Лисёнок

      — Тэх-хен, — хрипит Юнги и просыпается, понимая, что это и правда был сон.       Стены уже привычно бежево-зеленые, интерьер знакомый до всех четырех углов комнаты. Парень переводит взгляд на сопящее тело рядом. Там лежит Чонгук, умиротворенный сном, держит его за руку слабо и слегка жмурится нервно. Здесь тоже присутствовал запах лекарств, как и во сне. Тоже была боль в теле, но намного ощутимее. А еще он почему-то чувствовал, что с ним был рядом Тэхен, хотя такого точно быть не может. Присутствие кого-то третьего заставило пробежаться взглядом по всему помещению, но никого живого не оказалось. Только Юнги теплым по сердцу ощущал здесь именно Тэхена.       — Чонгук? — тихо зовет старший и ожидает хоть малейшей реакции.       Виновник сего происшествия открывает глаза медленно, потому что за это время на самом деле успел довольно крепко уснуть и, сглотнув скопившуюся во рту слюну, смотрит виновато на своего брата, которого двумя часами ранее почти убил. Слеза скатывается по щеке, но он не может ничего сказать, потому что страшно. Страшно нарушить эту тишину и услышать последующие слова Юнги, который смотрит на него сейчас как-то безразлично. Но Чонгук то знает, что взгляд у мятного почти всегда такой, так что ожидать можно, чего угодно. Закрытая книга без обложки. Содержание неизвестно.       — Реветь собрался? — тяжело улыбается брат и стирает со щеки младшего слезу, который от неожиданных слов и действий вздрогнул всем телом. — Всё нормально. Бывало и хуже, — он усмехается и зажмуривается от неприятной боли в челюсти.       — Я чуть не убил тебя, — тихо говорит Чонгук и еле дышит, сходя с ума от того, что сотворил.       Вспомнив из-за чего весь сыр-бор, и куда всё в итоге придет, старший решает спросить то, что его всё-таки больше всего интересует:       — Чимин что-то натворил?       Чону кажется этот голос слишком равнодушным, хотя это было не так, но…       — Ты так спокойно спрашиваешь, — брюнет смотрит в упор, а в глазах, где-то далеко, снова подступает бешеная злость. — Будто не ты оставил его. Ты знаешь, ты хоть знаешь, что он посвятил тебе целое гребаное письмо, кучу стихотворений, он на тебе повернулся!       — Чонгук. Это сложно.       — Что может быть сложного?! — младший подрывается с кровати, хватая за ворот Юнги, забывая о том, как чуть не пришиб брата. Мысли о Чимине. О слабом Чимине, который сжимал жалкий клочок бумаги в руке, пока он ему заливал порез спиртом.       В голове всплывают картинки: его лисенок и тот стих, потом ванна, потом таблетки... осколок в руке.       — Чонгук, ты можешь меня бить, сколько влезет, — шипит от боли Мин, но вырваться даже не пытается. — Только это ни разу не поможет Пак Чимину.       — Ты его сломал! — Чонгук отпускает брата резко, не собираясь снова бить, но заставляя помучаться от столкновения всем телом с жестким матрасом. Синяки дали о себе знать, а боль в голове, которая норовила взорвать бедный мозг мятного в любую секунду, с новой силой ударила по вискам дикой мигренью.       — Я видел его... Видел! И с ним было всё в порядке! — крикнул старший скорее от адских мук, связанных с его черепной коробкой, чем от злобы, которая копилась от действий Чонгука.       Юнги холодно, и этот холод очень хочется доставить по адресу и оцветастить лицо мелкого в фиолетово-багровый. Юнги очень холодно, но внезапно он чувствует толику тепла и покалывание на кончиках пальцев. Будто что-то останавливает его, чтобы не превратить всю эту ситуацию в крупномасштабную резню. Мятному кажется, что это Тэхен, но скорее всего это просто самовнушение. Ведь Мин не верит во всю эту потустороннюю хренотень.       — Нет! — кричит брюнет и бьет прикроватную тумбочку ногой, хотя хотел бы заехать ею брату, чтоб тот даже не смел говорить такое о Чимине, который точно уж не был даже приблизительно в состоянии «нормально».       — Чонгук, послушай... — Юнги приподнимается через силу, встает на свои ноги и медленно подходит к младшему на расстояние где-то сантиметра. — Это моя вина. Хорошо. Но у меня были причины.       — Причины уйти? Я всё прочел в том письме, ты просто исчез из его жизни, ничего толком не объяснив!       — У меня были причины.       — Какие же? — Чонгук дышит прямо в лицо старшему и сдерживает очередной порыв ненависти.       — Всё потому... — запинается старший и тупит взгляд, но снова чувствует какую-то моральную поддержку, которая действительно бралась как будто из ниоткуда. Юнги даже не мог поверить, что банальный сон мог настолько вдохновить его на подвиги не убивать всё, что движется.       — Что?! — слишком гневно кричит Чонгук, уже отчаявшись услышать какое-либо объяснение от своего сводного, который запнулся на начале предложения и не спешил продолжать его.       — Всё слишком запутано. Но я попробую объяснить. Ты помнишь аварию два года назад?       Чонгук жмурится, вспоминая удар по голове, его резко стиснуло в объятьях прошлого, выбивая из груди рваный выдох и такой же вдох. Ему не хочется ничего сейчас тормошить, потому что кроме той секунды, когда он чувствует, как его кости с хрустом ломает, а по виску стекает кровавая дорожка, попадая в глаза, он ни черта не помнит.       «Ты ведь знаешь, что должен сделать», — проносятся в голове слова Тэхена, и Юнги идет до конца.       — Чимин потерял семью в той аварии. Ты был с ним в одной машине, — чеканит на одном дыхании старший, видя, что добивает младшего, но ничего сделать не может. — Вы дружили уже долго, поэтому отец с удовольствием подобрал после курсов японского. С вами ехал тогда его брат, Тэхен, — старший видит, как паника охватывает Чонгука, как всё тело дрожит, а в глазах тухнет что-то похожее на надежду, что Юнги будет монстром. Обвинить кого-то легче, чем признать правду. — Ты просто предложил заехать за пиццей. Я ждал тебя и Чимина у нашего дома, но буквально в паре кварталов от него, вам на встречку выехала другая машина. Кроме тебя и Чимина — не выжил никто. А после наша мать забрала тебя в Сеул на время, а Чимин остался здесь, один, в Тэгу. И даже если бы он помнил меня и тебя, я посчитал, что лучше ему нас не видеть. Но это была ошибка. Родственники не приютили его, хоть здесь и жили его тетя с дядей.       — Он пытался топиться... Резал вены... Напивался... Курил... Твои слова не играют роли, — голос слишком тихий по сравнению с высокими нотами, которые брюнет брал в гневе. Он даже перестает обрабатывать сказанное братом после «Чимин потерял…», у него хаос из слов в голове, которые никак не получается воспринять и обосновать. Все буквы смешаны, как при начале игры в «Эрудит», однако, в целые слова не складывались фишки даже спустя минуту.       — Я пытался ему помочь. Вышло даже неплохо. Потом я просто ушел, — пожал плечами старший, будто про температуру на улице сказал. — Он стал ко мне привязываться, а я стал к нему, а мне это было не нужно. И ему тоже.       — Юнги, ты хоть слышишь себя? — Чонгук истерично смеется. — Такой бред! — он крутит у виска и продолжает смеяться, не веря во всё это ни на секунду.       — Однажды я назвал его Тэхеном. Это его брат, Чонгук. Тогда я понял, почему я к нему стал привязываться, — последние слова дались Юнги с трудом, а младший и вовсе попрощался с крышей, задыхаясь от бессмысленного смеха. — Я не мог. Не мог предать Тэхена, — смех стал еще ужаснее.       Только сейчас у Юнги щелкнул выключатель, и он понял, что его брат может слететь с катушек. Мятный обнимает Чонгука, пытаясь привести в чувства. Парень рыдает, постепенно осознавая, что его хёну врать незачем. В доказательство, ему показывают фотографии, которые были сделаны когда-то самим Юнги.       На выходе старший опирается виском о косяк и смотрит на Чонгука, который выглядит помято, но живо, продолжая рассказ о жизни Чимина по просьбе младшего:       — Он жил в детдоме всё то время. Когда ты вернулся в Тэгу, то я не стал говорить тебе обо всем, что произошло. Врач сказал, что чудо вообще, что ты говоришь и понимаешь, а твоя память дело десятое. Тогда я и подумал, что лучше тебе будет без воспоминаний. Я не искал Чимина, мы встретились случайно, а он меня не узнал. И тогда я подумал, что это шанс, что я могу хоть что-то изменить в его жизни. Я оплатил аренду того дома до конца его обучения в институте. Он, думаю, об этом всё же узнал.       — Да. Он живет там, где был твой прежний адрес.       — Чонгук.       Парень устало поднимает взгляд на старшего брата, натягивая на себя тонкую кожанку, оставленную здесь когда-то, и ждет, когда Юнги отойдет уже от выхода из квартиры.       — Он любил тебя.       — Что?       — Он ничего не помнит по другой причине. Это не повреждение мозга, как у тебя. Это из-за шока. Из-за психологической травмы. Но думаю, что подсознательно все также тянется к тебе, а я… я просто, возможно, напомнил ему брата.       — Но откуда…       — Как-то, на День Рождения Тэхена, Чимин немного выпил и признался, что неровно к тебе дышит. Не представляю, что будет, если всё же он вспомнит тебя и… меня? Возненавидит? Я бы так и поступил на его месте.       Младший вышел на лестничную площадку и прикрыл глаза.       Есть вещь, о которой не подозревал даже сам Чимин, думая о том, что у него забрали всё, чем он дорожил, в виде образа Мин Юнги. В его подсознании сохранились привычки Тэхена, которые когда-то перенял у того Юнги. А в Тэхене на тот момент отпечаталось слишком много самого мятного. Таким Чимин и запомнил брата — таким полухолодным, с редким сарказмом и блондинистыми волосами, в которые выкрасился Тэ ради Мина, чтобы быть с ним одинакового цвета. Поэтому Пак ошибочно стал видеть в Мин Юнги собственного брата. Мин и не знал, что это сломает Чимина и доведет до невозврата.

✗✗✗

      Проходит неделя и бесчувственный Чимин продолжает жить на таблетках и питаться только благодаря потугам Чонгука его накормить. Брюнет не знает, что делать. Пока не знает. Но всё решается за него, хоть и с опасностью для собственной жизни.       — Ты замерз, — качает головой брюнет и закутывает плотнее старшего в одеяло, который не выражает ни малейшего сопротивления и лежит бревном на кровати, пустым взглядом упершись в потолок.       — Это неважно, — даже вполне осознанно отвечает рыжий.       — Тебе больно? — Чонгук присаживается на колени рядом с кроватью и осторожно начинает перебирать родные волосы.       — Нет, — Чимин качает головой и правда, честно, уже совсем ничего не чувствует, но глаза от мягких прикосновений к волосам прикрывает и даже потихоньку засыпает.       Боль слишком долго травила, а таблетки убивали каждодневно в нем остатки эмоций. Он слишком был похожим на безвольную куклу, от чего брюнету становилось тошно и дико резало внутри по сердцу. Чонгук не знал, как залечить раны, когда рыжий настолько отстранился от реальности. Не знал, как отобрать таблетки, если без них он запирался показательно в ближайшей комнате и, находя что-либо режущее, принимался себя демонстративно калечить, доводя младшего до истерики и сорванной двери с петель.       — Чимин? — слишком тихое и размеренное дыхание в ответ. — Ты спишь, — Чонгук выдыхает и приподнимается, рассматривая слишком бледное лицо старшего.       Чон идет на кухню, варит себе какую-то абрикосовую кашку пятиминутку, от которой его выворачивает сразу, как только он ее съедает. Младшему плохо, и он сам бы не прочь напиться лекарств, но понимает, что должен сохранить самообладание. В глаза бьет из окна слишком резкий свет от солнца, которое близилось к горизонту, оповещая о конце еще одного дня.       Брюнет плетется из ванной комнаты к кровати обратно и смотрит на своего хёна, от вида которого сжимается сердце. В голове мутнеет, а по щеке катится соленая слеза и приземляется на щеку рыжего. Тот вздрагивает от резкого ощущения влаги на лице и приоткрывает свои глаза, видя чонгуковские прикрытые веки. Видит пластыри на лице, синяки под глазами и слишком худые щеки. Кажется, Чимин включился, пелена с глаз начала спадать, показывая без прикрас то, что он видел несколько часов назад, как дурацкую картинку в галерее биофутуризма. Очень отдаленную, до которой дотронуться нельзя, а теперь очень близкую, что можно самому разрисовать собственными фломастерами.       Просто темноволосый подменил в чиминовском найденном тайнике таблетки на «пустышки». Эффект от этих дурацких антидепрессантов стал спадать еще часом ранее, но рыжий ничего не заметил, что было Чонгуку на руку. Иначе сценарий по недосамоубийству повторился бы снова.       — Ч-Чонгук? — рыжий зовет младшего, начиная подозревать, что с ним что-то не так.       Кажется, брюнет слишком долго «умирал», пытаясь спасать всех вокруг. Его болевой точкой был этот рыжий лисенок с усталыми от жизни глазами. Но сейчас эта точка уже ничего не воспринимала, отключившись, как и сам младший, падая спиной на холодный пол и покрываясь морозящим кожу потом от переутомления.       — Чонгук! — кричит до смерти перепуганный старший, вскакивая быстро с постели, и начинает его трясти. — Чонгук, пожалуйста! — истерика подкатывает к горлу, а адреналин разливается по крови, блокируя остаточное действие антидепрессантов.       Он видел такое. Это было слишком знакомо. Чимину слишком знакомо то, что происходит.