Лисёнок

В японской классической поэзии белый символизирует холод, разлуку, страдания неразделенной любви.

      — Какао? — Чонгук нежно прижимает к себе полубессознательного рыжего, сидя с ним вместе на кровати, осознавая, что было ошибкой отойти от него даже на шаг, а он отошел явно больше, чем на пару километров.       Младшего не было в квартире всю ночь после того, как Чимин порезал свою руку, и его рыжик по идее должен был спать, но увы. Когда Чон зашел в дом, то увидел разбросанные вещи по всей квартире, вывернутые почти можно сказать наизнанку шкафы и ящики. Брюнету не составило труда понять, что именно пытался найти Чимин. К сожалению, тот нашел всё равно средство успокоиться: отрыл где-то на пыльных полках валерьянку, чай с ромашкой и еще пару таблеток сильнодействующего лекарства, о котором Чонгук пока еще не прознал. Чимин напился, наелся и превратился почти в овощ. Он был как в тумане, совсем ничего не соображал и спроси у него: «Сколько будет дважды два?», скорее всего даже на пальцах не покажет или тупо рандомно ответит, не думая вообще над смыслом услышанного и сказанного.       — Не хочу... — глухо отзывается старший спустя только где-то минуту и прижимается к брюнету, закрывая свои глаза и уходя в дремоту.       Чон перебирает снова выцветающие пряди на голове хёна и замечает уже не в первый раз, что всё, что он делает, как не касается, и что ему не скажет, совсем никак не отзывается в Чимине. Ни теплом, ни холодом. Собственный мороз изнутри давит на темноволосого. Его лисенок столько вытерпел, и в этом его вина. В том, что они тогда поехали не по тому маршруту, в том, что его просьба разрушила привычный мир рыжего. Юнги всё знал, Юнги слишком много знал, а потому с его лисенком и был рядом какое-то время. А Чонгук слишком чересчур много получил информации, доставленной прямо ему в мозг, и теперь чувствовал огромнейший груз вины.       Чонгук не мог вспомнить Чимина, но хотел. Он не мог восстановить в памяти даже его лицо и те два года знакомства, когда они стали чуть ли не лучшими друзьями. Брюнет не помнил, и это отдавалось болью в сердце, что хотелось поступить, как Чимин - сбежать ото всего. Но нет. Такой роскоши он себе не может позволить и скорее всего даже не хочет.       Младший не мог кинуть его одного, хотя бы из-за того, что он до сих пор любил Чимина. А еще, наверное, Пак был сейчас беспомощнее новорожденного котенка. Хотя нет. Скорее он был тем самым котенком, которого непременно скоро должны были бы утопить в ведре с ледяной водой, и он, видя безвыходность своего положения, решает сам броситься в воду.       Зачем его брат следил за Чимином? Зачем был с ним рядом? Теперь было всё ясно. А также было еще кое-что, что знал Мин, но умалчивал до самого конца, пока брюнет не собрался с мыслями и не решил покинуть, ставшую за несколько часов ненавистной, квартиру. Но таковой она стала не из-за мятного, а из-за самого себя. Из-за того, что он натворил слишком много за такой короткий промежуток времени.

✗✗✗

Девятью часами ранее

      — Юнги, — шипит пьяно Чон. — Ублюдок! — он бьет кулаком в дверь квартиры, в которой сейчас жил мятный и ухмыляется дико.       Входная дверь распахивается и Чонгук видит заспанного сводного брата, которого стал ненавидеть лишь в миг, когда рыжий произнес его имя. Фотография, разбитая Паком, подтвердила все догадки, которые зарождились в голове брюнета.       — Мелкий! Три часа ночи! Охренел?! — Юнги хватает за рукав младшего и затаскивает в квартиру, захотев его расчленить на мелкие кусочки за такое необдуманное поведение.       — Я-я? — тычет в себя пальцем и пьяными глазами смотрит на ничего не понимающего старшего. — Это ты его сломал! — удар в пресловутое лицо хёна, а затем еще и еще, пока Мин не отрезвился до конца от сна и не успел ничего сообразить.       От такого напора мятный валится навзничь, одуревая от поведения своего младшего брата. Осознав, что его реально искалечить могут, парень наконец-то перехватывает руки мелкого, уже находясь подмятым под озверевшего Чонгука. Юнги бьет своим лбом в чужой, чтобы выиграть время. Чон не ожидает удара, стонет от боли и упирается инстинктивно руками в пол, а Юнги вылезает из-под под него быстро и хватает за край, пропитанной запахом дешевого алкоголя, рубашки, утаскивая к ванной комнате. Насильно затащив этого придурка в душ, Мин направляет на него ледяную струю воды, пытаясь в чувство привести. Но тот лишь злее становится и снова набрасывается на старшего, сваливая его на холодный кафель.       У мятного трещит голова от сильного удара об пол, мир плывет перед глазами, но он старается держаться и готовит свои кулаки, чтобы врезать по слишком здоровому лицу младшего, пока не слышит срывное шептание брата:       — Чимин уже два раза чуть не сдох... Ты убийца! — Чонгук бьет по ненавистному лицу сильно, сжимая кулаки до побелевших костяшек.       Юнги вдруг понимает, о ком талдычит младший, замирает от услышанного имени и удары уже не блокирует, а только стискивает зубы, чтобы не издать ни звука.       А Чонгук бьет неконтролируемо до одури в мыслях, до потери рассудка, вымещая всю свою злобу, пока не понимает, что его брат... без сознания. И, что сейчас он — монстр, а вовсе не Юнги, который лежал на скользком кафеле среди кровавых разводов.       Руки трясутся. Мысли мешаются, страх окутывает с ног до головы. Чонгук проверяет дыхание, зовет брата «Юнги-я», трепет по плечу, как в детстве, когда хотел привлечь его внимание к своей персоне. Но ответа нет. Только воздух вокруг словно пропитывается тяжелым дыханием Мина и безмолвной истерикой младшего.

✗✗✗

      Юнги просыпается от неприятного запаха лекарств и ноющего до исступления тела. Оглядывает комнату и понимает, что находится в квартире, из которой когда-то сбежал, оставив там в одиночестве рыжий лучик солнца, который отдаленно напоминал одного близкого человека.       — Чимин? — тишина.       — Чонгук? — и снова нет ответа.       Осторожно привстав, он снова осматривается, отмечая то, что квартира совсем пустая. Ни одной вещи. Ничего. А сам он на ледяном бетонном полу лежит.       — Чимин?! — кричит надрывно Юнги. — Чонгук?! — поднимается и тут же падает на колени.       В комнате нет окон и нет... дверей. Страх. Боль. Одиночество.       — Чонгук?! Чимин?!       Юнги мечется от одной белой стене к другой, лупя по ним кулаками, пока не сваливается на пол от бессилия и не смотрит в такой знакомый потолок.       — Юнги, ну, и зачем ты всё это устроил? — теплый голос раздается позади мятного.       — Т-т-т… — Мин не может выговорить имя, поверить своим ушам, а затем и глазам.       Перед ним стоит слишком любимый, слишком родной человек, которого он кажется видел будто вчера, но всё совсем не так. Белые волосы, добрые глаза, квадратная улыбка. Его любимая джинсовка поверх фиолетовой футболки, обтягивающие штаны и поношенные фирменные кроссовки. Весь его облик, как в тот злополучный день.       — Тэхен, Тэхен, — кивает одобрительно этот образ, становящийся до боли в груди и рези в глазах четким.       — Уходи! — кричит Юнги, скрывая слезы и, приподнявшись, отталкивает этого самого Тэхена от себя, на что тот это совершенно игнорирует и присаживается рядом, обнимая со спины совсем выдохшегося мятного.       — Юнги-я, — шепчет на ухо блондин и трется своим носиком о шею Юнги.       Тому плохо, слишком плохо. Он осознает, что это нереальность. Понимает, что не хочет просыпаться, но не может ничего поделать со своим сердцем и судорожно хватается за человека, которого слишком сильно любил. Вцепляется мертвой хваткой в джинсовку, в которой последний раз видел его Юнги, обнимает, развернувшись лицом и вдыхает запах дурацких шоколадных духов, которые почему-то Тэхен слишком полюбил перед своей смертью.       — Я хочу к тебе, — тихо шепчет Мин и зарывается руками в мягкие волосы Тэхена.       — Еще рано, Юнги-я, — улыбается эта блондинистая бестия. — Ты ведь знаешь, что должен сделать, — мятный кивает на сказанное и понимает, что Тэхен тает на его глазах превращается постепенно в неузнаваемый силуэт.       Мятный мог поклясться, что на лбу остался теплый и липкий отпечаток от нежных тэхеновских губ, которые наверняка были очень сладкими, ведь недавно он ел этот дурацкий леденец в виде зайчика, как и делал это обычно, пока был рядом с Юнги.