Лисёнок

      — Да мне плевать, когда ты лег спать! — Чимина раздражает новый звонок Чонгука, от которого уже крутит в животе. Хочется поскорее избавиться от этой тошноты, но она имеет явно не биологический характер, поэтому с помощью таблеток исчезнуть не сможет.       — Хён, — выдох. — Я из-за тебя... — у собеседника голос посажен, прокурен и пробухан до основания, отчего рыжий злится только сильнее. Ему еще можно было хоть немного поспать, а не светить красными и опухшими глазами в потолок, слушая бредовую речь треклятого тонсэна.       — Набухался! — орет раздраженно в трубку Пак. — Ты глупое дите и полнейший ребенок! Приди в себя и собери себя в кучу! Только пойми, мне пофиг на твое существование! — Чимин сбрасывает, и, поставив телефон на беззвучный, откидывается головой на мягенькую подушку.       А затем открывает глаза, понимая, что это просто сон, который потешает его самолюбие и приоткрывает занавесу внутренних коллизий. Может Чимину и не «пофиг», но в голове настойчиво ползет бегущая строка алыми буквами: «Тебе никто не нужен, ты справишься сам. Ты — самостоятельная личность».       На часах давно не семь и не восемь. И даже не двенадцать. Уже как часов пять занятия идут. На экране светится сухое смс от контакта «идиот»: «Ты где?», на что старший давит лыбу и с ненавистью стирает сообщение из памяти телефона. Этот «и-ди-от», хоть и был младше на год, умел выжигать в теле рыжего целую дыру, которая ныла стоит только к ней прикоснуться.       «Достал», — мысли лупят по черепушке, проезжаясь по вискам холодной сталью и вызывая острую боль в голове от недосыпа. Он спал около четырех или трех часов, пытаясь не думать о чем-то плохом, но нет, все самые «прекрасные» произошедшие события в его никчемной жизни с веселым плясом забирались в череп, раскраивая его на несколько частей.       Чимин просто забивает на посещение университета спустя два дня попыток игнорирования похмелившегося Чонгука в коридорах, уходит благополучно в себя, начинает карябать какие-то стишки на бумажках (которые ненавидел всей своей толстокожей душой) и с легкостью на сердце плюет на самого себя и ворох проблем, которые он огребет по причине уже двухнедельного отсутствия на учебе.       Чон в жалких, но очень жестоких попытках, скребется до мозга Чимина. А Чимину нужно не это. Ему надо, чтобы пришли, подняли, наорали — вытрясли, так сказать, всё, что только можно, оставив при этом капельку здравомыслия. Это раньше было для кого просыпаться, для кого омлет с колбасой жарить и следить было за кем; было для кого стараться улыбнуться искренне и тепло было кому отдать. На такие неимоверные усилия даже ответ был. Может и за омлет, а может и за заботу, которую Чимин не жалел для своего хёна, образ которого не вытравлялся из настоящего и сейчас. Но Юнги — нет, он остается лишь напоминанием в виде фотографий и некоторых вещей, что перекочевали в самый близкий «угол», а точнее под кровать. От этого между лопаток ледяной кратер, а сон не идет вечерами, вызывая поток нескончаемых слез, сопровождающихся перебором заветной коробки.       «Хрен его знает», — Чимин криво усмехается своему отражению в зеркале, всё же собираясь на пары. На нем нет ни тени чего-то позитивного или светлого — он померк и потух в безызвестности, потерял все ответы, даже не найдя их.       Да, его поломали, а все органы внутри скрутили, оставляя их деформированными и работающими со сбоями. Особенно сердце и сознание покалечены. Только снаружи этого не видно, и, кажется, что рыжий просто сам по себе такой переменчивый и контрастный, бьющий эмоциями наповал сначала, а после, начиная царапать парту циркулем, окружает себя темной аурой молчаливости.       Чимин на лисенка всё меньше похож, а вот на рыжего волка, загнанного в клетку и скалящего свою пасть на всех подряд, всё больше и больше. Чонгук из последних сил тянет на себя цепь, намотанную когда-то старшим; перекрывает последний кислород в надежде услышать срывную мелодию открытости. Но в ответ лисенок огрызается так бранно, резко и показушно, что верят все подряд, кроме того, кто собственно только и пытается, что добиться хоть малейшей реакции.       Выбрал путь Чонгук не самый хороший. Он его против шерсти гладит, под себя норовит подстроить, мучая одиночными сообщениями раз в два дня не очень приятного содержания. Самое красноречивое было: «О, ты не сдох хоть?».       И после смс с новой горькой и перцовой начинкой (а там были уже унижения вперемешку с грубостями на тему того: «Какая же ты Пак Чимин девчонка»), волчонок долгожданно не выдержал. Кусался, брыкался, названивал, орал. То вали, то останься, то, что забыл в моей жизни, то почему пропал и ничего не писал. Всё это было сказано в такой мешанине и быстро настолько, что Чонгук и слова вставить не смог, только рот сумев предварительно открыть.       Тонсэн уловил после этих беспорядочных криков в телефонный микрофон что-то сломанное и покореженное, то, что дало двухминутную брешь, через которую прорвалось чиминовское настоящее.       «Всё же, кто он, этот Пак Чимин?»       После долгого отсутствия, пропажа находится. Вновь улыбается всем вокруг, направо и налево, плюшки раздает, конфетками задабривает (откуда он их только берет столько) да льнет ко всем подряд, словно кот.       Ох, а как Чонгука это раздражает и хочется втащить старшему, но тот уже вежливо подходит, глазками стреляет, и вот перед ним уже тот хитрый лисенок: ушки прижимает, хвост пушистит и шоколадку в руки робко сует.       Чонгук прямо путается и уже думает, что все сообщения Чимину не он посылал, а кто-то точно другой. Главное, что не он. Да. Это вот самое важное. А почти что нервного срыва паковского и в помине не происходило.       Да, только...       Нет.       Всё же Чимин рядом не садится, а когда после пар уходит — скалится, к себе не подпускает Чона и заваливается снова в одиночестве в автобус, наушники в уши вставляя и делая вид, что никого и ничего не слышит.       Темноволосый издалека наблюдает за этим ярким контрастом, расстояние соблюдает и изучает; смотрит, что Пака обидело или дало повод так резко изменить свое поведение. Но как обычно причины нет, лишь сбой системы дает о себе знать. Выискивать сейчас в Чимине что-то настоящее — бесполезно. На нем тень отрешенности и воспылавшая псевдогордость затмевает его от других пассажиров, старающихся обходить паренька с пустым взглядом хотя бы за пару шагов, а то на маньяка больно похож. Разве что нож в рюкзаке не прячет, хотя Чонгук уже сомневается в своих предположениях.       Около своего дома Чимин садится на скамейку и что-то яростно, с какой-то даже злостью черкает на бумажке, выдранной из тетради с конспектами. Видимо что-то паренька не удовлетворяет, когда он пробегается по написанным строчкам, потому что после клочок бумаги небрежно сминается и встречается с дном урны, что была рядом.       Чонгук не брезгует, дожидается, когда хён уходит, достает смятый комок, и, разглаживая неровную поверхность, читает, присаживаясь на край холодной мраморной скамейки.       Перекрой мне воздух. Сам не смогу.       Оттолкни от себя. Тобой я живу.       Плюнь мне в лицо. Совсем нет уже сил.       Терпеть не могу. Я умираю внутри.       Чонгук прокашливается, начиная думать, что это за такие отвратительные предложения, которые напоминают ему строчки из подростковых драматических фильмов. Это как-то даже не похоже ни на позитивного, ни на отрицательного Чимина. Это выброс, выхлопной газ, выедающий легкие, того самого искалеченного внутреннего механизма рыжего мальчишки.       Слезы пропали. Пропах весь костром.       Уничтожь меня. Спали всё кругом.       Загони меня в угол. Дай путь лишь сбежать.       Бей в спину нещадно. Дай мне только страдать.       Выжги всё изнутри. Оставь совсем одного.       Сожги все мосты. Исчезни в лицо.       Покажи, что я слаб. Растопчи мою гордость.       Отбери все часы. Повесь замок подло.       Не дай вернуться обратно. Улыбайся с насмешкой.       Просто сотри во мне всё. Оставь почерк небрежный.       В последний раз посмотри. В глаза ухмыляйся.       Уничтожь без прости. Не щади. Наслаждайся.       У Чонгука в груди холодеет и дыхание рваное до жути, сердце предательски ноет от боли.       «Да, что с тобой лисенок происходит? Почему ты такой? Кто тебя так?», — младший, листок надежно спрятав в бумажнике, идет к магазину напротив чиминовского дома и покупает впервые за долгое время сигареты. Намного лучше, чем снова позволить алкоголю дать вверх, немного хуже, чем просто докопаться до настоящего Пак Чимина, человека, что покруче головоломки самой крутой сложности.       Чонгук вспоминает, как сполна огреб за то, что по пьяне открылся мальчишке. Теперь Чонгук предусмотрительно телефон на три пароля ставит перед тем как выпить, а их еще под три пароля по разным гаджетам рассовывает, что только на трезвую голову можно разобраться и собрать пазл в единую картину, то есть в правильную последовательность чисел.