понять Юнги, пытался понять его поступок. Пытался. Но в ответ не было ни слова. Ведь рядом не было и самого Юнги. Он ушел, не оставив и следа, не оставив хоть какой-то надежды на то, что что-то еще можно изменить.       Сколько бы Чимин не писал ему сообщений, все оборачивалось игнорированием и новым приступом тоски. Он вспоминал, как они встретились в университете, как по доброте душевной Мин Юнги, его хён, предложил пожить с ним в съемной квартире, пока он самостоятельно не найдет, где жить или наконец-то ему не предоставят место в общежитии, которое университет не хотел никак давать.       Но время медленно ползло, оповещая их о том, что они приелись друг к другу настолько, что не хотели уже разъезжаться. Точнее, видимо, приелся только Чимин.       Когда младшему наконец-то позвонили и сообщили о возможности въехать в свободную комнату, Юнги лишь посмотрел на него как-то отчужденно и пожал плечами, мол «делай, что хочешь». А рыжий и решил. Решил остаться. Уже привычка. Уже привычно будить старшего, готовить завтрак или не готовить (потому что полночи не спал, дожидаясь хёна). Уже привычка спрашивать: «Как спалось?», хотя Чимин знает, что Юнги ночью утопает в студии через два квартала от их дома и глаз не смыкает даже на секунду.       И сейчас младший лежит в одиночестве на миновской кровати, а боль, отражаясь от едко-желтых стен, впивается под кожу, вытравливая кислород из тела. Почему же он раньше не замечал этот ужасный цвет в комнате, в которой теперь остался он один, наедине со своими мыслями.       «Да, они были друзьями, которые могли друг на друга положиться, а что сейчас?»       Раньше с утра Чимин со своей теплой улыбкой будил хёна в этой комнате, выжигал его лень своим позитивным настроением, хотя в душе могла пускать свои корни грусть. Смеялся, шутил — всё, лишь бы отвлечь этого холодного парня с выкрашенными в серый волосами оттого, что надо вставать с уютной постели и тащить свою тушу в университет, несмотря на недостаток сна. Юнги улыбался в ответ. Коротко. А, затем тягуче и вяло вставал с кровати, буквально стаскивая себя же самого с нее силой.       Он собирал рюкзак и почти полз в университет, но иногда попадал не туда, куда хотел, точнее, наоборот, туда, куда хотел больше всего: в студию, откуда младший вытаскивал его со строгим взглядом и буквально под ручку вел на учебу.       Мин писал музыку и мог сутками в выходные сидеть в студии, совершенно забывая о еде и связи с миром. Тогда приходил Чимин. Пак Чимин. Юнги всегда оставлял дверь открытой, чтобы его друг мог зайти и, не отвлекая его от работы, оставить обед.       Иногда Пак садился рядом с этим ледяным с виду парнем и брал свободный наушник, который Мин тоже специально оставлял для него. Для этого рыжего лучика солнца в его жизни. И Чимин слушал, слушал молча, иногда с улыбкой посматривая на старшего. Ведь, он знает, что Юнги не запирает дверь на ключ, потому что пускает. Пускает в свою жизнь, не выстраивая оборонительных стен от него.       Потом внезапная и давящая на ребра пустота. Дверь закрыта. Сколько бы Чимин не проводил время у студии, эта чертова дверь была заперта. Когда он выяснил, что Юнги перестал платить аренду и никто не знает, где он может быть, это буквально разрывало легкие от горечи и сдавливало горло от обиды. Хотелось рыдать. Хотелось рыдать навзрыд и больше никого не видеть. Точнее никого, кроме этого парня с серыми волосами. Его лучшего друга, его теперь мучителя и спасителя одновременно.       Ведь, когда у Чимина были проблемы, хён буквально возвращал рыжего в реальность, расставляя всё по полочкам; гасил его эмоции и заставлял думать головой. В очередной раз, когда это личное солнце Мина собиралось спровоцировать его, то он переставал говорить с ним и молча наблюдал за реакцией. Пак перебесившись, приходил в себя, к сожалению, порвав пару каких-то блокнотов и постучав кулаками о стену. Юнги в тишине квартиры после всего брал его руки и вылечивал изнутри. Касаясь ватой разбитых костяшек, смоченной предварительно в спирте, он заживлял раны на сердце Чимина, которые наносило ему общество. Казалось со стороны, что младший словно ребенок — маленький, беззащитный, не понимающий этот мир. И если последнее еще может быть правдой, то остальное — нет.       Чимин — гордый. Он упорно учится и готов давать всем и вся отпор, но раним. Когда боли уже некуда деваться, тогда он и приходит к Юнги, пытаясь заштопать все свои саднящие раны и спрятать свои бушующие эмоции до следующего раза, когда сил больше не будет. Всё остальное время — он для хёна. Он для хёна тоже спасение и опора.       Но теперь некому было гасить Чимина. Некому было заживлять раны. Он просто в молчаливой истерике приходил в пустую квартиру, брал свой рюкзак и проводил время в университете. Учеба была уже тупо для галочки. Для галочки в его разъедающей боли. Заглушить ее было невозможно. И страшно. Утратив это чувство потери, он больше не будет ждать Юнги. Рыжий не хочет этого терять, поэтому мучает себя до последнего, приходя обратно в квартиру и перебирая забытые вещи парня, которые он сложил в отдельную коробку.       Спустя два месяца, кажется, что он уже не вернется.       Не вернется?       Да.       Это так.       Копаясь в себе, Чимин ищет причину их расставания, но не видит ее. Глупо обвиняет себя в том, что, наверное, это была та дурацкая фраза или то дурацкое неформальное обращение. Увы. Причины в поступках рыжего не было. Реальной причины не найти на поверхности, она где-то внутри. Внутри. Только не внутри Чимина, а за стенами Юнги, которые он воздвигнул, чтобы спрятать себя и свое настоящее «Я».       После ухода старшего проходит месяц, и Чимин, случайно встретив Юнги в парке, хочет по обыкновению броситься к нему, обнять, спросить: где же он был, что делал, хорошо ли ел? Но внутри разрастается быстро холодность и отрешенность, боль и неверие в лучшее, противоречащие все вместе старой теплоте.       Юнги только молча наблюдает за реакцией на свое появление, принимая поведение Чимина за горделивое, поражаясь тому, как младший держится, но в то же время радуясь, что он такой сильный и не сдается обстоятельствам.       Этот холодный парень с длинной челкой и с уже мятными волосами, вместо привычных серых, искоса посматривает на тонсэна, который проходит мимо, опустив голову, кося почти незаметно взглядом на Юнги.       Теперь это и правда конец.       Мин знал, что нужно узнать в порядке ли Чимин, а это был еще и идеальный способ проверить заодно того на прочность характера и способность трезво мыслить.       Но Юнги даже и не подозревал, что творилось внутри рыжего. Он также и не знал, как сломанный Чимин пытается защищаться уже не своей гордостью, как это делал раньше, а напускной холодностью, улыбчивой фальшью и беспорядочными эмоциями. И если бы старший был внимательнее, то он бы заметил синяки под глазами Пака. Заметил бы под толстым слоем одежды, как тот исхудал. Настолько, что стали отчетливо просматриваться ребра.