Королевство у моря

      Кажется, что экзамены были очень давно, а не на прошлой неделе, но всё так глубоко вбито, что тело реагирует быстрее сознания. Я не слышу, я будто кожей ощущаю чьё-то присутствие в пустом коридоре Столпа. Или только кажется, что пустом — смотрю вверх, с тихим шелестом расправляя уши. Так и есть, я не один.       Хранители Столпов не издают звуков. Только если подойти совсем близко, можно ощутить что-то похожее на редкий глухой пульс, но даже его они умеют приглушать. Как и Носители — останавливать Зерно. Это не смерть, а вроде глубокого сна, пока ты неподвижен. И они оба недвижимы, смотрят на меня. Хранитель — шестью глазами и Искатель сквозь линзы маски.       — Шалость не удалась, — наконец, произносит он и похлопывает Хранителя по пластинам. — Спускаемся.       Если для всех простых смертных, даже Проповедников, Хранители — почти боги, вызывающий благоговейный трепет, то для Искателей — друзья. Почти родители. И пока я разглядываю Хранителя снизу-вверх, Искатель спрыгивает с его спины. Кататься на них, как на лошадях? Неслыханно!       Да и не лошади они. Как иногда зовут — твари Явления. Кристаллические, шестиногие, шестиглазые, как уродливые пауки с пастями монстров. Превосходящие людей во всём, даже в разуме. Жуткие до паралича. Те, что сопровождали Пророка и Повелителя Звёзд, служили им на руинах старого мира. И теперь служат Столпам.       — Здравствуй, Мастер.       Я всего раз в жизни слышал голос Хранителя до этого. Неестественный и нагоняющий ужас тем, что пасть закрыта, звук идёт как бы изнутри причудливо изогнутого блестящего тела.       — З-здравствуй, — еле выдавливаю из себя в ответ.       Губы плохо слушаются, и я совсем не знаю, куда смотреть. Собеседнику в глаза? А если их три пары и они по бокам широкой и длинной, как у ящерицы, головы?       Искатель ободряюще хлопает меня по плечу, едва не задев ушные перепонки.       — Хочешь немного прокатиться? Давай, залезай.       Сглатываю. Весь озноб от холода и мерзости, пока меня измерял и осматривал Конструктор, проходит. Теперь меня знобит скорее от ужаса, но в то же время хотя бы прикоснуться к Хранителю так хочется…       Смотрю на ладонь, поперёк которой взбухает и сочится кровью полоса. Каждая пластина-чешуйка на теле Хранителя — как лезвие. Для защиты? Красоты?       — Не хватайся, — Искатель легко бьёт меня по раненой ладони и обращается уже к Хранителю: — Подсади нас.       Легко, как будто привычно небрежно доверяет длинной тёмной верёвке, которая словно ниоткуда появилась — я не сразу понимаю, что это язык Хранителя. Который он использовал, как кнут в испытании Искателя, оставивший на его спине многослойные рубцы. И которым Хранитель бережно поднимает и сажает ученика на спину, выпускает, тянется ко мне.       Почти инстинктивно хочу отпихнуться, но язык слишком цепкий и горячий, почти твёрдый, как соединительные шланги бронезверей. Уцепиться не за что, я лишь нелепо взмахиваю руками, отрываясь от пола, предвкушая приземление очень ценными местами на острые грани чешуи.       Но нет, Хранитель осторожно пристраивает меня за Искателем, и пластины у него на спине плотно прижаты. Не порежешься, но лучше не ёрзать. Твёрже и неудобнее, чем в седле бронезверя, но что-то общее есть. Ищу, за что бы схватиться, но Искатель перехватывает мою руку и кладёт себе на талию.       — Вцепляйся как следует, с ветерком поскачем!       Успеваю только тихо вякнуть и послушаться. Не зря. Хранитель вперёд почти прыгает и несётся по коридору. Вниз. Глубже в недра Столпа. Хотя низ и верх я быстро теряю — Хранителю всё равно, стена, пол или потолок — он закладывает длинные спирали. Голова кругом идёт, я вжимаюсь в Искателя, не особо задумываясь, за что держится тот. Слышу, как в его груди словно что-то дрожит. Смех?       Наконец, Хранитель останавливается, резко, как перед пропастью. Впереди закрытая дверь. Меня мотает так, что чуть не падаю. Искатель, глубоко вздохнув, поясняет:       — Накатались. Слезай.       — Н-но…       Высота довольно приличная, чтобы прыгать — Хранитель в холке выше любого человека. Однако Искатель возражения игнорирует — хватает меня за руку, больно стиснув раненую ладонь, и спрыгивает, сдёргивая меня за собой. Приземляюсь немного неловко, ногу пронзает болью. Вроде не сломал… Искателю-то нипочём, в доспехе. Зерно на груди становится ещё горячее — и царапина на ладони затянулась, и нога начала лечиться. Пустяки, просто нервничаю.       Искатель похлопывает Хранителя по морде, как собственного бронезверя, и тот не только позволяет это, кажется, ему это нравится. Тряхнув головой, Хранитель переползает на стену, а оттуда — на потолок. Похоже, мы попрощались.       — Там комнаты Матерей, — поясняет мне Искатель, кивнув на дверь. — Надо кое-кого забрать.       Пахнет в узком коридоре невообразимо-приятно. Цветами, фруктами и ещё чем-то сладковато-терпким. Никого нет, но не тихо. Точнее, тихо для обычных людей, но я слышу присутствие десятков женщин. Но интересуют Искателя не совсем они:       — Юстас, послушаешь? Я не хочу стучаться в каждую комнату.       В голосе едва ощутимая неприязнь. Выдыхаю. Искатель всё же не одобряет пристрастий своего Охранника, хоть и мирится с ними. Я уверен, что тот солгал. Но как же рассказать… точно не сейчас. Хотя бы не раньше, чем я получу доспех.       Заправляю выбившиеся пряди, прислушиваюсь. Ничего сложного. Секс — процесс специфический и громкий. Озадаченно потираю щёку — не только Охранник здесь развлекается, судя по звукам, но ещё и Матери между собой. С чем-то очень твёрдым. Хлюпанье, смешки… нет, не это. Тяжёлое дыхание, шлепки, сдавленные стоны. Да, вот. Уверенно иду по коридору, пока не прикасаюсь пальцами к шестой двери слева.       — Здесь.       — Уверен? — Искатель уточняет, но это лишнее и почти оглушает.       Киваю, прижимая уши и набрасывая капюшон. Мы точно будем входить, а я не хочу, чтобы кто-то видел моё лицо. Искатель стучит в дверь. Никакого ответа, не считая женских смешков. Стучит ещё раз. То же самое, и пара грубых слов низким голосом Охранника. На третий раз Искатель уже не стучит. Он толкает дверь плечом. Да, она была заперта, но Носителю в доспехе это не препятствие.       Матери визжат так оглушительно, что я жмурюсь и отворачиваюсь — в голове как что-то взорвалось. Когда с трудом открываю глаза, девушки уже заползли в угол кровати, прикрывшись одеялом и плащами, а Охранник раздражённо пытается защёлкнуть доспех.       — Пошли, — Искатель сплёл руки на груди, и тон его голоса приказной.       В ответ Охранник только невнятно рычит и застёгивает плащ. Девушки теперь уже с любопытством разглядывают меня и Искателя. Молодые, симпатичные. И не те, которые встречали нас. Похоже, хоть какой-то вкус у Охранника всё же имеется. Плохо только, что я тоже в его вкусе. И хамства ему не занимать — приведя в порядок доспех и одежду, обувается и проходит мимо нас в коридор, не удостоив своих любовниц даже прощального жеста. Зато Искатель вежлив:       — Мои извинения, Матери.       Искренне. Слышал, что в Искатели Столп может призвать кого угодно. Как и в Чистильщики, и в Проповедники. Любой Носитель может оказаться в любой семье, но если Охранника где-то в свинарнике родили, то Искателя если не во дворце Советников, то уж точно где-то в поместье. Может, я и узнаю, чей он на самом деле сын — когда Столп призывает кого-то из аристократов, это не только не скрывают, но и почитают за честь. По мне же только скупо всплакнули сёстры — надеюсь, отцу хватило на них всех приданного. Ловлю себя на том, что не помню их имён. Это было так давно… а у Носителей нет и не может быть семьи. Но не у Конструкторов и Координаторов, конечно.       Охранник тащится вслед за мной и Искателем нарочно медленно. Я бы улыбнулся, но и так уже это делаю. Ослушаться приказа он всё-таки не может, а Искатель как будто изыскивает возможность ему насолить. И в то, что именно он «подкладывает свежую шлюху» Охраннику ну никак не верю. Нет в этом логики.       — О нет, — всё-таки подаёт признаки недовольства Охранник, когда мы останавливаемся перед одной из дверей почти в конце коридора. — Только не к ней.       Я не слышу ничего подозрительного. Там человек, да. Один. И то ли спит, то ли…       Очень стар. Точнее, стара. Я никогда раньше не видел таких пожилых Матерей. А что эта женщина — Мать, можно не сомневаться. Она полусидит в ворохе подушек — с прямой спиной, приподняв подбородок, одарив нас всех взглядом выцветших, но ясных глаз, как только мы входим.       — О, дети мои! — тянет сухонькие руки к Носителям. — Где же вас носило!       Искатель подходит к постели Матери, опускается на одно колено. Расщёлкивает маску, сдёргивает её вместе с подмасочником и утыкается лицом в покрывало.       — Мама, — тихо произносит, и седая женщина путает пальцы в его локонах.       — Иннос, сынок. Наконец-то ты приехал, порадовал старушку. И не один, — женщина переводит взгляд на Охранника, и голос её меняется. — Ты тоже сюда иди. Думаешь, если разожрался, как медведь перед спячкой, так я тебя не узнаю, Харам, горе ты моё?       — Ну Мам, — неожиданно как-то жалко вякает здоровенный Охранник. — Да я…       Но всё же следует примеру Искателя, оказывается, носящего такое странное и подходящее имя. Снимает маску, встряхивает головой. Сглатываю. Он страшен. Жёлтые круглые глаза, как у рептилии, с вертикальным зрачком и без нормальных век. Нет носа — только две изогнутые щели от скул по щекам и почти до губ. Хотя бы губы обычные, неловко искривившиеся в подобие улыбки, когда Охранник присаживается на край постели и наклоняется, чтобы Мать ему, как мальчишке, взъерошила чёрные, как смоль, отросшие в беспорядке волосы.       — А я знала, знала, что вы друг друга отыщете. Такое не забывается, да? Помню, как ты принёс Инноса, такую крошку ещё. Думала, прокляну тебя. Но ты его и пальцем не тронул. А этот, — Мать поглаживает по волосам теперь Искателя, — ещё и с постели только сползал, а уже рвался тебя искать. Сбегал два раза.       — Три, — тихо бурчит Искатель, по-прежнему пряча лицо в одеяле.       — Греховодники, — подытоживает Мать. — Довели до слёз старуху.       В самом деле утирает слезинку краешком покрывала. Мне неловко присутствовать здесь, как будто я свидетель семейной драмы. А так и есть, эта Мать, похоже, их обоих вырастила. Но они никак не ровесники — теперь ещё понятнее, когда он без маски, что Охранник намного старше меня и Искателя. И пытается возразить:       — Мы, знаешь ли…       Но затыкается тут же, как на него бросает уничтожающий взгляд Искатель. А мне уже жутко интересно, что же всё-таки их двоих связывает, о чём эта женщина говорит. Привёз в Столп «крошкой»? Может, Искатель его сын? Брат? Но больше ничего не выведать, наверное, Мать обращает внимание на меня:       — А это кто с вами, такой улыбчивый?       Я не чувствую издёвки в её голосе. Это как будто безобидная шутка. Больше того, Мать вложила в эти слова сопереживание. Она понимает мою боль. Видела десятки, если не сотню, таких же, как я. Болезненно-оскаленных, страдающих, умирающих или уже мёртвых. Так же, как она счастлива от того, что Носители приехали её навестить, так же у неё и болит сердце за меня. Чужого, изуродованного и обречённого.       — Я Юстас, Проповедник, — представляюсь как можно учтивее и чётче, не обращая внимания на боль.       — Роза, — представляется пожилая дама в ответ. — Счастливая Мать вот этих оболтусов. Ты путешествуешь с ними?       — Да, недавно, — киваю, — у меня ещё нет доспеха, и…       — …и хватит. Тебе трудно разговаривать. Иннос мне всё расскажет. А ты, — кивает Охраннику. — Принеси мне с кухни горячего супу. Слышала, у нас сегодня он с дичью.       Вежливо выгоняет и меня, и Охранника. Если мне хочется остаться, ещё пообщаться с этой радушной женщиной, то Харам выдыхает шумно, с облегчением. Он словно тяготится её присутствием, как будто что-то скрывает или чувствует вину. Вот уж не подумал бы, что ему ведом стыд.       — Пошли, — чуть не за шкирку меня выволакивает за собой в коридор, прижимает к стене, шипит: — Скажешь хоть кому-то, о смерти будешь умолять.       Быстро киваю, совершенно не соображая, о чём я могу рассказать и кому. Кажется, то, что я на Хранителе верхом катался, поинтереснее будет, чем то, что эти двое в одном Столпе выросли.       — Вот и хорошо, — Охранник смягчается, отстраняется, напоследок втянув мой запах — щели на лице раскрываются чёрными трещинами и вновь захлопываются.       Защёлкнув маску, Охранник прячет их и жёлтые глаза. Я этому только рад, но теперь точно знаю, что будет мне в кошмарах сниться. Это до тех пор, пока на собственную рожу в зеркало не гляну.       — Между нами ничего не было, запомнил? Ты ничего не слышал и не видел.       — Между нами или… — робко пытаюсь уточнить.       — Заткни уродливую пасть, пока я не заткнул её тебе хуем, — рычит Охранник.       Я быстро слушаюсь. Он может, причём прямо тут, учитывая то, от чего мы его с Искателем оторвали. Но похоже, просьба Матери всё же для него важнее прихотей — я едва поспеваю вослед.       Кухня недалеко, и божественные ароматы из неё доносятся куда раньше, чем мы туда попадаем. Я всегда любил помогать Матерям на кухне, и не только я — и сейчас тут стайка учеников, трудящихся над грудами овощей. При виде Охранника перестали двигать ножиками, зашушукались, и одна из Матерей на них тут же прикрикнула:       — Живее, чертенята, не видели Носителя никогда, что ли? А вам чего, Мастера?       — Суп для Матери Розы.       — И для меня, — набираюсь наглости.       — Да, конечно, конечно.       Мать суетится, чем-то громыхает в полумраке кухни и подаёт Охраннику глиняный горшочек, накрытый крышечкой, в полотенце.       — Вот, возьмите.       — Она просила мясной.       Понятное дело, что его нюху крышка не преграда.       — Ей нельзя жирное, Мастер!       — Она просила мясной, — неколебимо повторяет Охранник.       Его голос совершенно не угрожающий. Спокойный, ровный. Именно так общаются Чистильщики с простыми людьми. А потом недрогнувшей рукой воткнут клинок между глаз любому возразившему. И даже Мать это понимает:       — Хорошо, хорошо, сейчас.       Вертится, переливая суп, снова шикнув на зазевавшихся детей, но те не особо слушаются. Начинают поглядывать и в мою сторону, а овощи уже позабыты. Второй порцией Охранник остаётся доволен и забирает, а меня Мать зовёт к столу, наспех освобождённому от резаных овощей:       — Проходите, Мастер, не побрезгуйте.       Да как можно, если передо мной здоровенная миска мясного супа, золотистого от жирка и с плавающим по поверхности жареным луком? Зачерпываю ложкой варево, даже не поблагодарив. Сую в рот. Обжигает, но до чего вкусно!       Дети на меня больше не смотрят — кому-то досталось полотенцем по спине, кому-то по ушам, и пара нелестных слов. Ко мне же Мать благосклонна:       — Как здорово, что вы привезли столько еды. У нас будет столько кушаний к новогоднему столу. Вы на праздник останетесь?       Неопределённо пожимаю плечами. Я точно не знаю, какой сейчас день, и останемся мы или нет. Зато понятно, почему и ночью тут помощники — торопятся с подготовкой. Но всё, что меня сейчас заботит — не лопну ли я, если всё съем. А оставить в тарелке хоть капельку — уже преступление.       Впрочем, на него приходится идти — на моё плечо опускается тяжёлая рука в перчатке, сжимает. Охранник. Оборачиваюсь и предсказуемо слышу:       — Пойдём.       Живот сводит, ни одна ложка супа в него больше и так не влезет. Понятно, зачем мы и куда. Если Матери не успели удовлетворить эту сволочь, теперь мне отвечать. Глубоко вдыхаю. Будет больно, но только потому, что придётся открывать рот. Пока он открывается, до последнего буду это делать, хоть ножом челюсти разжимать.       — На примерку иди, — пихает меня Охранник в коридоре. — Знаешь, куда?       — На примерку чего? — туплю.       — Трусов в горох под твой доспех! Быстро давай!       — Так быстро? — недоумеваю.       — Конечно. Иннос расстарался, — Охранник слова ядовито цедит. — Его Хранитель слушается, а они и не такое могут.       И что это? Зависть? Ревность? Нет, всё совсем непонятно. Если бы так не болела голова, я мог бы всё обдумать и упорядочить, догадаться, как эти двое Носителей связаны и что вообще происходит. Но с болью Зерно не борется, а вот доспех — доспех должен её облегчить. Почистить меня, как следует и, что самое важное, защитить.       Но радуюсь я рано. Примерка — это только примерка, Конструктор в своей каморке прилаживает к опять раздетому и замерзающему мне то одну пластину, то другую, невнятно бормоча себе под нос и что-то помечая на светящемся экране на столе. Доспех ещё далёк от завершения, его части ещё не белые, а серо-стальные и тускло поблёскивающие. Даже у Охранников не совсем такой цвет. А отличается конструкции для разных Носителей только перчатками, хотя и те уже готовы — сидят на руках как влитые, и уже отломили мне пару отросших ногтей — так и должно быть, это я себя запустил. Немного утомляет отвечать на одни и те же вопросы Конструктора — удобно ли мне, не жмёт ли, не трёт. Если бы всё изнутри иглами было покрыто, я бы и не вякнул о переделке. Быстрее бы, быстрее. А так к телу прижималась даже не тончайшая ткань, а как будто чужая кожа, только нежнее и глаже, прохладнее. Это было немного… интимно, что ли. Как будто в постели с тобой юная и прекрасная девушка… хотя откуда мне знать, но фантазия именно это и подсказывала, поэтому тест пластин живота и бёдер удался у меня быстро. И если можно о доспех изнутри потереться, придержав пластину от раздвигания рукой, зачем вообще секс-то?       Но это я так думаю, выходя из каморки Конструктора, когда примерка закончена. А вот у Охранника, встретившего меня, совсем другое мнение на этот счёт. И его краткое, и теперь уже сладковато-похабное «пойдём» ничего хорошего не предвещает.