Лисёнок

      Кажется, нет, ничего плохого в том, чтобы оказаться под дождем. Чимин всегда стремился под него попасть, почувствовать холодные капли, попадающие на кожу и бьющие неистово по постепенно промокающей одежде. Хорошо, если он не моросит, а шпарит так, что не можешь ничего разглядеть впереди себя из-за того, что капли бьют по ресницам и переплетаясь с ними, делают веки очень тяжелыми и неподъемными.       Хорошо, если слякоть под подошвами, и мокро в обуви. Пусть дурацкие кед пропускают жидкость, что хочется снять их и ступить ногами на влажный песок; пусть из-за этого ливня можно заболеть – это неважно, не является веским основанием, чтобы его не любить и избегать, прикрывая свою голову зонтом. Просто пока тело обволакивает защитным теплом организма, которое поглощает и холодную воду, превращая ее в теплую и тягучую — всё в порядке. Всё даже идеально и хорошо. Ведь, это всего лишь дождь, который Пак Чимин любит.       Любил.       Но лучше дождь, чем пустотный ветер после него. Лучше колючие и ледяные капли на коже, чем совсем ничего и гулкая тишина. Он закончился, и весь промокший и продрогший рыжий впитывает в себя маленькое и бесшумное торнадо. Стеклянная свобода разлетается на миллионы режущих изнутри осколков, а понимание происходящего не доходит до сжавшегося в клубок внутри рыжего лисенка. Он потонул в собственных мыслях, саморучно доламывая и без того свой поврежденный механизм. Защитного тепла больше нет, и дождь не тянет его из рыжего, слабо, но ощутимо раньше откликаясь.       У него был друг, который заменил ему семью. Заменил любовь. Заменил всё, весь мир и даже похоже самого Чимина. Кажется, что самого его, как такого, уже не существовало. Он отдался без остатка, а в ответ получил это — безмолвное спокойствие.       Чимин сильно полюбил холод. Настолько сильно, что безропотно и не сопротивляясь ушел под воду, не оставив ничего после себя. Ни записки, ни «заявления» об уходе. Ничего совсем.       А кто-то одобрял его «заявление»?       А нужно ли было рыжему одобрение? Он верит, что просто уже не узнает этого, а сольется с чернотой смерти, вынуждая себя прекратить существование.

✗✗✗

      «Человек сознательно уходящий, должен уйти. Близкий или далекий, это его выбор. Хотим мы того или нет», — так думал Чонгук до этого момента.       Гудки были ровными и многообещающими, но трубку никто не брал. Точнее не брал Пак Чимин. Брюнет намотал шарф на руку и поднялся в квартиру к рыжему, в которой месяцами ранее был. Темноволосый вжимал кнопку звонка, почти чуть ли не продавливая его в стену, но в ответ ему был штиль и настораживающая тишина за дверью.       «Заснул?», — подумал Чонгук, но всё же чужую вещь он хотел вернуть (да и неспокойно слегка было, но в этом себе сложно признаться).       Чонгук дергает ручку двери, а та, на удивление, поддается и распахивается, впуская гостя. Это пугает брюнета до смерти:       «Чимин не закрыл дверь? А, если бы зашел вор или еще кто?».       Он ступает ногами на пол и не сразу осознает, что под ними тонкий слой воды. Чонгук ступает прямо в обуви на шум и находит заветную комнату. Увиденное повергло его в ужас, кровь застыла во всем теле, а с уст сорвался немой крик.       — Пак Чимин! Хён! — парень бросается вперед, перекрывает кран и вытаскивает старшего из ванны. Всего синего, холодного и недышащего. Страх младшего резко отползает в дальний угол сознания. У него сейчас одна цель: спасти. И она сметает всё на своем пути, оставляя лишь здравомыслие.       Чонгук кладет его на колено лицом вниз, надавливая ниже грудной клетки и освобождая легкие от лишней воды, а затем укладывает на пол. Он нащупывает пульс на сонной артерии, разрывает рубашку так, что пуговицы разлетаются по всей комнате, несколькими приземляясь в воду, в которой лежал секундами ранее рыжий. Он делает десять вдохов искусственного дыхания каждую минуту, стараясь заставить хёна дышать. Заученный текст по безопасности жизнедеятельности крутится в голове, напоминая о вызове скорой помощи, но банально не хватает на это сил и времени. Чонгуку кажется, что если он остановится сейчас, то чужое сердце повторит за ним, перестав сокращаться.       Навсегда.       И хён задышал.       Чонгук стаскивает с него мокрую одежду, кидая ее на пол и уносит Чимина на кровать. Ему плевать, что повсюду вода, что он топит соседей старшего, ему плевать на всё, кроме человека, в котором он еле удержал душу. Младший трет тело сухой тканью своей футболки, которую стащил с себя, пытаясь согреть холодное тело; укутывает хёна в одеяло и крепко сжимает в своих объятьях, напевая какую-то песню, пытаясь успокоить свои дрожащие руки.       Через час приходят соседи, громко крича и требуя денег на ремонт всей их долбаной квартиры. Их не интересует, что здесь мог погибнуть человек. Этих алчных и уродливых внутренним миром людей не интересует ничего, кроме плещущегося внутри них эгоизма, от которого Чонгука тошнит. Он сует им свою банковскую карту, сообщая от нее пин-код; фактически отдает незнакомым людям все свои деньги, которые он накопил и вообще имел. Теперь он не знает, как расплачиваться за кредит машины, как платить аренду за свою квартиру.       Но...       Он словно теряет и одновременно приобретает всё. Только его сердцу кажется вопреки рассудочному мышлению, что он вовсе ничего не потерял. Всё нужное и важное сейчас рядом, а главное дышит.       Ложась на кровать, он видит уже налившиеся жизнью щеки хёна и припадает губами к пухлой коже на них.       «Чимин всё равно не узнает», — так думает Чонгук, зарываясь носом во влажные рыжие волосы.