Лисёнок

В лунном свете лицо вампира кажется спокойным и безмятежным, но под этой лживой маской скрывается черный огонь, увидеть который суждено лишь тем, кто осмелится заглянуть в его глаза. ᴛᴀɴɴᴀʀʜ. Путь вампира, 2009

      Когда Чонгук ушел из его квартиры, взяв какое-то дурацкое обещание «не навреди себе» (которое почти ничего не значило), ему всё равно не давало покоя чувство, что что-то может случиться. Младший караулил его у подъезда каждое утро и вечер, следил за тем, куда Чимин ходит и удивлялся тому, что тот пошел в очередное утро в университет, хотя в этом надобности не было. Рыжий взял же академический отпуск, как и взял после сам Чон, потому что теперь надо было отдавать кредитную разницу за машину. И какого было удивление Чонгука, когда Пак пошел к его бывшей съемной квартире.       Четыре дня назад младший согласился жить со старшим, несмотря на то, что тот мог о чем-то догадаться. Перетащил свои вещи и стал почти двадцать четыре часа в сутки занят. Уходил рано утром, а возвращался только часа в два ночи, а иногда и в три. Чон умудрялся контролировать состояние Чимина через банальные смс-ки, но дополнительно всегда старался посматривать от случая к случаю на запястья, надеясь, что рыжий ничего себе не сделает в его отсутствие.       Иногда что-то в воздухе витает, но все молчат. Такое бывало с каждым. Так вот, произошло это и с Чонгуком и Чимином, которые не хотели рушить дружбу ради своей безответной любви. Только вот что-то в Паке менялось день ото дня, что уловить Чонгук никак не мог.       Чимин ломался, а точнее выламывался в попытках заглушить тот пожар, что у него внутри с каждым днем пылал сильнее и сильнее до тошнотворных позывов и тремора в руках. Постепенно цвет огня приобретал чернильные оттенки, оставляя ноющие пятна по всему телу. Особенно на груди. Рыжий как-то постепенно и очень медленно стал раскрывать карты своему другу, но тот был недоволен тем, какой пасьянс перед ним раскладывали, и это еще больше выматывало Чимина. Он уставал от постоянных вопросов, в которые всегда вклинивался один, требующий ответа, но режущий больно по грудной клетке бархатным голосом:       «Что с тобой тогда произошло?»       Старший всегда отводил взгляд, молча проговаривая чонгуковское предложение. Он никогда не говорил о том, что его заставило лечь в ледяную ванну и попытаться свести счеты с жизнью. И, как бы брюнет не подступался к нему, лисенок отнекивался и переводил тему на что-то более нейтральное, что не задевало какие-то минорные тональности в душе. Чонгук же молчал о том, почему он кинул свой дом, решив найти какое-то более удобное жилье. Игнорировал вопросы о том, куда делась его замечательная машина, пытаясь вызвать чувства а-ля «почему он мне не доверяет?» и тем самым подстегнуть хотя бы на какие-то эмоции, с помощью которых, возможно, что-то бы и выяснилось.

✗✗✗

Спустя месяц…

      «Кажется, Чимина понимать всё сложней», — думает младший, но смиряет свои порывы залезть в сознание к своему лисенку, надеясь, что когда-то тот сам все расскажет.       Очередные вопросы, в ходе которых он когда-то пытался выяснить, почему хён решил самоубиться, заменились на один: «Хён, что с тобой, черт дери?!».       После того ужаса, что произошел в ванной, старший переоценил всё, что его окружало. Темноволосый для него стал спасением и необходимым воздухом, которого хватало, но для нормального существования было недостаточно. «Почему ему этого мало?». Он просто закрывал все в себе эти чувства, которые плескались у его ворот свободы, уже поднимаясь к горлу какими-то не черными, а пропитанными тьмой языками пламени. Мимолетные касания Чонгука обжигали, а не дарили тепло, а голос почему-то становился постепенно холодным и пустым, хотя Чимин мог поклясться, что в нем улавливал раньше много разных и красивых цветных оттенков.       Чимин запутался, закрылся в себе. Он не мог понять, почему всё так происходит. Что он сделал не так? Чонгук рядом, Чонгук так близко, но в то же время до него слишком далеко, чтобы ощутить то, что нужно. Помимо запертых чувств, в Паке разрастались воспоминания. Стоило Чонгуку сделать хоть что-то, что было похоже на Юнги, Чимин заглушал это «средствами», которые посчитал верными путями выхода из замкнутого круга. В смазанной масляными красками картине не хватало чего-то мятного. Чего-то того, что сломало Чимина напополам ранее, а сейчас каждодневно ломало ребро за ребром с гулким хлопком.       Почему же только сейчас, потянувшись к тому запретному, он, надкусив, пытался вытравить данное из своего организма, как можно скорее? Почему же так больно, если он, кажется, любит? Потому что Чонгук слишком напоминает то, о чем он пытался всё это время забыть. Ему хочется рассказать всё брюнету, ощутить защиту в виде объятий, и одновременно стереть себя с лица этой планеты.       Рыжий закашливается от сигаретного дыма, что заполняет легкие. Сначала это были таблетки, потом алкоголь, который использовался для того, чтобы заглушить свои двоякие чувства, а теперь вот пачка дешевого табака.       Куда-то Пак Чимин свернул не туда.       Определенно.       А младший чувствует и запах дешевого коньяка, и находит пластинки от таблеток, спрятанные в навесном шкафчике и закиданные небрежно гелями для душа и различными шампунями. Сигареты он почувствовал еще раньше, но молчал, пока Чимин улыбался приторно, скрывая всё на тысячи замков в своей потрепанной душе.       Чонгук не хотел рушить дружбу, но всё еще было ужасней, когда он понимал, что кажется травит рыжего своим присутствием и убивает что-то там внутри, до чего он никак не мог дотянуться.       Первый день. Воскресенье. Контроль за ситуацией младший быстро теряет, выпуская из своих объятий старшего в очередной раз, когда тот какой-то слишком расслабленный. Чимин бредет в спальню, бросая лживое: «Так устал».       «На этот раз таблетки», — Чонгук отличал каждый раз по виду рыжего, что тот делал в его отсутствие и не мог решить: ткнуть этим в нос и схватить больно за запястья, выкидывая всю отраву к чертовой матери из этой квартиры или же молчать? Покорно ждать слишком невыносимо и больно, но брюнет не сдается, правда, оставляя попытки узнать, что произошло тогда при желании Чимина свалить на небо.       Второй день. Уже вечер. Теперь виски, который был найден за холодильником. Рыжий всегда спал, когда выпивал, чтобы Чонгук не учуял запах алкоголя при встрече, забрызгивая перед этим сладкими шоколадными духами всю квартиру. Но неужели Чонгук — дурак? Нет. Он даже в этом приторном аромате всегда улавливал отголоски спиртного, впитавшиеся уже в стены этого дома.       Третий день. Сигареты с ментолом и обертки от конфеток «Фрутэлла». Рыжий, готовящий вкусный ужин Чонгуку. Он заметает таким образом остатки резкого запаха, который постоянно смешивается с алкоголем и дымом от новых сигарет.       «Глупый», — думает Чонгук, но теряет своего лисенка, утопая в собственном одергивании. — «Нельзя. Он скажет сам».       Но рыжий ничего не говорит, а погружается по самую макушку в собственный самообман. В очередное отсутствие брюнета он вытаскивает фотографию в деревянной рамке из почти забытой коробки, в которую сложил вещи одного близкого ему человека. А затем он истерично смеется, вглядываясь в ледяные и холодные глаза на изображении. Слезы по щекам, боль в сердце, которая сжимает легкие, не давая дышать. Чимин бешено бьет по солнечному сплетению, заставляя свою дыхалку вновь заработать и кричит, разбивая вдребезги об пол фото:       — Мин Юнги!       Кусочки стекла разлетаются по комнате и переливаются в солнечных лучах, льющихся непрерываемым потоком из-за окна. Чимин встает, завороженный этим зрелищем, и берет один из осколков, поднося к запястью.       — Ты же был мне другом. Почему… ну, почему… Что со мной не так? Я бракованный? — рыжий ведет осколком по запястью, чувствуя, как больно впивается острие в нежную кожу.       Губы дрожат, кровь проступает медленно. Она окрашивает восприятие Чимина в оттенки красного, а боль душевную заменяет на алую и шипучую, которая трепещет под порезом и выходит наружу. Кровавые капли стекают по руке, а рыжего в это время выжигает сдавленно изнутри. Его конечности крутит в чокнутой псевдосудороге.       — Вернись… Вернись… Вернись… — Чимин нашептывает одно и то же слово, как какой-то из завсегдатаев психиатрической больницы.       Он даже и не знает, что мятный не так далеко, как кажется, а Чонгук в тысячи раз ближе. Брюнет стоит за спиной рыжего в дверном проеме, пытаясь отойти от шока. От услышанного. Увиденного. И от имени, что соскользнуло с громким выкриком с уст Чимина. Того имени, которое принадлежало его сводному брату.       А потом младший видит красные дорожки на паковкой руке, которые капают вниз одна за другой. Это отрезвляет окончательно темноволосого, возвращая его к чертовой реальности. Чонгук бросается к старшему, чтобы спасти. Он думает о том, что того надо было остановить раньше, чем дошло до такого, но уже было поздно. Только Чонгук надеется, что не «слишком».       Что не «слишком поздно»...